Москва (495) 507-8793 Не могу дозвониться

Манхэттен


Автор: Пассос Д.

Часть первая1

I. Паром у пристани2

Три дикие чайки кружатся надразбитыми ящиками, над апельсинными корками, над гнилыми кочнамикапусты, выглядывающими из-за расщепленных свай. Зеленые волныпенятся под круглым носом, паром тормозит течение, громыхает, глотаетвзволнованную воду, скользит, медленно входит в гнездо. Жужжатлебедки, грохочут цепи. Ворота распахиваются, шаркают ноги, мужчины иженщины жмутся в деревянном, пропахшем навозом туннеле, тиская итолкая друг друга, как яблоки под прессом.

Держа корзину, точноночную посудину, в отставленных руках, сиделка открыла дверь вбольшую, сухую, жаркую комнату с зелеными выцветшими стенами. Ввоздухе, пропитанном запахом спирта и йодоформа, дрожал мучительный,слабый, унылый крик. Он доносился из ряда корзин, висевших вдольстены. Поставив свою корзину на пол, поджав губы, сиделка заглянула внее. Новорожденный ребенок слабо копошился в вате, точно комокземляных червей.

На пароме пожилой мужчинаиграл на скрипке. У него было обезьянье лицо, стянутое все в однусторону, и он отбивал такт носком потрескавшегося лакового башмака.Бэд Корпнинг сидел на перилах спиной к реке и наблюдал за ним.Ветерок играл его волосами, выбившимися из-под тесной кепки, ихолодил потные виски. Его ноги были покрыты пузырями, усталостьдавила его свинцовой тяжестью, но когда паром отошел от берега,вздымая ленивые, лепечущие волны, он сразу ощутил какой-то теплый,пронизывающий трепет.

– Скажите-ка,приятель, как далеко от пристани до города? – спросил онмолодого человека в соломенной шляпе и полосатом галстуке, стоявшегорядом с ним.

Молодой человек перевелглаза с изношенных башмаков Бэда на красные кисти рук, свисавшие изпотертых рукавов куртки, потом на пергаментную, индюшечью шею ивстретил напряженный взгляд из-под изломанного козырька.

– Зависит оттого, в какое место города вам нужно.

– Мне нужно наБродвей,3в центр – туда, где можно достать работу.

– Пройдитеодин квартал на восток, сверните на Бродвей, прогуляйтесь как следует– может, что и найдете.

– Благодарювас, сэр. Так и сделаю.

Скрипач обходил толпу спротянутой шляпой, ветер развевал пряди седых волос на его жалкойплешивой голове. Бэд увидел склоненное к нему лицо; глаза, точно двечерные шпильки, пронизывали его.

– Нетничего, – сказал он грубо и отвернулся, глядя на реку,сверкавшую, как лезвие ножа.

Гнилые сваи гнездазатрещали, когда паром стукнулся о них; загрохотали цепи, и толпавынесла Бэда на берег. Он протиснулся между двумя вагонами с углем ивышел на пыльную улицу. Его колени дрожали. Он глубоко засунул руки вкарманы.

На улице стоялфургон-ресторан. Он неуклюже сел на вращающийся стул и долгопросматривал меню.

– Яичницу ичашку кофе.

– Перевернуть? –спросил рыжий буфетчик; он стоял за прилавком и вытирал передникоммясистые, веснушчатые руки.

Бэд Корпнинг вздрогнул ивыпрямился.

– Что?

– Я говорю –яйца перевернуть или вам простую глазунью?

– Да, конечно,переверните. – Бэд снова склонился над прилавком, обхвативголову руками.

– Видать,здорово устали, приятель, – сказал буфетчик, выпуская яйцав шипящий жир сковороды.

– Я нездешний. Сегодня утром я прошел пятнадцать миль.

Буфетчик свистнул сквозьзубы.

– Пришли вгород искать работу, а?

Бэд кивнул.

Буфетчик шлепнул шипящую,подрумяненную яичницу на тарелку и пододвинул ее Бэду вместе с хлебоми маслом.

– Я вамкое-что посоветую, приятель. Совет даровой. Побрейтесь-ка,постригитесь и стряхните солому с платья, раньше чем отправитесьискать работу. Легче найдете. Тут с этим очень считаются.

– Я хорошийработник, – промычал Бэд с набитым ртом.

– Да я такпросто, – сказал рыжий буфетчик и отвернулся к плите.

Когда Эд Тэтчерподнимался по мраморной больничной лестнице, он весь дрожал. Запахлекарств перехватил ему дыханье. Женщина с накрахмаленным лицомсмотрела на него из-за конторки. Он постарался придать своему голосутвердость.

– Скажите,пожалуйста, как чувствует себя миссис Тэтчер?

– Поднимитесьнаверх.

– А все либлагополучно, мисс?

– Все узнаетеу сиделки. Лестница налево, третий этаж, родильная палата.

Эд Тэтчер держал букетцветов, завернутый в зеленую восковую бумагу. Широкие ступенькиуходили у него из-под ног, он стукался носками сапог о медные палки,стягивавшие фибровую дорожку.1Где-то захлопнулась дверь и оборвала придушенный крик. Он остановилпроходившую сиделку.

– Я хотел бывидеть миссис Тэтчер.

– Идите, есливы знаете, где она.

– Ее куда-топеренесли.

– Тогдаспросите у конторки в конце приемной.

Он закусил похолодевшиегубы. В конце приемной краснолицая женщина смотрела на него,улыбаясь.

– Всепрекрасно. Вы – счастливый отец прелестной девочки.

– Видите ли,это наш первый ребенок, а Сузи такая хрупкая… –пролепетал он, моргая.

– О, японимаю, вы волнуетесь… Можете войти и побеседовать с ней,когда она проснется. Младенец родился два часа тому назад. Только неутомляйте роженицу.

Эд Тэтчер был маленькийчеловек с двумя светлыми пучками усов, с водянистыми серыми глазами.Он схватил руку сиделки и потряс ее, обнажая в улыбке неровные желтыезубы.

– Понимаете,первый ребенок…

– Поздравляю, –сказала сиделка.

Ряды кроватей в желтомсвете газа, тяжелый запах сбившихся простынь, лица – толстые,тонкие, желтые, белые. Вот она. Желтые волосы Сузи лежали прядямивокруг маленького, бледного личика, казавшегося сморщенным. Онразвернул розы и положил их на ночной столик. Он посмотрел в окно, иему показалось, что он смотрит в воду. Деревья в садике были окутаныголубой паутиной. На авеню вспыхивали фонари, заливая зеленым сияниемкирпично-красные массивы домов; желоба и трубы врезались в небо,багровое, как мясо. Синие веки приподнялись.

– Это ты, Эд?…К чему это, Эд? Как ты расточителен.

– Не могудержаться, дорогая, – ты их так любишь.

Сиделка возилась укровати.

– Можнопосмотреть на малютку, мисс?

Сиделка кивнула. У неебыли впалые щеки, серое лицо и сжатые губы.

– Я ненавижуее, – прошептала Сузи. – Она меня раздражает,эта женщина. Скверная старая дева!

– Не обращайвнимания, дорогая, потерпи еще день-два.

Сузи закрыла глаза.

– Ты все ещехочешь назвать ее Эллен?

Сиделка принесла корзинкуи поставила ее на кровать около Сузи.

– Какаяпрелесть! – воскликнул Эд. – Смотри – онадышит. Они намазали ее маслом.

Он помог женеприподняться на локте; желтая прядь ее волос распустилась, упала наего руку.

– Как выотличаете их, нянюшка?

– Бывает, чтои не отличаем, – ответила сиделка, растягивая рот вулыбку.

Сузи жалобно посмотрелана крошечное багровое личико.

– Вы уверены,что это моя?

– Конечно.

– Но ведь наней нет никакой отметки.

– Я потомотмечу.

– Но моя былачерноволосая! – Сузи упала на подушку, задыхаясь.

– У нее чудныйсветлый пушок, того же цвета, что ваши волосы.

Сузи подняла руки надголовой и пронзительно закричала:

– Это не моя,не моя! Уберите ее… Эта женщина украла моего ребенка!

– Дорогая,ради Бога. Дорогая, ради Бога. – Он попробовал натянуть нанее одеяло.

– Скверно, –сказала сиделка, спокойно забирая корзинку. – Надо будетдать ей успокоительное.

Сузи сидела на кровати,выпрямившись.

– Уберитеее! – закричала она и забилась в истерике.

– О Господи! –крикнул Эд Тэтчер, ломая руки.

– Вы лучшеуходите, мистер Тэтчер. Она успокоится сразу, как только вы уйдете. Япоставлю розы в воду.

На лестнице он поравнялсяс толстым мужчиной, который медленно спускался вниз, потирая руки. Ихвзгляды встретились.

– Все впорядке? – спросил толстый мужчина.

– Да,кажется, – слабо сказал Тэтчер.

Толстый мужчинаповернулся к нему; в его хриплом голосе булькала радость.

– Поздравьтеменя, поздравьте меня! Моя жена родила мальчика.

Тэтчер пожал его пухлуюмаленькую руку.

– А у менядевочка, – робко сказал он.

– Пять летподряд каждый год по девочке, а теперь, представьте себе, мальчик.

– Да, –сказал Эд Тэтчер, – это великий день.

– Вы неоткажетесь, сэр, выпить со мной по этому поводу? Позвольте пригласитьвас.

– Судовольствием.

На углу Третьей авенюхлопали решетчатые двери бара. Аккуратно вытерев ноги, они прошли взаднюю комнату.

– Ах, –сказал толстый мужчина (по-видимому, немец), усаживаясь за изрезанныйкоричневый стол, – семейная жизнь причиняет многобеспокойств.

– Совершенноверно, сэр. Это мой первый ребенок.

– Угодно вампива?

– Пожалуйста,мне все равно.

– Две бутылки«кульмбахского» – моего родного.

Хлопнули пробки, иокрашенная сепией пена поднялась в стаканах.

– За нашиуспехи… Прозит! – сказал немец и поднял свойстакан. Он отер пену с усов и ударил по столу розовым кулаком. –Не сочтите за нескромность, мистер…

– Меня зовутТэтчер.

– Не сочтитеза нескромность, мистер Тэтчер, если я полюбопытствую – каковаваша профессия?

– Счетовод.Надеюсь в скором времени стать главным счетоводом.

– А я владелецтипографии, и зовут меня Зухер, Марк Антоний Зухер.

– Оченьприятно, мистер Зухер.

Они пожали друг другуруки над столом между бутылками.

– Главныесчетоводы зарабатывают много денег, – сказал мистер Зухер.

– Мне нужномного денег – для моей девочки.

– Детипоглощают много денег, – заметил мистер Зухер густымбасом.

– Разрешитеугостить вас бутылочкой, – сказал Тэтчер, высчитывая,сколько у него денег в кармане.

«Бедняжка Сузи былабы недовольна, если б узнала, что я пью в таком кабаке. Ну, ничего,только один раз; и я учусь, учусь законам отцовства».

– Чем больше,тем веселее, – сказал мистер Зухер. – Да, яговорю, дети поглощают много денег… Ничего не делают –только едят и изнашивают платье. Когда я поставлю свое дело на ноги…Ах! Так все это трудно – закладные заедают, денег занять негде,заработная плата растет, а тут еще эти сумасшедшие социалисты с ихпрофессиональными союзами, бродяги…

– Ну ничего,мистер Зухер.

Мистер Зухер выжал пенуиз усов большим и указательным пальцами.

– Верно, ведьне каждый же день рождается мальчик, мистер Тэтчер.

– Или девочка,мистер Зухер.

Бармен принес ещенесколько бутылок, вытер стол и остановился неподалеку,прислушиваясь; полотенце болталось на сгибе его красной руки.

– И я надеюсь,что, когда мой сын будет вспрыскивать рождение своего сына, он будетпить шампанское. Да, вот такие-то дела…

– Я бы хотел,чтобы моя девочка была скромной и тихой – не то что нынешниебарышни; они только и думают, что о тряпках, кружевах, да шелковыхчулочках. А я к тому времени уйду со службы, обзаведусь домиком наГудзоне,1буду по вечерам копаться в саду… У меня есть знакомые –они ушли на покой с тремя тысячами в год. Копить надо – в этомвесь секрет.

– Никакогосмысла нет копить, – сказал бармен. – Я десятьлет копил, а банк возьми и лопни. Только чековая книжка мне иосталась. Надо завести знакомства на бирже и воспользоватьсяподходящим случаем – это единственный шанс.

– Так ведь эточистейший азарт, – ответил Тэтчер.

– А вы чтодумали, сэр? Азарт и есть, – сказал бармен и пошел кстойке, помахивая двумя пустыми бутылками.

– Азарт! Но онправ, – сказал мистер Зухер, глядя в свой стаканстеклянными, задумчивыми глазами. – Честолюбивый человекдолжен ловить шанс. Честолюбие погнало меня сюда из Франкфурта, когдамне было двенадцать лет. А теперь у меня есть сын, и он будетработать… Я назову его Вильгельмом, в честь нашего великогокайзера.1

– А моя дочкабудет Эллен, как моя мать. – Глаза Эда Тэтчера налилисьслезами.

Мистер Зухер встал.

– Ну, досвиданья, мистер Тэтчер. Очень приятно было познакомиться. Мне порадомой, к моим девочкам.

Тэтчер еще раз пожалпухлую руку. Теплые, нежные мысли о материнстве и отцовстве, обименинных тортах и Рождестве проносились в его голове; сквозь пенную,окрашенную сепией пелену он смотрел, как мистер Зухер выходил избара. Вдруг он протянул руки. «Бедняжка Сузи была бынедовольна, если бы узнала, что я здесь… Все для нее и длямалютки!»

– А платитькто будет? – рявкнул бармен, когда он дошел до дверей.

– Разве тот незаплатил?

– Черта с два!

– Да ведь ону-угощал меня…

Бармен расхохотался,загребая деньги красной ладонью. «Он копит – видно, он вэто дело все-таки верит».

Маленький, бородатый,кривоногий человек в котелке шел по Аллен-стрит,2по исполосованному солнцем переходу, увешанному небесно-голубыми,багрово-красными и горчично-желтыми одеялами, уставленномуподержанной дубовой мебелью. Сложив холодные руки за спиной, надфалдами сюртука, он пробирался между ящиками и снующими детьми. Онкусал губы и то сплетал, то расплетал пальцы. Он шел не слышадетского крика и убийственного грохота воздушных поездов3над его головой, не чувствуя тошнотворного, сладкого, одуряющегозапаха скученных жилищ.

У желтой двериаптекарского магазина на углу Канала4он остановился и уставился невидящим взглядом на зеленую рекламу. Наней было изображено солидное, чисто выбритое, почтенное лицо сдугообразными бровями и пушистыми, аккуратно подстриженными усами –лицо человека, у которого есть деньги в банке; оно торжественновозвышалось над стоячим воротником с отогнутыми уголками и широким,просторным черным галстуком. Под ним конторским почерком быловыведено: «Кинг С. Жиллет».5Сверху красовался девиз: «Не точить, не править».Бородатый человек сдвинул котелок с потного лба на затылок и долгоглядел в гордые, многодолларовые глаза Кинга С. Жиллета. Потом онстиснул кулаки, расправил плечи и вошел в аптекарский магазин.

Жены и дочерей не былодома. Он согрел чашку воды на газовой плите. Ножницами, найденными накамине, отрезал длинные коричневые пряди бороды. Потом стал оченьосторожно бриться новой, никелевой, сверкающей безопасной бритвой. Онстоял перед тусклым зеркалом и, дрожа, поглаживал пальцами своигладкие белые щеки. Подстригая усы, он услышал за своей спиной шум.Он повернул к вошедшим свое лицо – гладкое, как лицо Кинга С.Жиллета, лицо с многодолларовой улыбкой. У двух девочек глаза вылезлииз орбит.

– Мама…Посмотри на папу! – закричала старшая.

Жена ввалилась в комнату,как корзина с бельем, и закрыла передником лицо.

– Ой! Ой! –завыла она, покачиваясь.

– В чем дело?Тебе не нравится? – Он зашагал по комнате, размахиваясияющей безопасной бритвой и нежно поглаживая пальцами свой гладкийподбородок.

II. Столица

Были Вавилон и Ниневия1– они были построены из кирпича. Афины – золото-мраморныеколонны. Рим – широкие гранитные арки. В Константинополеминареты горят вокруг Золотого Рога,2точно огромные канделябры… Сталь, стекло, черепица, цемент –из них будут строиться небоскребы. Скученные на узком островемиллионноокон-ные здания будут, сверкая, вздыматься – пирамиданад пирамидой, – подобно белым грядам облаков надгрозовыми тучами.

Когда дверь комнатызакрылась за Эдом Тэтчером, он почувствовал себя одиноким, полнымщекочущего беспокойства. Если бы только Сузи была здесь, он рассказалбы ей, как он станет зарабатывать, как он будет еженедельнооткладывать на книжку десять долларов для маленькой Эллен; этосоставит пятьсот двадцать долларов в год… Через десять летнаберется, не считая процентов, пять тысяч долларов с лишним. Надоеще считать проценты на проценты с пятисот двадцати долларов –четыре годовых. Он возбужденно шагал по крохотной комнате. Газовыйрожок уютно, по-кошачьи мурлыкал. Его взгляд упал на заголовокгазеты, лежавшей на полу около угольной корзинки. Он уронил ее, когдапобежал за каретой, чтобы отвезти Сузи в больницу.

Принят билль, ставящий Нью-Йоркна второе место среди мировых столиц…3

Тяжело дыша, он сложилгазету и положил ее на стол. Вторая мировая столица. А отец хотел,чтобы я оставался в его глупом москательном складе4в Онтеоре; так бы и было, если бы не Сузи… «Джентльмены,сегодня, когда вы предлагаете мне войти младшим компаньоном в вашуфирму, я хочу представить вам девочку мою дорогую, жену то есть. Ей яобязан всем».

Он поклонился камину, ифалды его визитки смахнули фарфоровую статуэтку с консоли возлекнижной полки. Он слегка прищелкнул языком и нагнулся, чтобы поднятьее. Голова голубой фарфоровой девочки была отбита. А бедняжка Сузитак любит безделушки. «Лучше пойду спать».

Он распахнул окно ивысунулся. В конце улицы с грохотом промчался поезд надземки. Струядыма едко защекотала в носу. Он долго стоял у окна, глядя на улицу.Вторая столица мира. В кирпичных домах, в тусклом свете фонарей, вголосах мальчишек, ссорившихся на ступеньках дома напротив, в мерной,твердой поступи полисмена он чувствовал размеренный марш –словно солдаты шли по мостовой, словно колесный пароход поднимался поГудзону, словно торжественная процессия направлялась по длиннымулицам к какому-то зданию – белому, высокому, многоколонному,величественному. Столица.

Вдруг с улицы послышалсятопот. Кто-то крикнул, задыхаясь:

– Пожар!

– Где?

Мальчуганы сорвались соступеней напротив. Тэтчер вернулся в комнату. Было невыносимо душно.Его тянуло выйти. Надо лечь спать. С улицы доносился лихорадочныйстук копыт и бешеный звон пожарной машины. Только взглянуть. Онсбежал вниз со шляпой в руке.

– Где горит?

– В соседнемквартале.

– Жилой дом.

Горел шестиэтажный дом сузкими окнами. Уже поставили выдвижную лестницу. Коричневый дым,кое-где пронизанный искрами, валил из нижних окон. Три полисменамахали дубинками, оттесняя толпу к ступеням и решеткам на другуюсторону улицы. На узком пространстве мостовой пожарная машина икрасный насос сверкали медью. Толпа молча смотрела на верхние окна,где двигались тени и изредка вспыхивал огонь. Тонкий столб пламенивстал над домом, как римская свеча.2

– Двор какколодец! – прошептал кто-то на ухо Тэтчеру.

Порыв ветра наполнилулицу дымом и запахом горелых тряпок. Тэтчеру внезапно стало дурно.Когда дым рассеялся, он увидел несколько человек, свисавших гроздьямис подоконников. Пожарные помогали женщинам сползать по лестнице.Пламя над домом вспыхнуло ярче. Что-то черное упало из окна и лежалона тротуаре, визжа. Полисмены оттесняли толпу в соседний квартал.Прибыло еще несколько пожарных машин.

– Пять частейвызвали, – сказал кто-то. – Что вы на этоскажете? Все жильцы двух верхних этажей попались, как в мышеловку.Наверно, поджог. Какой-нибудь проклятый поджигатель…

Молодой человек сидел,скорчившись, на тротуаре под газовым фонарем. Тэтчер опустился возленего – его протолкнула вперед напиравшая сзади толпа.

– Онитальянец.

– Жена его вэтом доме.

– Фараоны егоне пускают.

– А он им неможет объяснить. Он не говорит по-английски.

На итальянце были голубыеподтяжки, связанные на спине веревкой. Его спина содрогалась, и онвремя от времени бормотал какие-то слова, которых никто не понимал.

Тэтчер выбрался из толпы.На углу какой-то человек разглядывал пожарный сигнал. Проходя мимо,Тэтчер почуял запах керосина, исходивший от его платья. Человек,улыбаясь, заглянул ему в лицо. У него были бледные, дряблые щеки иглаза навыкате. У Тэтчера внезапно похолодели руки и ноги.Поджигатель. Вот так они и бродят и подстерегают! Об этом пишут вгазетах. Он быстро пошел домой, вбежал по лестнице и запер дверь.Комната была спокойная и пустая. Он забыл, что Сузи не ждет его. Онначал раздеваться. Он не мог забыть запах керосина, которым пахлоплатье того человека.

Мистер Перри сбивалтросточкой головки репейника. Агент по продаже недвижимого имуществапевучим голосом излагал свои доводы:

– Не станускрывать, мистер Перри, что такой удобный случай обидно было быупустить. Вы знаете старую пословицу, сэр: «удача не частостучится к молодым людям». Через шесть месяцев – могу вамгарантировать – эти участки удвоятся в цене. Теперь, когда мыявляемся частью Нью-Йорка, второго города в мире, сэр, вы не должнызабывать, что… Придет время – я уверен, что мы обадоживем до него, – когда мосты один за другим скуютИст-ривер, соединив Лонг-Айленд и Манхэттен в одно целое; когда Квинсбудет таким же центром, таким же сердцем великой столицы, какимтеперь является Астор-сквер.1

– Знаю, знаю,но я ищу что-нибудь абсолютно верное. Кроме того, я хочу строиться.Моя жена была нездорова последние несколько лет.

– Но что можетбыть вернее моего предложения? Обратите внимание, мистер Перри, что ясебе в убыток даю вам один из самых больших и надежных земельныхучастков. Я даю вам, кроме того, удобство, комфорт, роскошь. Нас,мистер Перри, помимо нашей воли увлекает мощная волна прогресса. Мыстоим на пороге великих событий. Все изобретения – телефон,электричество, стальные мосты, механическая тяга – все этооткрывает широчайшие перспективы, и мы должны быть впереди, в первыхрядах прогресса. Господи, да разве все перескажешь?

Вороша тростью сухуютраву и репейник, мистер Перри шевельнул какой-то предмет. Оннагнулся и поднял треугольный череп с парой загнутых спиралью рогов.

– Чертвозьми! – проговорил он. – Замечательный былбаран.

Одурев от запаха мыльногопорошка, вежеталя2и паленых волос, отягчавшего спертый воздух парикмахерской, Бэдсидел, склонив голову, свесив красные руки между колен.

– Следующий.

– А? Что? Ах,да! Побрейте и постригите.

Пухлые руки парикмахераворошили его волосы, ножницы шмелем жужжали над ухом. Его глазаслипались; он заставлял себя открыть их, пытался преодолеть сон. Украя полосатой простыни, усыпанной светлыми волосами, он виделстриженую круглую голову негритенка, чистившего его башмаки.

– Да-с, сэр, –пробасил сосед. – Пришла пора демократической партииначать…

– Шею побритьприкажете? – Лунное, лоснящееся лицо парикмахерасклонилось над ним.

Он кивнул.

– Шампунь?

– Нет.

Когда парикмахер откинулспинку кресла, чтобы приступить к бритью, клиент вытянул шею, точночерепаха, перевернутая на спину. Мыльная пена расползлась по еголицу, щекоча ноздри, забиваясь в уши. Он утопал в перинах мыльнойпены, синей пены, черной, прорезанной далеким блеском бритвы, блескоммотыги сквозь сине-черные пенные облака. Старик, распростертыйнавзничь в картофельном поле, борода, вздернутая кверху, пенно-белая,полная крови. Носки, полные крови от волдырей на пятках. Рукистиснуты, холодные и красные, точно руки мертвеца под саваном. «Дайтемне встать…» Он открыл глаза. Пухлые пальцы трогали егоподбородок. Он уставился глазами в потолок, где черные мухи описываливосьмерки вокруг фонаря из красной гофрированной бумаги. Язык во ртуказался сухим кожаным ремнем. Парикмахер снова поднял кресло. Бэд,мигая, посмотрел вокруг.

– Сорок центови пятак за чистку обуви.

Признался в убийстве увечнойматери…

– Вы разрешитемне посидеть у вас и прочесть газету? – услышал он свойголос, вползавший в его уши, полные гула.

– Пожалуйста.

Сторонники Паркера1защищают…

Черные строки прыгаютперед глазами.

Русские… Толпа забросалакамнями… (от нашего специального корреспондента, Трентон,Нью-Джерси).

Натан Сиббетс,2четырнадцати лет от роду, сегодня, после двухнедельного упорногозапирательства, сознался наконец, что он убил свою престарелуюувечную мать, Ханну Сиббетс. Причиной убийства была ссора.Преступление было совершено в доме Сиббетсов на Джэкоб-Крик, в шестимилях от города. Сегодня вечером он заключен в тюрьму. Дело переданов суд присяжных.

Помощь Порт-Артуру на глазах унеприятеля…3Миссис Рикс потеряла прах мужа.

«Во вторник 24-го мая,около половины десятого, – показал убийца, – явернулся домой и поднялся наверх, чтобы лечь спать. Только я началзасыпать, как мать пришла наверх и сказала, чтобы я вставал, а если яне встану, то она сбросит меня с лестницы. Она схватила меня, чтобысбросить меня с лестницы. Я первый толкнул ее, и она упала слестницы. Я спустился вниз и увидел, что она сломала себе шею.Увидев, что она мертва, я выпрямил ей шею и прикрыл ее простыней,взятой с моей постели».

Бэд аккуратно складываетгазету, кладет ее на стул и выходит из парикмахерской. На улицевоздух пахнет толпой, полон шума и солнечного света. Иголка в стогесена…

– Вот мнедвадцать пять лет, – бормочет он вслух. – Амальчишке четырнадцать, подумайте…

Он шагает быстрее погудящим тротуарам. Сквозь стропила воздушной дороги солнце льет насинюю улицу теплые переливчатые желтые полосы. Иголка в стоге сена.

Эд Тэтчер сидел,сгорбившись над роялем, наигрывая «Парад москитов».Воскресное послеполуденное солнце прорывало пыльным потоком тяжелыекружевные занавеси окна, барахталось в красных розах ковра, заполнялогостиную светлыми пятнами и бликами. Сузи Тэтчер неподвижно сидела уокна, наблюдая за Эдом слишком синими для ее болезненного лицаглазами. Между ними, осторожно ступая среди роз по солнечному полюковра, танцевала малютка Эллен. Две маленькие ручки приподымалискладки розового плиссированного платья; и время от временивзволнованный детский голосок восклицал:

– Мама, следиза моим выражением!

– Посмотри нанее, – сказал Тэтчер, продолжая играть, – онанастоящая маленькая балерина.

Воскресная газета упаласо стола и рассыпалась. Эллен, танцуя, наступила на листы, разрываяих своими проворными маленькими ножками.

– Не делайэтого, Эллен, дорогая! – простонала Сузи с розовогоплюшевого кресла.

– Но, мама,ведь я танцую.

– Не делайэтого, раз тебе мама говорит!

Эд Тэтчер заигралбаркаролу.

Эллен танцевалабаркаролу, взмахивая в такт ручками, разрывая ножками газету.

– Ради Бога,Эд, убери девочку, она рвет газету.

Он взял замирающийаккорд.

– Милочка, тыне должна этого делать. Папочка еще не дочитал ее.

Эллен продолжалатанцевать.

Тэтчер бросился к ней ипосадил барахтающуюся, смеющуюся девочку к себе на колени.

– Эллен, тыдолжна слушаться, когда мама говорит с тобой. И не надо портить вещи,дорогая. Изготовить бумагу для этой газеты стоило денег, людитрудились над ней, а папочка ходил покупать ее и еще не дочитал.Понимаешь, Элли? Нам нужно созидание, а не разрушение.

Он вновь сел забаркаролу, а Эллен продолжала танцевать, осторожно ступая среди розпо солнечному полю ковра.

Шесть человек сидели застолом в кафе и наскоро закусывали, сдвинув шляпы на затылок.

– Чертпобери! – воскликнул молодой человек в конце стола; ондержал в одной руке газету и чашку кофе в другой. – Воттак штука!

– Какаяштука? – проворчал длиннолицый человек с зубочисткой ворту.

– «Огромнаязмея на Пятой авеню.1Сегодня утром, в половине двенадцатого, дамы с визгом разбежались повсем направлениям, когда большая змея выползла из каменной стеныводокачки на Пятой авеню и стала переползать тротуар…»

– Утка!

– Это ещечто! – вставил старик. – Когда я был мальчиком,мы охотились на бекасов в Бруклине…2

– Ах, Божемой! Уже четверть девятого, – пробормотал молодой человек,складывая газету.

Он выбежал наГудзон-стрит. Улица была полна спешащих людей. Скрежетали подковылохматых ломовых лошадей, скрипели колеса грузовых фургонов, сливаясьв оглушительный грохот и наполняя воздух едкой пылью. Девушка вшляпке с цветами, с большим голубым бантом у острого подбородка,ожидала его в дверях товарного склада «М. Сюлливан и K°».Молодой человек почувствовал, как внутри у него все забурлило, точнов откупоренной бутылке.

– Хелло,Эмили!.. Знаете, Эмили, я получил прибавку.

– Вы сегодняочень опоздали.

– Честноеслово, я получил прибавку на два доллара.

Она дернула подбородкомсначала в одну сторону, потом в другую.

– Подумаешь!

– А помните,что вы обещали мне? Если я получу прибавку, то…

Она взглянула на него ихихикнула.

– Это ещетолько начало.

– Подумаешь!Пятнадцать долларов в неделю.

– Помилуйте,ведь это шестьдесят долларов в месяц. А я еще вдобавок изучаюторговлю, по импорту работать буду.

– Глупыш, выопоздаете. – Она вдруг повернулась и побежала по грязнойлестнице; ее широкая юбка колоколом колыхалась из стороны в сторону.

– Господи! Яненавижу ее. Я ненавижу ее. – Смахивая слезы, которые жглиему глаза, он быстро пошел вниз по Гудзон-стрит в контору «Уинкли Джюлик. Вест-индский импорт».

Палуба на носу околобрашпиля была теплая и солоновато-сырая. Они лежали в грязныхкуртках, растянувшись бок о бок, и лениво перебрасывались словами. Вих ушах не проходило шипенье воды; пароход грузно расталкивал широкуютравянисто-серую зыбь Гольфстрима.

– J'te dis,mon vieux, moi j'foux l'camp à New-York…1Как только мы бросим якорь, я сразу сойду на берег и останусь там. Сменя довольно этой собачьей жизни.

У юнги были светлыеволосы и овальное румяное лицо. Недокуренная папироса выпала у негоизо рта.

– Merde!2– Он потянулся за ней, но она скатилась в желоб для стока воды.

– Брось, уменя их много, – проговорил другой парень; он лежал наживоте и болтал в воздухе грязными ногами. – Консулотправит тебя обратно на пароход.

– Ему непоймать меня.

– А воинскаяповинность?

– К дьяволуее! И Францию туда же.

– Хочешь статьамериканским гражданином?

– Почему нет?Каждый человек имеет право выбирать себе родину.

Второй мальчик задумчивопотер нос кулаком и, вздохнув, медленно свистнул.

– Ты умныймалый, Эмиль, – сказал он.

– Слушай,Конго. Почему бы тебе не сойти вместе со мной? Неужели ты собираешьсявсю жизнь выгребать лопатой разную дрянь из корабельной кухни?

Конго перевернулся, сел,скрестив ноги, и почесал голову, густо обросшую курчавыми чернымиволосами.

– Сколькостоит женщина в Нью-Йорке?

– Не знаю.Думаю, что дорого… Я не для того схожу на берег, чтобываландаться. Я буду искать работу. Неужели ты ни о чем не можешьдумать, кроме женщин?

– А почему бынет? – проговорил Конго и снова растянулся на палубе,спрятав грязное, смуглое лицо в скрещенные руки.

– Я бы хотелчего-нибудь добиться. Это моя мечта. Европа прогнила и воняет. А вАмерике молодой человек может выдвинуться. Происхождение роли неиграет, образование не имеет значения. Все дело в том, чтобывыдвинуться.

– А что, еслибы вот тут, на палубе, появилась красивая, пылкая женщина? Ты бы ееполюбил?

– Когда мыразбогатеем, у нас будет масса всего.

– А в Америкеесть воинская повинность?

– К чему им?Их интересуют только деньги. Они не хотят воевать – они хотятторговать.

Конго ничего не ответил.

Юнга лежал на спине,глядя в облака. Они плыли с запада – большие здания сколоннами, сквозь которые прорывалось солнце, яркое и белое, какфольга. Он шел по высоким, белым, многоколонным улицам, в сюртуке ивысоком белом воротничке он всходил по фольговым ступеням, широким,чисто вымытым; он проходил голубыми порталами в пестрые мраморныезалы, где на длинных фольговых столах звенели и шуршали деньги –банкноты, серебро, золото.

– Merde,v'là l'heure!1– Двойные удары колокола донеслись к ним из вороньего гнезда. –Так не забудь, Конго, в первый же вечер, как мы сойдем на берег… –Он издал булькающий звук.

– Я спал. Мнеснилась маленькая блондинка. Я бы ее имел, если бы ты не разбудилменя. – Юнга ворча поднялся и несколько секунд смотрел назапад, где вода тонкой волнистой чертой упиралась в небо, твердое ирезкое, как никель. Потом он пригнул голову Конго к палубе и побежална корму; деревянные башмаки хлопали, спадая с его босых пяток.

Жаркая июньская субботаволочилась по Сто десятой улице. Сузи Тэтчер лежала в постели,вытянув на одеяле синие, костлявые руки. Из-за тонкой перегородкидолетали голоса. Молодая женщина кричала гнусаво:

– Говорю вам,мама, я не вернусь к нему!

Потом раздалсяукоризненный голос старой еврейки:

– Но, Роза,семейная жизнь это не только пиво и кегельбан. Жена должнаповиноваться мужу и работать на него.

– Не хочу, немогу! Я не хочу возвращаться к этому грязному скоту.

Сузи присела на кровати,но ей не удалось услышать, что ответила старуха.

– Я больше нееврейка! – внезапно взвизгнула молодая женщина. –Тут не Россия! Тут Нью-Йорк! Тут у девушки есть свои права!

Потом дверь захлопнулась,и все стихло.

Сузи Тэтчер зашевелиласьна постели и застонала. Эти ужасные люди не дают мне ни минуты покоя.Снизу долетело бренчанье пианолы. Играли вальс из «Веселойвдовы».2О Боже, почему Эд не возвращается? Жестоко оставлять больную женщинуодну. Эгоист! Она скривила рот и заплакала. Потом успокоилась илежала, устремив взор в потолок, следя за мухами, жужжавшими вокругэлектрической лампочки. На улице загромыхала телега. Слышалисьвизгливые детские голоса. Пробежал мальчишка с экстренным выпускомгазеты. А что, если случится пожар? Вроде пожара театра в Чикаго. «О,я сойду с ума!» Она металась в кровати; ее ногти впивались владони. «Я возьму еще таблетку. Может быть, мне удастсязаснуть». Она приподнялась на локте и взяла последнюю таблеткуиз маленькой коробочки. Глоток воды, смывший таблетку, успокоил ее.Она закрыла глаза.

Внезапно она проснулась.Эллен прыгала по комнате; ее зеленая шляпа сползла на макушку,рыжеватые кудри развевались.

– Мамочка, яхочу быть мальчиком!

– Тише,дорогая. Мамочка нехорошо себя чувствует.

– Я хочу бытьмальчиком!

– Что тысделал с ребенком, Эд? Она так взволнована.

– Мы смотреличудесную пьесу, Сузи. Тебе бы она, наверное, понравилась. Такпоэтично! Мод Адамс3была изумительна. Элли была в восторге.

– Глупо братьтакую крошку…

– О папочка, яхочу быть мальчиком!

– Мне моядевочка нравится и так. Мы пойдем еще раз, Сузи, и возьмем тебя ссобой.

– Эд, тыпрекрасно знаешь, что я не поправлюсь.

Она сидела выпрямившись,ее увядшие желтые волосы свисали вдоль спины.

– О, я хотелабы умереть. Я хотела бы умереть и не быть вам больше в тягость…Вы оба меня ненавидите, иначе вы не оставляли бы меня одну. –Она закрыла лицо руками. – О, я хотела бы умереть! –зарыдала она.

– Сузи, радиБога, как тебе не стыдно! – Он обнял ее и сел на кроватьрядом с ней.

Продолжая тихо плакать,она опустила голову к нему на плечо. Эллен стояла, глядя на нихкруглыми, серыми глазами. Потом начала прыгать по комнате, напеваяпро себя:

– Элли будетмальчиком, Элли будет мальчиком!

Бэд плелся по Бродвею,прихрамывая из-за волдырей на ногах, мимо пустырей, на которых втраве среди крапивы и бессмертника блестели консервные банки, миморекламных щитов и вывесок; мимо лачуг и брошенных будок; мимо канав,полных щебня и раздавленных колесами отбросов; мимо серых каменныххолмов, в которые настойчиво вгрызались паровые сверла; мимо ям, изкоторых вагонетки, полные камня и глины, карабкались по деревянномунастилу на дорогу, пока не выбрался на новый тротуар и пошел вдольжелтых кирпичных домов, заглядывая в окна мелочных лавок, китайскихпрачечных, закусочных, цветочных, овощных, портновских,гастрономических магазинов. Проходя под лесами строящегося здания, онвстретился глазами со стариком, который сидел на краю тротуара изаправлял керосиновые лампы. Бэд остановился, подтянул брюки иоткашлялся.

– Скажите,мистер, не укажете ли вы мне, где можно получить приличную работу?

– Работабывает всякая, молодой человек, кроме приличной. Через месяц и четыредня мне исполнится шестьдесят пять лет, работаю я с пяти лет и,признаться, ни разу еще не находил приличной работы.

– Мне всякаяподойдет.

– Союзнаякарточка есть?

– Ничего уменя нет.

– Не получитеникакой работы на постройках без союзной карточки, –сказал старик.

Он потер кистью рукисерую щетину на подбородке и снова склонился над лампами. Бэд стоял,глядя на пыльные леса новой постройки, пока не заметил, что какой-точеловек в коричневом котелке пристально всматривается в него из окнасторожевой будки. Неуклюже шаркая, он пошел дальше. Если бы я могдобраться до центра…

На углу вокруг большогобелого автомобиля собралась толпа. Автомобиль пыхтел. Полисмен держалза руку маленького мальчика. Человек с красным лицом и белымиморжовыми бакенбардами, высунувшись из автомобиля, сердито говорил:

– Я заявляю:он бросил камень! Пора положить этому конец!

Женщина с волосами,завязанными на макушке в тугой узел, грозила кулаком человеку вавтомобиле:

– Он чуть меняне переехал, констебль, чуть не переехал!

Бэд стоял около молодогомясника в переднике и спортивной кепке, сдвинутой на затылок.

– Чтослучилось?

– Не знаю.Опять автомобильная история, очевидно. Вы читаете газеты? Какое правоимеют эти проклятые автомобили носиться по городу, сбивая с ногженщин и детей?

– А разве ониэто делают?

– Конечно!

– Скажите, неможете ли вы указать мне место, где можно получить работу?

Мясник рассмеялся.

– А я думал,вы просите милостыню. Видно, что вы не здешний. Я вам скажу, что вамнадо делать. Идите прямо по Бродвею, пока не дойдете до ратуши.

– Это центр?

– Ну да. Потомзайдите в ратушу, спросите мэра и скажите ему, что по вашим сведениямв совете олдерменов есть свободные места.

– Ни черта уних нет, – проворчал Бэд и быстро пошел дальше.

– Бросайте,ребятки!.. Бросайте, черти полосатые!

– Ну-ка покажиим, Слэтс!

– Семерочка! –Слэтс бросил кости и щелкнул потными пальцами. – Ах, черт!

– Ты, я вижу,замечательный игрок, Слэтс.

Грязные руки бросили попятаку в центр круга, образованного торчащими вперед, штопанымиколенками. Пять мальчишек сидели на корточках под фонарем на Южнойулице.1

– Пошевеливайтесь,писуны!.. Бросайте кости, черт вас возьми!

– Кончай игру,ребята! Сюда идет Большой Леонард со своей бандой.

– Я ему выпущумозги на панель!

Четыре мальчика побежаливдоль верфи, постепенно рассыпаясь и не оглядываясь. Самый маленький,с лицом без подбородка, похожим на клюв, остался на месте и спокойнособрал монеты. Потом он побежал вдоль стены и исчез в темном проходемежду двумя домами. Он спрятался за трубой и ждал. Смутный шумголосов проник в проход, потом замер в конце улицы. Мальчик сосчиталпятаки: десять штук.

– Ого,пятьдесят центов… Я скажу, что Большой Леонард все забрал.

У него были дырявыекарманы, и он завязал пятаки в подол рубашки.

Винный бокал шушукался сфужером для шампанского перед каждым прибором на сверкающем белизнойовальном столе. На восьми блестящих белых тарелках лежали, подобночерным бусам, на листах салата восемь порций икры, обрамленныеломтиками лимона, посыпанные рубленым луком и яичным белком.

– Beaucoup desoing,2не забывай этого, – говорил старый лакей, морща шишковатыйлоб.

Он был низкого роста,ходил переваливаясь; несколько прядей черных волос были зачесаны намакушку.

– Хорошо. –Эмиль важно кивнул головой – крахмальный воротничок был емуузок.

Он опускал последнююбутылку шампанского в никелированное ведро со льдом.

– Beaucoup desoing, sporca madonna!3Этот тип сорит деньгами, как конфетти, и щедро дает на чай. Он оченьбогатый человек. Он тратит деньги без счета.

Эмиль расправил складкуна скатерти.

– Не делайэтого, у тебя грязные руки, могут остаться следы.

Переступая с ноги наногу, они стояли в ожидании, с салфеткой под мышкой. Снизу, изресторана, вместе с жирным запахом еды и звоном ножей и вилок,доносились нежно кружащиеся звуки вальса.

Рот Эмиля сложился впочтительную улыбку, когда он увидел, что метрдотель, стоявший задверью, поклонился кому-то. Появилась длиннозубая блондинка, врозовом манто. Она висела на руке человека с лунообразным лицом,который нес цилиндр, держа его перед собою, точно полный до краевстакан. За ними вошла маленькая кудрявая девушка в синем – онасмеялась, показывая зубы. Дальше – полная женщина с диадемой наголове и черной бархоткой на шее… нос бутылкой, длинное лицотабачного цвета… крахмальные сорочки, руки, поднесенные кбелым галстукам, сверкание цилиндров и лакированных ботинок…Еще один – юркий человечек с золотыми зубами; он размахивалруками, изрыгая приветствия каркающим голосом. В пластроне4его сорочки сверкал огромный бриллиант. Рыжеволосая девушка впередней собирала верхнее платье. Старый лакей подтолкнул Эмилялоктем.

– Этоглавный, – шепнул он краешком губ, низко кланяясь.

Эмиль прижался к стене,пока гости с шумом проходили в комнату. Запах пачулей1заставил его внезапно покраснеть до корня волос.

– А где ФифиУотерс? – воскликнул человек с бриллиантовой запонкой.

– Она сказала,что приедет не раньше, чем через полчаса. Я думаю, что поклонники невыпускают ее из театра.

– Ну, мы нестанем ее ждать, хотя бы сегодня был день ее рождения. Я никогда вжизни никого не ждал. – Он постоял секунду, обводя глазамиженщин, сидевших за столом, потом вытянул манжеты из рукавов фрака ивнезапно сел.

Икра исчезла в одномгновение.

– Человек, какнасчет крюшона? – каркнул он.

– De suite,monsieur…2

Эмиль, задерживая дыханьеи втягивая щеки, убирал тарелки. На бокалах оседал иней –старый лакей наливал в них вино из хрустального кувшина, в которомплавали листья мяты, льдинки, лимонные корочки и длинные ломтикиогурца.

– Вот! Этохорошо! – Человек с бриллиантовой запонкой поднес бокал кгубам, пригубил и, поставив его на место, бросил насмешливый взглядна свою соседку.

Она намазывала масло накусочки хлеба и, кладя их в рот, все время бормотала:

– Я очень малоем, очень мало…

– Это немешает вам пить, Мэри, не правда ли?

Она закудахтала ихлопнула его по плечу закрытым веером.

– И шутник жевы!

– Allumeз moiça, sporca madonna!3– зашипел лакей на ухо Эмилю.

Эмиль зажег две горелкина столике для посуды, и запах горячего хереса, сливок и омаров началраспространяться по комнате. Было жарко, шумно, пахло духами итабаком. Подав омаров и наполнив бокалы, Эмиль прислонился к стене ипровел рукой по влажным волосам. Глаза его остановились на пухлыхплечах женщины, сидевшей впереди него, потом скользнули вдольнапудренной спины к тому месту, где под кружевами отстегнулсямаленький серебряный крючок. Человек с плешивой головой, сидевшийрядом с ней, переплел свою ногу с ее ногой. Она была молода –одних лет с Эмилем. Она смотрела в лицо мужчине, и ее полуоткрытыегубы были влажны. У Эмиля закружилась голова. Он не мог оторватьвзгляд от ее спины.

– Но чтослучилось с прелестной Фифи? – каркнул человек сбриллиантом, прожевывая омара. – Как видно, она имеласегодня такой успех, что наша компания кажется ей чересчур скромной.

– У когохотите закружится голова!

– Ну-с, еслиона думает, что мы ее будем ждать, мы ей преподнесем сюрприз.Хо-хо-хо! – заорал человек с бриллиантовой запонкой. –Я никогда в жизни никого не ждал и не собираюсь ждать.

Человек с лунообразнымлицом отставил тарелку и играл браслетом на руке женщины, сидевшейрядом с ним.

– Вы сегоднянастоящая красавица, Ольга.

– Я теперь какраз позирую одному художнику, – ответила женщина, держасвой бокал против света.

– КлянусьБогом, я куплю портрет.

– Едва ли этовам удастся. – Она покачала золотистой головкой.

– Вы скверныймаленький бесенок, Ольга!

Она рассмеялась, неразжимая губ над длинными зубами.

Какой-то мужчинанаклонился к человеку с бриллиантом, стуча толстым пальцем по столу.

– Нет, сэр,Двадцать третья улица в качестве объекта для операций с недвижимымиимуществами лопнула.1Это все признают. Но вот о чем я хотел бы поговорить с вами частнымобразом, мистер Годэлминг… Как создаются миллионы вНью-Йорке?… Астор,2Вандербильд,3Фиш…4Только на недвижимом имуществе! Теперь очередь за следующимипустырями… Почти рядом… Покупайте на Сороковой…

Человек с бриллиантомподнял бровь и покачал головой:

– Проведемхоть один вечер не по-деловому. Как это говорится… «откиньзаботы и печали» или что-то в этом роде… Эй, человек!Почему вы, черт возьми, не подаете шампанского? – Он встална ноги, кашлянул в кулак и запел хриплым голосом:

О, если б океан сплошным шампанским был…

Все захлопали. Старыйлакей только что обнес гостей пудингом и теперь, с красным, каксвекла, лицом, вытаскивал тугую пробку из бутылки. Когда пробкавыскочила, дама в диадеме взвизгнула. Пили за здоровье человека сбриллиантовой запонкой.

Он такой веселый, славный малый…

– Какназывается это блюдо? – спросил человек с носом бутылкой,наклоняясь к девушке.

Ее черные волосы былиразделены прямым пробором. Она была одета в светло-зеленое платье спышными рукавами. Мужчина подмигнул и поглядел в упор в ее черныеглаза.

– Это самоефантастическое блюдо, какое я когда-либо ел. Вы знаете, милая моя, яне часто приезжаю в этот город. – Он допил свой бокал. –Когда я уезжаю отсюда, я постоянно чувствую отвращение. –Его лихорадочный, блестящий от шампанского взгляд скользил поконтурам ее шеи, плеч и остановился на голой руке. – Но наэтот раз я думаю…

– Жизньстарателя, должно быть, захватывающе интересна, – прервалаона, вспыхнув.

– Она былазахватывающей в прежние времена. То была грубая, но мужская жизнь;я доволен, что нажил капитал в прежние времена… теперьмне так не повезло бы.

Она посмотрела на него.

– Как выскромны, называя это везением!

Эмиль вышел из отдельногокабинета. В его услугах больше не нуждались. Рыжеволосая девица изгардероба прошла мимо с большим кружевным капором в руках. Онулыбнулся, попытался поймать ее взгляд. Она фыркнула и вздернула нос.«Не хочет смотреть на меня, потому что я лакей. Ладно, когда янаживу деньги, я им покажу!»

– Скажи Чарли,чтобы подал еще две бутылки «Моэ», «Шандон»,американский разлив, – раздался шипящий голос староголакея.

Человек с лунообразнымлицом встал.

– Леди иджентльмены…

– Эй вы,поросята, тише! – прокричал чей-то голос.

– Свинья хочетговорить, – сказала Ольга шепотом.

– Леди иджентльмены! Вследствие отсутствия нашей звезды Вифлеема…

– Джилли, некощунствуйте, – сказала дама в диадеме.

– Леди иджентльмены, так как я не привык…

– Джилли, выпьяны!

– Я говорю:хоть счастье и покинуло нас…

Кто-то дернул его зафалды, и лунолицый со стуком сел на стул.

– Этоужасно, – сказала дама в диадеме, обращаясь к человеку сдлинным лицом табачного цвета, сидевшему в конце стола. –Это ужасно, полковник, как Джилли богохульствует, когда напьется.

Полковник осторожноснимал фольгу с сигары.

– Что выговорите! – процедил он; его седоусое лицо ничего невыражало.

– Знаете,ужасная история случилась с Аткинсом, стариком Эллиотом Аткинсом.Помните, он работал с Мэнзфилдом…

– Неужели? –ледяным тоном спросил полковник, отрезая кончик сигары перламутровымперочинным ножом.

– Скажите,Честер, это правда, что Мэби Эванс имела огромный успех?

– Непредставляю себе этого, Ольга. У нее плохая фигура…

– Понимаете,как-то вечером – они тогда гастролировали в Канзасе – онбыл в стельку пьян и начал говорить речь…

– Она не умеетпеть…

– Беднягавсегда плохо чувствует себя перед публикой…

– У нееотвратительная фигура…

– Речь, вродеБоба Ингерсолла…1

– Бедныйстарик… Я хорошо знал его в былые дни, в Чикаго…

– Что выговорите! – Полковник медленно поднес зажженную спичку кконцу сигары.

– И вдругсверкает страшная молния, и огненный шар влетает в одно окно ивылетает в другое.

– Убило его? –Полковник пустил под потолок синий клуб дыма.

– Что такое?Вы говорите, Боба Ингерсолла убило молнией? – пронзительнокрикнула Ольга. – Так ему и надо, гнусному атеисту!

– Нет, неубило. Но он постиг сущность жизни и стал методистом.

– Странно!Почему это актеры так часто становятся проповедниками?

– Иначе ихникто не хочет слушать! – каркнул человек с бриллиантовойзапонкой.

Оба лакея стояли задверью и прислушивались к разговору.

– Tas desacrés cochons… sporca madonna!2– прошипел старый лакей.

Эмиль пожал плечами.

– Эта брюнеткавесь вечер делала тебе глазки. – Он наклонился к Эмилю иподмигнул. – Может, подцепишь рыбешку, а?

– Ну их, с ихгрязными болезнями!

Старый лакей хлопнул себяпо ляжке.

– Никуда негодится современная молодежь… Когда я был молод, я не зевал.

– Они даже неглядят на нас, – сказал Эмиль, стиснув зубы. –Автомат во фраке, и больше ничего.

– Подожди,приучишься.

Дверь открылась. Онипочтительно поклонились бриллиантовой запонке. Кто-то нарисовалкарандашом пару женских ножек на пластроне его сорочки. Яркие пятнагорели на его щеках. Нижнее веко одного глаза отвисло, и этопридавало его лицу саркастическое выражение.

– Что за черт,Марко, что за черт… – бормотал он. – Намнечего пить. Принесите две кварты «Атлантического океана»…

– De suite,monsieur. – Старый лакей поклонился. – Эмиль,скажи Огюсту, immédiatement et bien frappé.3

Когда Эмиль бежал покоридору, к нему донеслось пение:

О, если б океан сплошным шампанским был…

Лунолицый и бутылконосыйвозвращались под руку из уборной, лавируя между пальмами.

– Этипроклятые дураки кормят так, что меня тошнит.

– Да, это нете ужины с шампанским, что мы едали в Фриско в былые времена.

– Да, то былиславные времена.

– Междупрочим… – Лунолицый выпрямился и прислонился кстене. – Холлиок, старина, вы видели мою статью окаучуковой промышленности в утренней газете? Капиталисты погрызутэтот камешек… как мышки…

– Что вызнаете о каучуке? Дрянь товар…

– Подождите иприсмотритесь, Холлиок, старина, иначе вы потеряете замечательныйшанс. Пьян я или трезв, а запах денег я чую издалека.

– Почему же увас их нет? – Красное лицо носатого сделалось пурпурным;он перегнулся пополам и разразился хохотом.

– Потому что явсегда втягиваю в дело моих друзей, – сказал другой оченьсерьезно. – Эй, человек. Где отдельный кабинет?

– Par ici,monsieur.2

Красное плиссированноеплатье промелькнуло мимо них. Маленькое овальное лицо, обрамленноеплоскими темными прядями, жемчужные зубы, открытые в улыбке.

– ФифиУотерс! – закричали все.

– ДорогаяФифи, приди в мои объятия!

Ее поставили на стол; онастояла, перебирая ножками. Шампанское пенилось в ее бокале.

– С веселымРождеством!

– С Новымгодом!

Красивый молодой человек,приехавший с Фифи Уотерс, пел и танцевал, мотаясь вокруг стола:

Мы пошли на базар к зверям,

Были звери и птицы там,

Павиан большой,

Озарен луной,

Расчесывал длинные волосы.

– Оп-ля! –крикнула Фифи Уотерс и взъерошила седые волосы человека сбриллиантовой запонкой. – Оп-ля! – Онаспрыгнула со стола и закружилась по комнате, высоко вскидывая юбки.Ее стройные ноги, в блестящих черных шелковых чулках и красныхтрусиках с розетками, мелькали перед лицами мужчин.

– Онасумасшедшая! – воскликнула дама в диадеме.

– Оп-ля!

Холлиок покачивался, стояв дверях, нахлобучив цилиндр на багровую шишку носа. Она гикнула,дрыгнула ногой и сбила с него цилиндр.

– Вот этоудар! – закричали все.

– Вы мневыбили глаз!

Она уставилась на негосвоими круглыми глазами и вдруг залилась слезами, припав к груди сбриллиантовой запонкой.

– Я не хочу,чтобы меня оскорбляли! – рыдала она.

– Протритедругой глаз!

– Принеситебинт!

– Ей-богу, онамогла ему выбить глаз!

– Эй, человек,скорее кэб!

– Доктора!

– Ну и бедлам,дружище!

Спотыкаясь и прижимая кглазу платок, мокрый от слез и крови, бутылконосый вышел.

Женщины и мужчиныдвинулись за ним; молодой человек со светлыми волосами вышелпоследним, покачиваясь и напевая:

Павиан большой,

Озарен луной,

Расчесывал длинные волосы.

Фифи Уотерс рыдала,уронив голову на стол.

– Не плачьте,Фифи, – сказал полковник, который все еще сидел на своемместе. – Вот это вас успокоит. – Он пододвинулей бокал шампанского.

Она потянула носом истала пить маленькими глотками.

– Хелло,Роджер! Как поживает мальчик?

– Оченьхорошо, благодарю вас… Знаете, я устал. Весь вечер с этимикрикунами…

– Я голодна.

– Кажется,ничего съедобного не осталось.

– Я не знала,что вы здесь, иначе я пришла бы раньше, честное слово.

– Правда,пришли бы? Это очень мило.

Пепел упал с сигарыполковника. Он поднялся.

– Знаете,Фифи, я возьму кэб, и мы поедем кататься в парк.

Она допила шампанское ирадостно кивнула.

– Боже, ужечетыре часа.

– Вы теплоодеты, не правда ли?

Она опять кивнула.

– ПрелестнаяФифи… Вы прекрасны… – Лицо полковникарасплылось в улыбку. – Ну, едем!

Она недоуменноосматривалась кругом.

– Я как будтоприехала с кем-то?

– Неважно.

В передней они наткнулисьна красивого юношу – он спокойно блевал в пожарное ведро подискусственной пальмой.

– Оставим еготут, – сказала она, вздернув носик.

– Неважно, –сказал полковник.

Эмиль подал пальто.Рыжеволосая девица ушла домой.

– Эй,мальчик! – Полковник помахал тросточкой. –Позовите, пожалуйста, кэб, но выберите приличную лошадь и трезвогокучера.

– De suite,monsieur.

Небо над крышами итрубами было как сапфир. Полковник несколько раз глубоко вдохнулвоздух, пахнувший рассветом, и бросил свою сигару в сточную канаву.

– Что выскажете насчет завтрака у Клермонта? Тут совершенно нечего было есть.Это мерзкое сладкое шампанское… Фу!

Фифи хихикнула. Полковникосмотрел копыта лошади и погладил ее морду; они сели в кэб. Полковникбережно обнял Фифи, и они уехали. Эмиль секунду стоял у дверейресторана, разглаживая бумажку в пять долларов. Он устал, и у негоболели ноги.

Когда он вышел с черногохода из ресторана, то увидел Конго, который ждал его, сидя наступеньках. Лицо Конго казалось зеленым и замерзшим над поднятымворотником куртки.

– Это мойдруг, – сказал Эмиль, обращаясь к Марко. – Мыприехали с ним на одном пароходе.

– Нет ли утебя коньяку? Какие славные курочки выходили отсюда.

– Что с тобой?

– Потерялместо, вот и все. Невтерпеж стало. Пойдем, выпьем кофе.

Они заказали кофе и орехив тесте в фургоне-ресторане, стоявшем на пустыре.

– Eh bien,1как вам нравится эта чертова страна? – спросил Марко.

– Почемучертова? Она мне все-таки нравится. Всюду одинаково. Во Франции вамплатят плохо, а живете вы хорошо. Тут вам платят хорошо, а живете выплохо.

– Questo paeseе completamente solo sopra.2

– Я думаю, чтоснова уйду в море.

– Почему вы неговорите по-английски? – спросил буфетчик с лицом, похожимна кочан цветной капусты, поставив три чашки кофе на стойку.

– Если мыбудем говорить по-английски, – проворчал Марко, –то вам, пожалуй, не понравится то, что мы говорим.

– Почему васвыставили?

– Merde! Незнаю, у меня был разговор со старым верблюдом-управляющим. Он жилрядом с конюшней и заставлял меня делать все – от чисткиэкипажей до мытья полов в его квартире. Его жена – ужаснаярожа. – Конго втянул губы и скосил глаза.

Марко рассмеялся.

– SantissimaMaria putana!3A как вы с ним сговаривались?

– Ониуказывали на какой-нибудь предмет, а я кивал головой и говорил«хорошо». Я приходил в восемь и работал до шести, а они скаждым днем наваливали на меня все больше и больше грязной работы.Вчера вечером они приказали мне вычистить уборную, а я покачалголовой. Это, дескать, бабья работа. Она ужасно рассердилась и началавизжать. Тогда я заговорил по-английски. «Идите к черту», –сказал я ей. Тогда пришел старик, выгнал меня на улицу кучерскойплетью и сказал, что не заплатит мне за отработанную неделю. Пока мыс ним спорили, он позвал полисмена, а когда я попытался объяснитьполисмену, что старик мне должен десять долларов за неделю, онсказал: «Ах ты, паршивая вошь!» – и ударил меняпалкой.

Марко весь побагровел.

– Он назвалвас паршивой вошью?

Конго кивнул головой.

– Сам онпоганый ирландец, – проворчал Марко по-английски. –Осточертел мне этот гнусный город! Во всем мире одно и то же: полицияизбивает нас, богатеи надувают нас на нашем нищенском жалованье, ачья вина? Dio cane!4Ваша вина, моя вина, вина Эмиля.

– Не мысоздавали мир, а они или, может быть, Бог.

– Бог на ихстороне, как и полиция. Настанет день, когда мы убьем Бога. Я –анархист.

Конго затянул:

– Lesbourgeois в la lanterne, nom de Dieu!5

– Вы из наших?

Конго пожал плечами.

– Я не католики не протестант. У меня нет денег и нет работы. Посмотрите! –Конго ткнул грязным пальцем в разорванную коленку. – Вотвам анархизм. К черту! Я поеду в Сенегал и сделаюсь негром.

– Ты и такпохож на негра, – рассмеялся Эмиль.

– Потому меняи зовут Конго.

– Все этоужасно глупо, – продолжал Эмиль. – Все людиодинаковы. Разница только в том, что одни пролезают вперед, а другиенет. Поэтому я и приехал в Нью-Йорк.

– Dio cane! Ядумал то же самое двадцать пять лет тому назад. Когда вам будетстолько лет, сколько мне, вы лучше поймете. Разве у вас от всегоэтого не горит вот тут? – Он ударил кулаком по пластронусвоей крахмальной рубашки. – А у меня горит, и язадыхаюсь… и говорю себе: «Держись, наш день придет,кровавый день».

– А я говорюсебе, – сказал Эмиль, – когда ты будешьбогатым, дружище…

– Слушайте.Перед тем, как покинуть Турин – я ездил туда повидаться сматерью, – я пошел на митинг. Говорил один парень изКапуи. Красивый такой, высокий, стройный… Он говорил, чтопосле революции насилие исчезнет, что тогда никто не будет жить засчет работы другого человека… Полиция, правительство, армия,президенты, короли – все это сила. Но сила – не реальнаявещь, сила – это иллюзия. Трудящийся человек сам все этосоздает, потому что он верит в это. Тот день, когда мы перестанемверить в деньги и в собственность, будет днем пробуждения, и нам ненужны будут ни бо…

‹…›2

рассыпаны деньги, и выдаже не остановитесь, чтобы поднять их, – они больше небудут нужны… Во всем мире мы подготовляем революцию. У насесть товарищи даже в Китае… Коммуна у нас во Франции былатолько началом. Социализм провалился. Следующий удар нанесутанархисты. А если и мы провалимся, то придут другие…

Конго зевнул:

– Хочу спать,как собака.

Лимонный рассвет затоплялпустынные улицы, стекая с карнизов, с перил, с пожарных лестниц, сводосточных желобов, взрывая глыбы мрака между домами. Уличные фонарипогасли. На углу они остановились – Бродвей казался узким ипокоробившимся, словно огонь спалил его.

– Когда я вижурассвет, – хрипло сказал Марко, – я всегдаговорю себе: «Может быть… может быть, сегодня…»– Он откашлялся и сплюнул на фонарный столб, потом удалилсясвоей ковыляющей походкой, жадно вдыхая холодный воздух.

– Это правда,Конго, что ты снова собираешься стать моряком?

– Почему бынет? Увижу свет…

– Мне будет нехватать тебя. Буду искать другую комнату.

– Ты найдешьдругого товарища.

– Если тыуйдешь в море, то останешься на всю жизнь моряком.

– Ну, и что жс того? Когда ты разбогатеешь и женишься, я приеду навестить тебя.

Они шли по Шестой авеню.3Поезд прогремел над их головами. Он давно уже исчез, а смутный грохотеще таял в стропилах.

– Почему ты неищешь другого места? Почему остаешься здесь?

Конго вынул из нагрудногокармана две смятые папиросы, протянул одну из них Эмилю, зажег спичкуи начал медленно выпускать клубы дыма.

– Я сыт погорло! – Он провел ребром ладони по кадыку. –Сыт по горло! Может быть, поеду домой, посмотрю, что делают девчонкив Бордо… Не все же они ходят в корсетах… Может быть,поступлю добровольцем в военный флот и буду носить красный помпон.Девочки любят это… Вот это жизнь! Напиваться, получатьжалованье, увидеть Дальний Восток…

– И в тридцатьлет умереть от сифилиса в больнице.

– Чепуха!..Тело каждые семь лет обновляется.

На лестнице их дома пахлокапустой и прокисшим пивом. Зевая, они поплелись наверх.

– Ждать –это гнусное, утомительное занятие. От него подошвы болят…Смотри-ка, кажется, будет хорошая погода. Из-за водокачкипроглядывает солнце.

Конго стащил сапоги,носки, брюки и свернулся клубком на кровати.

– Эти паршивыеставни пропускают свет, – пробормотал Эмиль, растягиваясьна другом конце кровати.

Он беспокойно ворочалсяна скомканной простыне. Дыхание Конго, лежавшего рядом с ним, быломедленно и ритмично. «Если бы я мог быть таким, –думал Эмиль, – никогда ни о чем не беспокоиться…Господи, как это глупо… Марко… старый дурак…»

Он лежал на спине, глядяна грязные пятна на потолке, вздрагивая каждый раз, когда проходившийпоезд сотрясал комнату. Черт возьми, надо копить. Когда онповернулся, кровать заскрипела, и он вспомнил голос Марко: «Когдая вижу рассвет, я говорю себе: «Может быть, сегодня…»

– Проститеменя, мистер Олафсон, я должен уйти на минутку, – сказалжилищный агент. – А вы пока решите с мадам вопрос оквартире.

Они остались в пустойкомнате, глядя в окно на аспидный Гудзон, на военные суда, стоявшиена якоре, на шхуну, шедшую вверх по течению.

Вдруг она повернулась кнему. Ее глаза заблестели.

– О Билли, тытолько подумай!

Он обнял ее за плечи имедленно притянул к себе.

– Почтичувствуешь запах моря…

– Ты толькоподумай, Билли! Мы будем жить на Риверсайд-драйв.1У меня будет приемный день. «Миссис Вильям Олафсон, 218,Риверсайд-драйв…» Я не знаю, помещают ли адрес навизитных карточках.

Она взяла его за руку иповела по пустым, чисто выметенным комнатам, в которых никто никогдаеще не жил. Он был высокий, неуклюжий мужчина с блекло-синими глазамина белом, детском лице.

– Но это стоитуйму денег, Берта!

– С нашимисредствами мы теперь можем себе это позволить. Твое положение требуетэтого. Подумай, как мы будем счастливы.

Агент возвратился,потирая руки.

– Прекрасно,прекрасно! Я вижу, что мы пришли к благоприятному решению. Выпоступаете очень разумно – во всем Нью-Йорке вы не найдетелучшей квартиры. Через несколько месяцев вы не достанете такойквартиры ни за какие деньги.

– Мы берем еес первого числа.

– Оченьхорошо, вы не пожалеете о вашем решении, мистер Олафсон.

– Я пришлю вамчек завтра утром.

– Как вамбудет угодно. Будьте добры, ваш нынешний адрес…

Агент вынул записнуюкнижку и послюнил огрызок карандаша.

Она выступила вперед:

– Запишителучше: отель «Астор».2А вещи на складе.

Мистер Олафсон покраснел.

– И… э…я бы хотел иметь имена двух лиц, могущих дать рекомендацию.

– Я служу у«Китинг и Брэдли», сорок три, Парк-авеню.

– Он как разназначен помощником главного управляющего, – прибавиламиссис Олафсон.

Когда они вышли и пошлипо набережной против ветра, она воскликнула:

– Дорогой, ятак счастлива! Теперь действительно стоит жить.

– Но почему тысказала ему, что мы живем в отеле «Астор»?

– Не могла жея сказать, что мы живем в Бронксе.1Он бы подумал, что мы евреи, и не сдал бы нам квартиры.

– Но ты ведьзнаешь, что я не люблю этих штук.

– Ну тогдапереедем на несколько дней в отель «Астор», если уж тыхочешь быть правдивым. Мне еще никогда не приходилось жить в большомотеле.

– Но, Берта,это дело принципа. Мне не нравится, когда ты так поступаешь.

Она повернулась ипосмотрела на него, раздувая ноздри.

– Какая тырохля, Билли! Почему я не вышла замуж за настоящего мужчину?

Он взял ее за руку.

– Идем, –сказал он грубо и отвернулся.

Они пошли поперпендикулярной улице между строительными участками. На углу ещевысился остов полуразрушенной фермы. Виднелась половина комнаты сголубыми, изъеденными коричневыми потеками обоями, закопченный камин,шаткий буфет и железная кровать, сложенная вдвое.

Одна тарелка за другойскользит из жирных рук Бэда. Запах помоев и горячей мыльной пены.Взмах мочалкой, в раковину под кран, и тарелка летит на край стола,где ее перетирает длинноносый мальчик-еврей. Колени промокли отразлитой воды, жир стекает по рукам, локти сведены судорогой.

– Черт побери,это не работа для белого человека!

– А мненаплевать, было бы что жрать! – сказал еврей, перекрикиваязвон посуды и шипенье плиты, на которой три повара, обливаясь потом,жарили яичницу с ветчиной, бифштексы, картошку и солонину с бобами.

– Это верно,пожрать тут можно, – сказал Бэд и обвел языком зубы,высасывая кусочки солонины; он размалывал ее языком о нёбо.

Взмах мочалкой, враковину под кран, и тарелка летит на край стола, где ее перетираетдлинноносый мальчик-еврей. Минута отдыха. Еврей протянул Бэдупапиросу. Они облокотились о раковину.

– Не Богвесть, как много зарабатываешь мытьем посуды.

Папироса прилипла ктолстой губе еврея и болталась, когда он говорил.

– Конечно, этоне работа для белого человека, – сказал Бэд. –Быть лакеем куда лучше. Там чаевые…

Из закусочной вошелчеловек в коричневом котелке. У него были тяжелые челюсти, маленькиесвиные глазки, во рту у него торчала длинная сигара. Бэд встретил еговзгляд и почувствовал, как по его спине ползут мурашки.

– Кто это? –прошептал он.

– Не знаю.Вероятно, посетитель.

– А вам некажется, что он похож на сыщика?

– Откуда я,черт возьми, знаю? Я никогда не был в тюрьме. – Еврейпокраснел и выдвинул нижнюю челюсть.

Мальчик из закусочнойпринес новую стопку грязных тарелок. Взмах мочалкой, в раковину подкран – и на край стола. Когда человек в коричневом котелкепроходил по кухне, Бэд опустил глаза и уставился на свои красные,покрытые жиром руки. К черту! Что ж с того, если он даже и сыщик…Перемыв тарелки, Бэд направился к двери, вытер руки, взял куртку ишляпу, висевшие на гвозде, и вышел черным ходом мимо помойных ведерна улицу. Вот дурак! Лишился платы за два часа работы. В окнеоптического магазина часы показывали двадцать пять минут третьего. Онпошел по Бродвею мимо Линкольн-сквер через Колумб-сквер1вниз, по направлению к центру, где толпа была гуще.

Она лежала, подняв коленик подбородку, туго стянув ночную рубашку у пяток.

– Нупостарайся заснуть, дорогая. Обещай маме, что ты будешь спать.

– А папочкапридет поцеловать меня на ночь?

– Придет,когда вернется. Он опять пошел в контору. А мама идет к миссисСпингарн.

– А когда папапридет домой?

– Элли, я жетебя просила заснуть. Я не буду тушить свет.

– Не надо,мамочка, от него тени. Когда придет папочка?

– Когдаосвободится. – Она потушила газовый рожок. Тени во всехуглах окрылились и слились.

– Спокойнойночи, Эллен.

Полоса света в дверяхсузилась за мамой, медленно сузилась в длинную нить. Щелкнул замок;шаги удалились и замерли в передней. Хлопнула входная дверь; где-то вмолчаливой комнате тикали часы. За стенами комнаты, за стенами дома –стук колес и удары копыт, громкие голоса. Гул рос. Было совершеннотемно, только две полоски света образовали опрокинутое «L»в углу двери.

Элли хотелось протянутьноги, но она боялась. Она не смела оторвать глаз от опрокинутого «L»в углу двери. Если она закроет глаза, свет исчезнет. За кроватью,из-за оконных занавесей, из шкафа, из-под стола тени, скрипя,подползали к ней. Она обхватила ноги руками, прижала подбородок кколеням. Подушка набухала тенью, тени ищейками всползали на кровать.Если она закроет глаза, свет исчезнет.

Черный спиральный гул сулицы проникал сквозь стены, заставляя вкрадчивые тени содрогаться.Ее язык стучал о зубы, как язык колокола. Руки и ноги одеревенели,шея одеревенела, она начала кричать. Кричать, чтобы заглушить грохоти гул улицы, кричать, чтобы папочка услышал, чтобы папочка вернулсядомой. Она глубоко вдохнула в себя воздух и опять закричала. Чтобыпапочка вернулся домой! Ревущие тени колебались и танцевали, тениподстерегали ее со всех сторон. Тогда она заплакала; глаза еенаполнились уютными теплыми слезами, они скатывались по щекам,стекали в уши. Она повернулась и плакала, уткнувшись лицом в подушки.

Газовые фонари ещенекоторое время дрожат на багрово-холодных улицах, а потом гаснут,растворяясь в победной заре. Гэс Мак-Нийл идет рядом со своейтележкой, размахивая проволочной корзиной, наполненной молочнымибутылками. Сон еще склеивает его глаза. Он останавливается у дверей,собирает пустые бутылки, карабкается по сырым лестницам, вспоминает,кому и какой сорт молока, сливок и сметаны оставить. Тем временемнебо над крышами, желобами, карнизами и трубами становится розоватыми желтым. Иней блестит на ступеньках домов и на тумбах. Лошадьмедленно плетется, качая головой, от двери к двери. На замерзшейпанели уже чернеют следы пешеходов. Тяжелый воз с пивом грохочет поулице.

– Какпоживаете, Майк? Замерзли, небось? А? – кричит ГэсМак-Нийл полисмену, потирающему руки на углу Восьмой авеню.

– Доброе утро,Гэс! Коровы еще дают молоко?

Уж совсем рассвело, когдаон, наконец, бросает вожжи на облезлый круп мерина и едет обратно наферму с пустыми бидонами, подпрыгивающими и дребезжащими в тележке заего спиной. На Девятой авеню прямо над его головою грохочет поезд.Маленький зеленый паровоз выбрасывает клуб дыма, белого и плотного,как вата. Дым тает в стылом воздухе между жесткими, чернооконнымидомами. Первые лучи солнца выхватывают золотые буквы вывески «Винаи ликеры Мак-Джилли-кеди» на углу Десятой авеню. Язык у ГэсаМак-Нийла пересох, рассвет оставил во рту солоноватый вкус. Кружкапива была бы самым подходящим делом в такое холодное утро. Оннаматывает вожжи на кнут и соскакивает с тележки. Его закоченелыеноги ноют, прикасаясь к панели. Потопав ногами, чтобы согреть пальцы,он входит в бар, распахнув шаткую дверь.

– Будь япроклят, если молочник не привез нам сливок к кофе!

Гэс плюет в начищеннуюплевательницу подле стойки.

– Пить хочу…

– Слишкоммного молока выпили, Гэс, держу пари, – басит хозяин счетырехугольным жирным лицом.

Из открытого окна краснаясолнечная полоса ласкает тело голой дамы – она возлежит позадистойки в золотой раме, спокойная, как крутое яйцо на ложе из шпината.

– Ну, Гэс, чемприкажете потчевать?

– Я думаю,Мак, пива.

Пена дрожит ипереливается через край. Хозяин срезает ее деревянной ложкой, дает ейосесть, потом опять подставляет кружку под визжащий кран бочки. Гэсустраивается поудобнее, ставит ноги на медную решетку.

– Ну, какдела?

Гэс опорожняет кружку и,прежде чем вытереть рот, проводит ребром ладони по кадыку.

– Сыт погорло. Я вам скажу, что намерен делать. Я поеду на восток, возьмусебе кусочек свободной земли в Северной Дакоте или где-нибудь вдругом месте и буду сеять пшеницу. Я на этот счет мастер…Городская жизнь никуда не годится.

– А как на этопосмотрит Нелли?

– Ей, наверно,сначала не очень понравится. Она так любит комфорт, свой дом, все, кчему она привыкла, но, я думаю, ей понравится. Она привыкнет к новомуместу, как только мы устроимся. Здешняя жизнь не подходит ни мне, нией.

– Вы правы,этот город – сущий ад. Я думаю, что в один прекрасный день мы сженой все распродадим. Если бы я только мог купить хорошийресторанчик за городом или гостиницу. Это было бы самое подходящеедля нас дело. Я уже присмотрел кое-что неподалеку от Бронксвильскогошоссе. – Он задумчиво трет подбородок кулаком. –Надоело мне каждый вечер разливать это проклятое пойло. Ведь я ушел сринга для того, чтобы больше никогда в жизни не драться. А вчеравечером два негодяя сцепились тут, и мне пришлось вмешаться и дратьсяс обоими, чтобы выкинуть их. Надоело мне до черта воевать с каждымпьяницей на Десятой авеню. Выпейте на дорогу!

– Боюсь, Неллипочувствует запах.

– Неважно.Пусть привыкает к небольшой выпивке. Ее отец это дело тоже любил.

– Честноеслово, Мак, я ни разу не был пьян со дня моей свадьбы.

– Да я ничегоне говорю. Она славная девчонка, ваша Нелли. Этакие у нее кудряшки –кого угодно с ума сведет.

От второй кружки у Гэсащиплет и щекочет в кончиках пальцев. Он хохочет и хлопает себя поляжке.

– Она наливноеяблочко, Гэс. Настоящая леди и все такое…

– Ну, пораехать домой.

– Счастливыйдьявол! Идет спать с женой, а мы только начинаем работать.

Багровое лицо Гэсакраснеет. Его уши горят еще сильнее.

– Иногда я ещезастаю ее в кровати… Ну, прощайте, Мак. – Онвыходит на улицу.

Утро стало пасмурным.Свинцовые тучи собираются над городом.

– Ну, пошла,старуха! – кричит Гэс, дергая лошадь за гриву.

Одиннадцатая авеню полналедяной пыли, визга и грохота колес, топота копыт. С железнодорожногопути доносятся свистки паровоза и стук товарных вагонов, переходящихна запасной путь. Гэс лежит в кровати со своей женой и нежно говоритей: «Слушай, Нелли, ты ничего не имеешь против переезда наВосток? Да? Я подал заявление о предоставлении мне свободной землипод ферму в Северной Дакоте; там чернозем, и мы наживем кучу денег напшенице; многие богатеют с пяти хороших урожаев… И, во всякомслучае, для детей там здоровее…»

– Хелло, Майк!

Бедный старый Майк…Он все еще на посту. Гнусное занятие – быть фараоном. Лучшебыть фермером, сеять пшеницу, иметь собственный большой дом, хлев,свиней, лошадей, коров, кур… Хорошенькая кудрявая Нелли кормитцыплят у кухонной двери…

– Эй! Эй! РадиБога, осторожнее! – кричит Гэсу человек с угла улицы. –Поезд!

Разверстый рот,изодранная кепка, зеленый флаг. «Господи, я на рельсах!»Он пытается повернуть лошадь. Удар опрокидывает тележку. Вагоны,лошадь, зеленый флаг, красные дома кружатся и исчезают во мраке.

III. Доллары

Вдоль перил – лица;в иллюминаторах – лица. Ветер доносил тухлый запах спарохода. Пароход, похожий на бочонок, стоял на якоре, накренившисьна бок. С его фок-мачты свисал желтый карантинный флаг.

– Я бы дал миллиондолларов, чтобы узнать, зачем они приехали, – сказалстарик, роняя весла.

– Чтобынажиться, – ответил юноша, сидевший на корме. –Ведь Америка – страна больших возможностей.

– Одно я знаю, –сказал старик, – когда я был мальчиком, весной сюда вместес первой сельдью приезжали ирландцы… Теперь сельди больше нет,а люди все едут и едут. Откуда они берутся – Бог их знает.

– Америка –страна больших возможностей.

Молодой человек с худымлицом, стальными глазами и тонким орлиным носом сидел, откинувшись навертящемся стуле, положив ноги на стол красного дерева. У него былипухлые губы и болезненный цвет лица. Он раскачивался на стуле,разглядывая царапины, которые его ботинки оставляли на фанере. Кчерту! Наплевать! Вдруг он выпрямился и сел так внезапно, что пружинастула запищала. Он ударил сжатым кулаком по колену.

– Результаты! –закричал он. – Три месяца я протираю брюки, сидя на этомвертящемся стуле… Какая польза от того, что я кончилуниверситет и имею право выступать в суде, если я не могу найти ниодного клиента?

Он нахмурился, глядя назолотые буквы, красовавшиеся на матовой стеклянной двери:

НИУДЛОБ ЖДРОЖД ТАКОВДА

– «Ниудлоб…»К черту! – Он вскочил на ноги. – Я читаю этупроклятую надпись задом наперед каждый день в течение трех месяцев. Яс ума от этого сойду. Пойду завтракать.

Он одернул жилет, смахнулплатком пыль с ботинок, затем, придав лицу выражение чрезвычайнойозабоченности, поспешно вышел из своей конторы, сбежал с лестницы ипошел по Мэйден-лейн.1Напротив ресторана он увидел заглавную строчку экстренного выпускагазеты: «Японцы отброшены от Мукдена».1Он купил газету, сунул ее под мышку и, хлопнув дверью, вошел вресторан. Он занял столик и уставился в меню. Нельзя бытьрасточительным.

– Дайте обедпо-английски, кусочек яблочного пирога и кофе.

Длинноволосый лакейзаписал заказ на манжете, глядя на нее сбоку с озабоченным видом. Этобыл обед адвоката без практики. Болдуин откашлялся и развернулгазету…

Наверно, теперь русские бумагинемного поднимутся… Ветераны войны посетили президента. Ещеодин несчастный случай на Одиннадцатой авеню. Молочник тяжелоизувечен…

«Ага, вот материалдля славного процесса с иском за увечье!»

Огэстос Мак-Нийл, проживающий вдоме № 253 по 4-ой улице, ехавший на тележке молочной фермы«Эксцельсиор и K°», сегодня утром попал под поезд,шедший по Центральному нью-йоркскому пути. Мак-Нийл тяжело изувечен…

«Надо затеять делопротив железной дороги. Ей-богу, я должен поймать этого человека изаставить его подать в суд на железную дорогу…»

Еще не пришел в сознание…

«Может быть, он ужеумер. Ну, тогда его жена имеет еще больше шансов выиграть процесс.Сегодня же пойду в больницу, надо опередить других ходатаев».Он решительно откусил кусочек хлеба и энергично прожевал его.«Конечно, нет, я пойду к нему на дом и узнаю, есть ли у негожена, мать или кто-нибудь в этом роде. «Простите, миссисМак-Нийл, что я навязываюсь вам. У вас такое страшное горе, но мненеобходимо узнать… Я как раз занят одним крупным процессом…»Он допил кофе и заплатил по счету.

Твердя «253,Четвертая улица», он нанял экипаж до Бродвея, потом пошел поЧетвертой улице и перешел Вашингтон-сквер.2Деревья распростерли на фоне серо-синеватого неба хрупкие багряныеветки. Великолепные здания с широкими окнами пылали розово,беззаботно, богато. Самое подходящее место для адвоката с большойсолидной практикой. Посмотрим, посмотрим… Он пересек Шестуюавеню и углубился в грязную западную часть города, где пахлоконюшней, а на тротуарах валялись отбросы и ползали дети. Какой ужасжить среди ирландцев и иностранцев, отбросов всего мира! У дверейдома № 253 было множество звонков без надписи. Женщина в платьеиз бумажной ткани, с рукавами, засученными над колбасообразнымируками, высунула из окна седую голову.

– Скажите,пожалуйста, здесь живет Огэстос Мак-Нийл?

– Он лежит вбольнице. Где ему еще быть?

– Безсомнения. А может быть, здесь живет кто-нибудь из его родных?

– А что вам отних надо?

– У меня к нимдело.

– Поднимитесьна верхний этаж, там найдете его жену. Но я не думаю, чтобы вамудалось ее увидеть, – бедняжка ужасно потрясенанесчастьем, случившимся с ее мужем. Они только полтора года, какповенчались.

Лестница была испещренаследами грязных ног и кое-где посыпана золой. Наверху он увиделсвежевыкрашенную темно-зеленую дверь и постучал.

– Кто там? –раздался женский голос.

Он вздрогнул. «Должнобыть, молоденькая».

– МиссисМак-Нийл дома?

– Да! –ответил звонкий женский голос. – В чем дело?

– Я по поводунесчастного случая с мистером Мак-Нийлом.

– «Поповоду несчастного случая»?

Дверь осторожноприоткрылась. У нее был резко очерченный, молочно-белый нос, такой жеподбородок и масса волнистых рыжевато-коричневых волос, которыемелкими, плоскими кудрями лежали на ее высоком, узком лбу. Серыеглаза остро и подозрительно посмотрели ему прямо в лицо.

– Могу я свами минуту поговорить о несчастном случае с мистером Мак-Нийлом?Существует целый ряд законов, и я считаю своим долгом поставить вас оних в известность… Кстати, я надеюсь, ему лучше?

– О да. Онскоро вернется домой.

– Можно войти?Это довольно долго объяснять.

– Я думаю, чтоможно. – Ее пухлые губки сложились в лукавую улыбку. –Я думаю, вы меня не съедите.

– Нет, честноеслово, не съем. – Он нервно рассмеялся.

Она повела его в темнуюгостиную.

– Я неоткрываю ставен, чтобы вы не видели беспорядка.

– Позвольтепредставиться, миссис Мак-Нийл: Джордж Болдуин, восемьдесят восемь,Мэйден-лейн. Моя специальность, видите ли, – несчастныеслучаи вроде вашего. В двух словах: вашего мужа переехал поезд и ончуть не погиб из-за преступной халатности служащих Нью-йоркскойцентральной железной дороги. Вы имеете все основания возбудить делопротив железной дороги. Я также думаю, что «Эксцельсиор и K°»предъявит иск за убытки, причиненные фирме несчастным случаем, тоесть за потерю лошади, тележки и тому подобное.

– Вы хотитесказать, что Гэсу возместят все убытки?

– Совершенноверно.

– А как выдумаете, сколько он получит?

– Ну, этозависит от того, насколько тяжелы его увечья, от судебного решения и,может быть, от ловкости адвоката. Я думаю, десять тысяч долларов –подходящая сумма.

– А вы сейчасне берете денег?

– Гонорарадвоката редко уплачивается до того, как дело доведено до успешногоконца.

– А вынастоящий адвокат? Правда? Вы выглядите слишком молодым.

Серые глаза метнули нанего взгляд. Оба рассмеялись. Он почувствовал, как теплая,неизъяснимая волна пробежала по его телу.

– Я адвокат,моя специальность – несчастные случаи. Не далее как в прошлыйвторник я взыскал шесть тысяч долларов в пользу одного клиента,который попал под почтовый фургон. В настоящее время, как вам,вероятно, известно, поднята усиленная кампания за упорядочениеуличного движения на Одиннадцатой авеню. Момент, как мне кажется,чрезвычайно подходящий.

– Скажите, вывсегда так говорите? Или только в деловом разговоре?

Он откинул голову ирассмеялся.

– Бедный,старый Гэс, я всегда говорила, что ему везет!

Плач ребенка раздалсяиз-за перегородки.

– Что этотакое?

– Это ребенок.Малютка все время только пищит.

– Так у васесть дети, миссис Мак-Нийл? – Это открытие несколькоохладило его.

– Только один.А что?

– Ваш мужлежит в больнице скорой помощи?

– Да, и ядумаю, что вам позволят повидаться с ним, если вы по делу. Он ужасностонет.

– Если бы ямог достать несколько свидетелей…

– Майк Дойни,полисмен, все видел. Он приятель Гэса.

– Ей-богу, этоверное дело! Мы им покажем. Я пойду прямо в больницу.

Новый взрыв плачараздался из соседней комнаты.

– Ах ты,дрянь, – прошептала она, скривив лицо. – Деньгинам очень пригодились бы, мистер Болдуин.

– Ну, мнепора. – Он взял шляпу. – Я, конечно, сделаю всевозможное. Можно заходить к вам время от времени и докладывать о ходедела?

– Надеюсь, выпридете.

Когда они прощались, стояу дверей, он не мог сразу отпустить ее руку. Она покраснела.

– Ну, досвиданья и большое спасибо за то, что вы зашли, – сказалаона.

Чувствуя головокружение испотыкаясь, Болдуин спустился по лестнице. Кровь стучала ему в виски.«Самая красивая девочка, какую я когда-либо видел». Наулице шел снег. Снежные хлопья робко ласкали его пылавшие щеки.

Небо над парком1было усеяно маленькими облачками, точно лужайка белыми цыплятами.

– Алиса,пойдем по этой тропинке.

– Нет, Эллен,папа приказал мне идти из школы прямо домой.

– Трусиха!

– Эллен, тыведь знаешь, как воруют детей.

– Я же тебяпросила не называть меня Эллен.

– Ну хорошо,Элайн.

На Эллен было новоечерное шотландское платьице. Алиса носила очки; ноги у нее былитонкие, как шпильки.

– Трусиха!

– Вот видишь,какие страшные люди сидят на скамейке. Идем, Элайн, красотка, идемдомой!

– А я небоюсь. Я умею летать, как Питер Пен в сказке.

– Что же ты нелетаешь?

– Сейчас нехочется.

Алиса начала хныкать:

– Эллен, какаяты скверная! Ну идем же домой, Элайн.

– Нет, я пойдугулять в парк.

Эллен спустилась слестницы. Алиса несколько секунд стояла на верхней площадке,балансируя то на одной, то на другой ноге.

– Трусиха,трусиха, трусиха! – закричала Эллен.

Алиса убежала плача:

– Я скажутвоей маме.

Эллен шла по асфальтовойдорожке между кустами, высоко вскидывая ноги.

В новом шотландскомплатьице, купленном мамой в магазине Херна, Эллен шла по асфальтовойдорожке, высоко вскидывая ноги. Серебряная брошка сверкала на плеченового черного шотландского платьица, купленного мамой в магазинеХерна. Элайн из Ламмермура шла к венцу.2Невеста. Там-там-там, там-там-там – гудят волынки по полям! Учеловека на скамье пятно под глазом. Подстерегающее, черное пятно.Черное, подстерегающее пятно. Черный шотландец, похититель детей.Среди шелестящих кустов похитители детей – на черной страже.Эллен уже не вскидывает ноги. Эллен ужасно боится черного шотландца,похитителя детей, огромного, скверно пахнущего шотландца с чернымпятном под глазом. Она боится бежать. Ее отяжелевшие ноги шаркают поасфальту – она пытается бежать по дорожке. Она боится повернутьголову. Черный шотландец, похититель детей, в двух шагах за ней.«Когда я добегу до фонаря, я догоню няньку с ребенком, когда ядогоню няньку с ребенком, я добегу до большого дерева, когда я добегудо большого дерева… Ох, как я устала… Я пробегу поЦентральному западному парку и прямо по улице домой». Онабоялась свернуть. Она бежала, и у нее кололо в боку. Она бежала дотех пор, пока во рту у нее не стало горько.

– Куда тыбежишь, Элли? – спросила Глория Дрэйтон; она прыгала черезскакалку на опушке парка.

– Так мнехочется! – задыхаясь, сказала Эллен.

Винная вечерняя заряокрашивала тюлевые занавески и просачивалась в голубой мрак комнаты.Они стояли у стола. Звездные нарциссы в горшке, еще завернутом впапиросную бумагу, блестели фосфорическим блеском и издавали влажныйзапах земли, смешанный с острым, бесстыдным ароматом.

– Вы оченьлюбезны, мистер Болдуин. Я завтра снесу цветы Гэсу в больницу.

– Ради Бога,не называйте меня так.

– Но мне ненравится имя Джордж.

– А мненравится ваше имя, Нелли.

Он стоял, глядя на нее.Тяжелый аромат струился с ее рук. Его руки болтались, как пустыеперчатки. Ее глаза почернели, зрачки расширились, припухшие губытянулись к нему из-за цветов. Она подняла руки, чтобы закрыть лицо.Он обнял ее худенькие плечи.

– Право,Джордж, мы должны быть осторожны. Вы не должны приходить сюда такчасто. Я не хочу, чтобы все старые сплетницы в доме начали болтать.

– Небеспокойтесь… Не надо ни о чем беспокоиться.

– Всю прошлуюнеделю я вела себя как сумасшедшая. С этим надо покончить.

– А я развевел себя как нормальный человек? Клянусь Богом, Нелли, я никогданичего подобного не делал раньше. Я не из той породы.

Она улыбнулась, обнаживровные зубы.

– От мужчинвсего можно ожидать.

– Если бы этоне было особенным, исключительным чувством, то я бы не бегал так завами. Я никогда не любил никого, кроме вас, Нелли.

– Ну уж иникого!

– Правда, яникогда этим не интересовался. Я слишком усердно занимался вуниверситете. У меня не было времени для ухаживанья.

– Теперьстараетесь наверстать потерянное?

– О Нелли, неговорите так!

– Честноеслово, Джордж, я решила положить этому конец. Что мы будем делать,когда Гэс выйдет из больницы? Я совершенно забросила ребенка.

– Не все лиравно, что случится, Нелли?

Он повернул ее лицо ксебе. Они прильнули друг к другу, шатаясь, губы их слились в дикомпоцелуе.

– Посмотрите –мы чуть не опрокинули лампу.

– Выпрекрасны, Нелли.

Ее голова упала к нему нагрудь. Он чувствовал острый запах ее спутанных волос. Было темно.Зеленые змейки света от уличных фонарей извивались вокруг них. Ееглаза смотрели в его глаза – страшные, торжественные, черные.

– Нелли,пойдем в ту комнату, – прошептал он тонким, дрожащимголосом.

– Там бэби.

Они смотрели друг надруга. Руки их были холодны.

– Идите сюда,помогите мне. Я перенесу колыбель сюда… Осторожно, неразбудите ее, иначе она завопит во всю глотку. – Ее голосзвучал хрипло.

Ребенок спал. Егомаленькое красное личико было спокойно. Крошечные, розовые сжатыекулачки лежали на одеяльце.

– Она выглядитсчастливой, – сказал он с насильственным хихиканьем.

– Потише вы!Вот что, снимите ботинки… Джордж, я никогда бы этого несделала, но это сильнее меня.

Он нашел ее впотьмах.

– Дорогая… –Он неуклюже навалился на нее, прерывисто и тяжело задышал.

– Врешь,Хромой!..

– Честноеслово, не вру, клянусь могилой матери! Тридцать семь градусов широты,двенадцать долготы… Вы бы посмотрели! Мы добрались до островав шлюпке, когда «Эллиот П. Симкинс» пошел ко дну. Насбыло четверо мужчин и семь женщин и детей. Да ведь я сам всерассказал репортерам. Потом это было во всех воскресных газетах.

– А скажи-ка,Хромой, каким же образом тебя оттуда вытащили?

– На носилках– лопни мои глаза, если я вру! Сукин сын буду, если я не тонулсамым настоящим образом, точь-в-точь как старая лоханка «Симкинс».

Головы на толстых шеяхоткидываются назад, громыхает смех, стаканы стучат о круглый стол,ладони хлопают по ляжкам, локти въезжают в ребра.

– А сколькочеловек команды было на судне?

– Семеро,считая мистера Доркинса, второго офицера.

– Четыре исемь – это одиннадцать… Черт побери, по четыре и триодиннадцатых бабы на парня!.. Славный островок!

– Когдаотходит следующий паром?

– Брось! Выпейлучше еще стаканчик. Эй, Чарли, налей!

Эмиль дернул Конго зарукав.

– Выйдем наминутку. J'ai que'quechose à te dire.1

Глаза у Конго быливлажны, он слегка спотыкался, следуя за Эмилем.

– Oh, le p'titmysterieux!2

– Слушай, яиду в гости к одной даме.

– А, вот в чемдело. Я всегда говорил, что ты ловкий парень, Эмиль.

– Вот я тебезаписал мой адрес на случай, если ты забудешь его: «Девятьсотсорок пять, Двадцать вторая улица». Можешь ночевать там, нотолько не приводи с собой женщин и вообще… Я в хорошихотношениях с хозяйкой и не хочу портить их. Tu comprends?3

– А я хотел,чтобы ты пошел со мной на вечеринку. Faut fire un peu la noce, nom deDieu!4

– Мне утромнадо работать.

– Брось! Уменя в кармане жалованье за восемь месяцев.

– Нет, приходизавтра в шесть утра. Буду ждать.

– Tum'emmerdes, tu sais, avec tes manières!5

Конго сплюнул вплевательницу, стоявшую в углу под стойкой и нахмурившись отошел вглубь комнаты.

– Эй, Конго,садись! Барней нам сейчас споет.

Эмиль вскочил в трамвай ипоехал в город. На Восемнадцатой улице он слез и зашагал понаправлению к Восьмой авеню. Вторая дверь от угла – маленькаялавочка. Над одним из окон висела надпись «Кондитерская»,над другим – «Гастрономия». Посредине, настеклянной двери, была надпись эмалированными буквами: «ЭмильРиго, первоклассные деликатесы». Эмиль вошел. Задребезжалдверной колокольчик. Полная смуглая женщина с черными усиками наверхней губе дремала за кассой. Эмиль снял шляпу.

– Bonsoir,madame Rigaud!1

Она вздрогнула,посмотрела на него, и на ее широко улыбающемся лице образовались двеямочки.

– Tieng, c'estcomma ça qu'ong oublie ses ami-es!2– сказала она громко, с сильным южно-французским акцентом. –Уже неделя, как месье Люстек не посещает своих друзей.

– У меня небыло времени.

– Много работы– много денег, а? – Когда она смеялась, ее плечи ибольшие груди колыхались под тесной синей кофтой.

Эмиль прищурил глаз.

– Могло бытьхуже. Но мне надоело быть лакеем… Это утомительно, никто исмотреть не хочет на лакея.

– Вытщеславный человек, месье Люстек.

– Que voulezvous?3– Он покраснел и добавил застенчиво: – Меня зовут Эмиль.

Мадам Риго закатилаглаза.

– Так звалимоего покойного мужа. Я привыкла к этому имени. – Онатяжело вздохнула.

– Ну а какидет дело?

– Comma ci,comma ça…4Ветчина опять вздорожала.

– Эточикагские дельцы вздувают цены… Спекульнуть на свинине –вот где можно заработать.

Эмиль заметил, что черныеглаза мадам Риго глядят на него испытующе.

– Я такнаслаждался вашим пением последний раз. Я часто о вас вспоминал.Музыка всегда хорошо действует, не правда ли?

Ямочки мадам Риго всебольше расширялись.

– У моегобедного мужа не было слуха. Это меня очень огорчало.

– Не споете ливы мне что-нибудь сегодня?

– Если выхотите, Эмиль… Но кто будет заниматься с покупателями?

– Я выйду вмагазин, если услышу звонок. Вы разрешите?

– Хорошо. Явыучила новую американскую песенку. C'est chic, vous savez.5

Мадам Риго заперла кассуключом, висевшим у нее на поясе, и прошла в комнату за лавкой. Эмильпоследовал за ней со шляпой в руках.

– Дайте мневашу шляпу, Эмиль.

– О, небеспокойтесь, пожалуйста.

Задняя комнатапредставляла собой маленькую гостиную с желтыми обоями в цветах истарыми красными портьерами. Под хрустальным газовым рожком стоялопианино, уставленное фотографическими карточками. Табурет передпианино затрещал, когда мадам Риго села на него. Она пробежалапальцами по клавишам.

Эмиль сидел на самомкраешке стула около пианино, держа шляпу на коленях и вытягивая лицотак, чтобы мадам Риго, играя, могла видеть его. Мадам Риго запела:

Прелестная резвая птичка

В клетке сидит золотой,

Поет и порхает,

И никто не знает,

Как пленнице тяжко порой.

В лавке громко зазвенелколокольчик.

– Permettez!1– крикнул Эмиль, выбегая.

– Полфунтаболонской колбасы. Нарежьте, – сказала маленькая девочка скрысиным хвостиком.

Эмиль провел ножом поладони и старательно нарезал колбасу. Он на цыпочках вернулся вгостиную и положил деньги на край пианино. Мадам Риго продолжалапеть:

Несладко бедняжке живется,

Она раньше пела в лесу,

Но старик богатый

Купил за злато

Ее молодую красу.

Бэд стоял на углуВест-Бродвей и Франклин-стрит. Он грыз фисташки. Был полдень, и унего не было больше денег. Над его головой грохотала воздушнаяжелезная дорога. Пылинки танцевали перед глазами в изрешеченномсолнечном свете. Обдумывая, в какую сторону пойти, он в третий разпроизносил названия улиц. Черная, блестящая коляска, запряженнаядвумя черными лошадьми с блестящими крупами, обогнула угол прямоперед ним, грохоча по мостовой красными блестящими колесами. Подлекучера лежал желтый кожаный чемодан. В коляске мужчина в коричневомкотелке громко разговаривал с женщиной в сером боа и с серымистраусовыми перьями на шляпе. Мужчина выстрелил себе в рот изревольвера. Лошади рванули и врезались в сбежавшуюся толпу. Полисменылоктями пробивали себе дорогу. Они вынесли на мостовую мужчину,плевавшего кровью: голова его свесилась на клетчатый жилет. Женщинастояла подле него, высокая и бледная, дергая боа; серые перья на еешляпе кивали в полосатых лучах солнца.

– Его женахотела увезти его в Европу… «Дойчланд» уходит вдвенадцать… Я хотела проститься с ним навсегда… Ондолжен был уехать на «Дойчланд» в двенадцать… Онхотел проститься со мной навсегда…

– Прочь сдороги!

Фараон толкнул Бэдалоктем в живот. Его колени тряслись. Он вышел из толпы и, дрожа,зашагал прочь. Машинально он очистил орех и положил его себе в рот.Остальные лучше сохранить до вечера. Он свернул кепи и сунул его вкарман.

Под дуговым фонарем,плававшим в розовых и лиловых с зелеными краями пятнах, человек вклетчатом костюме встретил двух девушек. У той, что ближе, былоовальное лицо с полными губами; глаза ее были как удар ножа. Онпрошел несколько шагов, потом повернул и пошел за ними, ощупывая свойновый шелковый галстук. Он удостоверился – булавка сбриллиантовой подковкой была на месте. Он перегнал их. Она отвернулалицо. Может быть, она… Нет, он бы не сказал… Хорошо,что пятьдесят долларов при нем. Он сел на скамейку и пропустил ихвперед. Еще ошибешься и попадешь в участок. Они не заметили его. Онпошел за ними по аллее и вышел из парка. Его сердце колотилось. «Ядал бы миллион долларов за… Простите, вы не мисс Андерсон?»Девушки пошли быстрее. На площади Колумба он потерял их в толпе. Онпомчался по Бродвею, квартал за кварталом. Полные губы, глаза, какудар ножа. Он смотрел направо и налево в девичьи лица. Куда онапровалилась? Он помчался дальше по Бродвею.

Эллен сидела рядом сотцом на Бэттери.2Она глядела на свои новые коричневые ботинки с пуговками. Она качаланогами, и, когда ноги выходили из теневого круга платья, на носкахботинок и на каждой круглой пуговке дрожал солнечный блик.

– Подумай, какхорошо было бы, – говорил Эд Тэтчер, – поехатьза границу на океанском пароходе. Вообрази только – пересечьвеликий Атлантический океан в семь дней!

– Папочка, ачем все это время занимаются пассажиры на пароходе?

– Не знаю.Наверно, гуляют по палубе, играют в карты, читают и тому подобное.Потом танцуют.

– Танцуют? Накорабле? Я думаю, это ужасно весело. – Эллен хихикнула.

– Насовременных пароходах все можно делать.

– Папа, почемумы не едем?

– Может быть,когда-нибудь поедем, если я накоплю денег.

– Папочка,поторопись! Накопи побольше денег. Мать и отец Алисы каждое летоездят на Белые Горы, а будущим летом поедут за границу.

Эд Тэтчер смотрел назалив. Синим, сверкающим полем залив уходил в коричневую дымку каналаНэрроуз. Статуя Свободы2стояла, зыбкая, как лунатик, в клубящемся дыме, среди буксиров,стройных шхун и неповоротливых, неуклюжих барок, груженных кирпичом ипеском. Тут и там яркие солнечные блики играли на белых парусах ипароходных трубах. Красные паромы сновали взад и вперед.

– Папочка,почему мы не богаты?

– Очень многиееще беднее нас, Элли. Разве ты любила бы своего папочку больше, еслибы мы были богаты?

– О да,папочка!

Тэтчер рассмеялся.

– Может быть,когда-нибудь это случится… Как тебе нравится фирма: «ЭдуардТэтчер и компания, присяжные счетоводы»?

Эллен вскочила.

– Посмотри-кана этот огромный пароход! Вот на нем я хотела бы поехать.

– Это«Арабик», – произнес чей-то скрипучий голосоколо них.

– Да? –сказал Тэтчер.

– Да, сэр,лучший пароход в мире, – охотно пояснил обтрепанныйчеловек, сидевший на скамейке рядом с ними.

Кепка со сломаннымлакированным козырьком была надвинута на его маленькое, острое лицо.От него пахло виски.

– Да, сэр, это«Арабик».

– Хорошовыглядит.

– Один изсамых больших пароходов, сэр. Я плавал на многих: и на «Мэджестик»и на «Тьютоник», сэр. Я тридцать лет служил официантом, атеперь, на старости лет, меня выкинули.

– У всехбывают тяжелые дни.

– Я был бысчастливым человеком, если бы мог вернуться на родину. Тут не местодля старого человека. Тут могут жить только молодые и сильные. –Он протянул скрюченную подагрой руку по направлению к заливу и указална статую. – Поглядите на нее – она смотрит всторону Англии.

– Папочка,уйдем отсюда, мне не нравится этот человек, – прошепталаЭллен дрожащим голосом.

– Ладно,пройдемся, посмотрим на морских львов. Будьте здоровы!

– Не дадите ливы мне на чашку кофе? Я изголодался. Тэтчер сунул монету в грязную,узловатую руку.

– Но,папочка!.. Мама говорила, что никогда не нужно позволять кому-нибудьзаговаривать с тобой на улице. Надо позвать полисмена, если к тебебудут приставать, и потом убежать как можно быстрее от этих ужасныхпохитителей детей.

– Я не боюсьпохитителей детей, Элли. Они страшны только маленьким девочкам.

– Когда явырасту большая, мне можно будет разговаривать с людьми на улицах?

– Нет,дорогая, конечно нет.

– А если бы ябыла мальчиком, то можно было бы?

– Я думаю, да.

Они остановились наминутку, чтобы еще раз посмотреть на залив. Океанский пароход,влекомый буксиром, который окутывал его нос белым дымом, возвышалсяпрямо перед ними над паромами и баржами. Чайки кружились и кричали.Солнце лило кремовые лучи на верхние палубы и на большую, желтую, счерной крышкой, трубу. Гирлянда флажков весело плясала на аспидномнебе.

– Много народуприезжает из-за границы на этих пароходах? А, папочка?

– Посмотрисама… Видишь – палубы так и кишат людьми.

Бродя по Пятьдесяттретьей улице, Бэд Корпнинг очутился перед кучей угля, лежавшей натротуаре. По другую сторону этой кучи стояла седовласая женщина скружевными воланами на блузе, с большой розовой камеей на высокойгруди. Она смотрела на его небритый подбородок и на кисти рук,выглядывавшие из рваных рукавов. Потом он услышал свой голос:

– Не снести ливам уголь, сударыня? – Бэд переступил с ноги на ногу.

– Об этом якак раз и думаю, – сказала женщина надтреснутым голосом. –Этот несчастный угольщик принес утром уголь и сказал, что вернетсяперенести его. Вероятно, напился. Я не знаю только, можно ли пуститьвас в дом.

– Я ссевера, – пролепетал Бэд.

– Откуда?

– ИзКуперстоуна.1

– Хм… Ая из Буффало.2Возможно, что вы громила, но ничего не поделаешь – надо внестиуголь. Идемте, я вам дам лопатку и корзину, и если вы не растеряетеуголь по дороге и на кухне, я дам вам доллар. На кухне только чтомыли пол. Это всегда так, уголь приносят, когда моют пол.

Когда он внес первуюкорзину, она возилась на кухне; у него кружилась голова отголода, но он был счастлив, что работает, а не бродит бесцельно потротуарам, с улицы на улицу, увертываясь от фургонов, колясок итрамваев.

– Почему у васнет постоянной работы, голубчик? – спросила она, когда онвернулся с пустой корзинкой, едва переводя дыхание.

– Я думаю, чтоеще не приспособился к городским нравам. Я родился и вырос на ферме.

– А чего радивы приехали в этот ужасный город?

– Не могбольше жить на ферме.

– Это ужасно!Что станет со страной, если все сильные молодые люди покинут землю иуйдут в город?

– Я думал, чтонайду работу в доках, но там никого не берут. Пожалуй, я бы иматросом мог быть, да никто не хочет брать неопытного. Я не ел ужедва дня.

– Ужасно! Ахвы, несчастный… Почему же вы не пошли в какую-нибудь миссиюили куда-нибудь в этом роде?

Когда Бэд принеспоследнюю корзину, он нашел на кухонном столе тарелку с холодныммясом, полкаравая черствого хлеба и стакан скисшего молока. Он елбыстро, едва прожевывая пищу, и остаток хлеба спрятал в карман.

– Как вампонравился завтрак?

– Благодарювас, сударыня. – Он кивнул головой.

– Отлично,теперь вы можете идти. Благодарю вас.

Она сунула ему в рукучетвертак. Бэд удивленно взглянул на монету, лежавшую на его ладони.

– Но,сударыня, вы сказали, что дадите мне доллар.

– Я никогда неговорила ничего подобного. Что за чушь! Если вы сейчас же не уйдете,то я позову моего мужа, а то еще обращусь в полицию.

Бэд молча положил монетув карман и вышел, едва волоча ноги.

– Какаянеблагодарность! – брюзжала женщина, пока он закрывал засобой дверь.

Судорога сводила егожелудок. Он снова повернул на восток и шел вдоль реки, крепкоприжимая кулаки к ребрам. Ему все время казалось, что он упадет.«Беда, если я потеряю сознание». Он дошел до конца улицыи лег на серый щебень около верфи. Из близлежащей пивоварни вязко исладко тянуло хмелем. Заходящее солнце пылало в окнах фабрикЛонг-Айленда, вспыхивало в иллюминаторах буксиров, сверкало желтыми иоранжевыми курчавыми пятнами на коричнево-зеленой воде, горело наизогнутых парусах медленно плывущей вверх по течению шхуны. Больвнутри утихла. Что-то пламенное и знойное, как солнечный закат,просачивалось в его тело. Он сел. «Слава Богу, я не потерялсознание».

На рассвете на палубесыро и холодно. Троньте рукой перила – на них влага. Коричневаявода гавани пахнет умывальником и мягко бьется в борта парохода.Матросы отдраивают люки. Грохот цепей, стук паровой лебедки. Высокийчеловек в синем халате стоит у рычага, среди облаков пара, которыйхлещет по его лицу, как мокрым полотенцем.

– Мамочка,сегодня в самом деле четвертое июля?

Рука матери крепкосжимает его руку и ведет по трапу вниз, в салон-ресторан. Стюардысобирают багаж у лестницы.

– Мамочка,сегодня в самом деле четвертое июля?

– Да, кажется,дорогой мой. Это ужасно – приезжать в праздник, но я думаю, чтонас все-таки будут встречать.

На ней синее саржевоеплатье, длинная коричневая вуаль, и вокруг шеи – маленькийтемный зверек с красными глазами и настоящими зубами. От платьяпахнет нафталином, распакованными чемоданами, шкафами, устланнымипапиросной бумагой. В салоне жарко. За перегородкой уютно сопятмашины. Он клюет носом над горячим молоком, чуть подкрашенным кофе.Три звонка. Он вскидывает голову. Тарелки звенят и коферасплескивается от содроганий парохода. Потом толчок, лязг якорныхцепей и постепенно тишина. Мать поднимается и выглядывает виллюминатор.

– Будетпрекрасный день, солнце прогонит туман. Подумай, дорогой, наконец-томы дома! Здесь ты родился, мой мальчик.

– Сегоднячетвертое июля.

– Это как разочень плохо… Джимми, посиди на палубе и будь умницей. Маменужно укладываться. Обещай мне не шалить.

– Обещаю.

Он спотыкается о меднуюобшивку порога и выскакивает на палубу, потирая голые колени. Онуспел увидеть, как солнце прорвалось сквозь шоколадные облака ипролило огненный поток в мутную воду. Билли с веснушчатыми ушами (егородители сторонники Рузвельта, а не Паркера, как мамочка) машетжелто-белому буксиру шелковым флагом величиной с носовой платок.

– Ты виделвосход солнца? – спрашивает он таким тоном, словно солнцепринадлежит ему.

– Я еще изиллюминатора видел, – говорит Джимми и отходит,задерживаясь взглядом на флаге.

С другого борта землясовсем близко; ближе всего зеленая скамейка с деревьями, а подальше –белые дома с серыми крышами.

– Ну-с,молодой человек, как вы чувствуете себя дома? – спрашиваетгосподин с длинными усами.

– ТамНью-Йорк? – Джимми протягивает руку над спокойной, яркойводой.

– Да, моймальчик, вон там, за туманом, – Манхэттен.

– А что этотакое, сэр?

– ЭтоНью-Йорк. Нью-Йорк расположен на острове Манхэттен.

– Неужели наострове?

– Вот такмальчик! Он не знает, что его родной город расположен на острове.

Золотые зубы длинноусогогосподина сверкают, когда он смеется, широко открывая рот. Джиммирасхаживает по палубе, щелкая каблуками; внутри него все бурлит.Нью-Йорк расположен на острове!

– Вы, кажется,очень рады, что приехали домой, милый мальчик? –спрашивает дама.

– О да, мнехочется упасть и целовать землю.

– Какоепрекрасное, патриотическое чувство! Я так рада слышать это.

Джимми весь горит.«Целовать землю, целовать землю!» – звенит у него вголове. Кругами по палубе…

– Вот то, сжелтым флагом, – карантинное судно. – Толстыйеврей с перстнями на пальцах разговаривает с длинноусым господином. –Мы опять двигаемся… Быстро, правда?

– Будем какраз к завтраку, к американскому завтраку, к славному домашнемузавтраку.

Мама идет по палубе. Еекоричневая вуаль развевается.

– Вот твоепальто, Джимми, понеси его.

– Мамочка,можно мне взять флаг?

– Какой флаг?

– Шелковыйамериканский флаг.

– Нет,дорогой. Все убрано.

– Нупожалуйста, мне так хочется взять флаг. Ведь сегодня четвертое июля.И вообще все…

– Неприставай, Джимми. Мама говорит «нет» – значит нет.

Колючие слезы. Он глотаетих и смотрит матери прямо в глаза.

– Джимми, флагзапакован и мама очень устала – она достаточно возилась счемоданами.

– У БиллиДжойса есть флаг.

– Смотри,дорогой, ты все прозеваешь. Вот Статуя Свободы.

Высокая зеленая женщина вдлинной рубашке стоит на острове, подняв руку.

– Что у нее вруке?

– Факел,дорогой мой. Свобода светит миру… А с другой стороны –Говернор-айленд, там, где деревья. А вон там – Бруклинскиймост… Чудный вид! А это – доки. А это – Бэттери…И мачты кораблей, и шпиль Троицы,1и Пулитцер-билдинг…2

Вопли пароходных гудков,свистки, красные пестрые паромы, ныряя как утки, пенят воду. Буксирсодрогаясь тащит баржу с целым составом вагонов и выпускает похожиена вату клубы дыма, все одинаковой величины. Руки у Джимми холодные,и он все время внутренне содрогается.

– Дорогой, ненадо так волноваться. Сойдем вниз и посмотрим, не забыла ли мамочкачего-нибудь.

Вода усеяна щепками,ящиками, апельсинными корками, капустными листьями, все уже и ужеполоса между пароходом и пристанью. Оркестр сверкает на солнце, белыешапки, потные красные лица, играют «Янки Дудль».

– Этовстречают посла, знаешь – того высокого господина, которыйникогда не выходил из своей каюты.

Вниз по пологим сходням,стараясь не бежать. «Yankee Doodle went to town…»1Блестящие черные лица, белые эмалевые глаза, белые эмалевые зубы.

– Да, мадам,да, мадам…

«Stuck a feather inhis hat, and called it macaroni…»2

– У нас естьпропуск.

Синий таможенный чиновникобнажает лысую голову, низко кланяясь… Трам-там, бум-бум,бум-бум-бум… «Cakes and sugar candy…»3

– А вот и тетяЭмили и все… Дорогие, как хорошо, что вы пришли!

– Дорогая, ятут уже с шести часов!

– Боже мой,как он вырос!

Светлые платья,искрящиеся брошки, лица и поцелуи, запах роз и дядиной сигары.

– Он настоящиймаленький мужчина! Пойдите-ка сюда, сэр! Дайте взглянуть на вас!

– Ну,прощайте, миссис Херф. Если вы когда-нибудь будете в наших краях…Джимми, я не вижу, чтоб вы целовали землю.

– Ах, онужасен! Такой старомодный ребенок…

Кэб пахнет плесенью, онгрохочет, трясется по широкой авеню, вздымая облака пыли, по улицам,мощенным кубиками, пропитанными кислым запахом, полным злых,гогочущих детей. А чемоданы все время скрипят и подпрыгивают на крышекэба.

– Мамочка,дорогая, а вдруг крыша провалится?

– Нет,голубчик! – смеется она, склоняя голову набок; онаразрумянилась, и глаза ее сияют из-под коричневой вуали.

– Ах,мамочка! – Он привстал и целует ее в подбородок. –Сколько народу, мамочка!

– Это послучаю четвертого июля.

– А что делаеттот человек?

– Кажется,пьет.

На маленьком возвышении,задрапированном флагами, человек с белыми бакенбардами и краснойповязкой на рукаве говорит речь.

– А этооратор. Он читает Декларацию независимости.

– Почему?

– Потому чтосегодня четвертое июля.

Бух… Хлопушка.

– Противныймальчишка! Мог испугать лошадь… Четвертое июля – этодень независимости, провозглашенной в 1776 году во время войны иреволюции. Мой прадедушка Харлэнд был убит на этой войне.

Маленький смешной поезд сзеленым паровозом громыхает над их головами.

– Этовоздушная железная дорога, а это – Двадцать третья улица. А воти Утюг.4

Экипаж круто сворачиваетна сверкающую солнцем, пахнущую асфальтом и толпой площадь, иостанавливается перед большой дверью. Чернолицые люди с бронзовымипуговицами выбегают навстречу.

– Ну, вот мы иприехали в отель на Пятой авеню.5

Мороженое у дяди Джеффа,холодный, сладкий налет оседает на нёбе. Смешно – когда сходишьс парохода, еще долго кажется, будто тебя везут. Синие глыбы сумерекпадают на прямоугольные улицы. Ракеты взвиваются, вспарывая синиймрак, цветные огненные шары, бенгальские огни, дядя Джефф прикрепляетримские колеса1к дереву около входа и зажигает их своей сигарой. Римские свечи надокрепко держать.

– Будьосторожен, мальчик, не обожги лица!

В руках жар, гром идребезг, овальные шары крутятся, красные, желтые, зеленые, пахнетпорохом и паленой бумагой. На шумной, раскаленной улице звенитколокол, – звенит все ближе, звенит все громче.Подхлестываемые лошади выбивают искры подковами, пожарная машинагремит за углом – красная, дымящаяся, медная.

– Должно быть,на Бродвей.

Дальше выдвижная лестницаи рысаки брандмайора. Дальше позвякивает карета скорой помощи.

– Кто-нибудьобгорел.

Ящик пуст, пыль и опилкизабиваются под ногти, когда шаришь в нем рукой. Он пуст – нет,в нем есть еще несколько маленьких деревянных пожарных машин наколесах. Настоящие пожарные машины.

– Заведем их,дядя Джефф. Какие они чудные, дядя Джефф!

В них заложены пистоны,они жужжа катятся по гладкому асфальту, а за ними вьются хвосты огняи клубится дым, как у настоящих пожарных машин.

Он лежит на кровати вбольшой, незнакомой, неуютной комнате. Глаза горят, ноги ноют.

– Больно,дорогой, – сказала мама, укладывая его, склоняясь над нимв блестящем шелковом платье с широкими рукавами.

– Мама, чтоэто у тебя за черная штучка на лице?

– Это? –Она рассмеялась, и ее колье тихонько зазвенело. – Эточтобы мама была красивее.

Он лежал среди высоких,настороженных комодов и шкафов. С улицы доносились крики и шум колес,изредка звуки далекой музыки. Ноги его болели, точно отваливались, икогда он закрывал глаза, то мчался сквозь пылающую темноту на краснойпожарной машине, изрыгающей огонь, искры и разноцветные шары.

Июльское солнце проникалосквозь щели старых ставен в контору. Гэс Мак-Нийл сидел в соломенномкресле с костылями между колен. У него было белое, опухшее послебольницы лицо. Нелли, в соломенной шляпке с красными маками,раскачивалась на вертящемся стуле у стола.

– Сядь лучшеоколо меня, Нелли. Адвокату может не понравиться, что ты сидишь заего столом.

Она сморщила нос ивстала.

– Гэс, тынапуган до смерти.

– Ты тоже былабы напугана, если бы попала, как я, в лапы к железнодорожномудоктору. Он выстукивал и выслушивал меня как арестанта, а потом ещеэтот адвокат сказал, что я на сто процентов нетрудоспособен.По-моему, он врет.

– Гэс, делайто, что я тебе говорю. Держи язык за зубами, пусть другие болтают.

– Ладно, я непикну.

Нелли встала рядом с ними погладила его курчавые, спутанные волосы, падавшие на лоб.

– Как хорошоснова быть дома, Нелли! Опять ты будешь стряпать… и вообще… –Он обнял ее за талию и притянул к себе.

– А может, ябольше не хочу стряпать?

– Ну не знаю…Что мы будем делать, если не получим этих денег?

– Папа поможетнам, как помогал до сих пор.

– Бог даст, яне останусь калекой на всю жизнь.

Джордж Болдуин вошел,хлопнув стеклянной дверью. Засунув руки в карманы, он остановился ипоглядел на мужа и жену. Затем, спокойно улыбнувшись, сказал:

– Ну, господа,все улажено. Как только будет подписан отказ от дальнейших претензий,юрисконсульт железной дороги вручит мне чек на двенадцать с половинойтысяч долларов. Это сумма, на которой мы сошлись.

– Двенадцатьтысяч, черт возьми! – задохнулся Гэс. –Двенадцать с половиной тысяч… Подождите минутку! Вот вам моикостыли, я пойду – пусть меня переедут еще раз. Расскажу этуштуку Мак-Джилликэди. Увидите – старый негодяй сейчас жебросится под товарный поезд. Мистер Болдуин… сэр… –Гэс приподнялся. – Вы великий человек. Правда, Нелли?

– Правда.

Болдуин старался несмотреть ей в глаза. Он нервничал, его знобило, ноги его ослабели идрожали.

– Теперь вотчто, – сказал Гэс, – возьмем кэб, поедем кМак-Джилликэди и промочим горло в отдельном кабинете. Я плачу. Мненужно подкрепиться. Едем, Нелли!

– Мне бы оченьхотелось, – сказал Болдуин, – но боюсь, что яне смогу. Я все эти дни очень занят… Только подпишите,пожалуйста, перед уходом вот эту бумажку, и я завтра получу для васчек. Распишитесь здесь… и здесь.

Мак-Нийл подковылял кстолу и нагнулся над бумагами. Болдуин чувствовал, что Нелли пытаетсяподать ему знак. Он сделал вид, что ничего не видит. После их уходаон заметил на краю стола ее кошелек – маленький кожаный кошелекс выжженными на нем цветочками. В стеклянную дверь постучали. Оноткрыл.

– Почему ты нехотел смотреть на меня? – сказала она, задыхаясь.

– Я не мог принем.

Он протянул ей кошелек.Она обвила руками его шею и крепко поцеловала его в губы.

– Что мы будемделать? Прийти мне сегодня? Теперь Гэс опять будет напиваться добесчувствия.

– Нет, немогу, Нелли… Дела, дела… Я ужасно занят.

– Ах тызанят?… Ну как хочешь.

Она хлопнула дверью.

Болдуин сидел за столом икусал костяшки пальцев, уставившись невидящим взглядом в бумаги.

– С этим надопокончить, – сказал он вслух и встал.

Он ходил взад и вперед поузкой комнате, глядя на полки, заставленные юридическими книгами, накалендарь, на телефон, на пыльные квадраты солнечного света у окна.Он посмотрел на часы: пора завтракать. Он провел ладонью по лбу иподошел к телефону.

– Сорок пять –девяносто два… Мистер Сэндборн? Что вы скажете, Фил, если язайду за вами и мы вместе позавтракаем? Вы свободны?… Конечно…Знаете, Фил, я выиграл дело молочника. Доволен, как черт. По семуповоду угощаю вас завтраком. Пока…

Он, улыбаясь, отошел оттелефона, взял шляпу, аккуратно надел' ее перед зеркалом и поспешноспустился вниз. На нижней площадке он встретил мистера Эмери из фирмы«Эмери и Эмери», помещавшейся в первом этаже.

– Ну, какдела, мистер Болдуин? – У мистера Эмери из фирмы «Эмерии Эмери» были седые волосы, седые брови, лошадиные челюсти иплоское лицо.

– Прекрасно,прекрасно, сэр!

– Говорят, выделаете хорошие дела… Я что-то слышал про Нью-йоркскуюцентральную железную дорогу…

– О, ястолковался с Симзбери помимо суда.

– Хм, –сказал мистер Эмери из фирмы «Эмери и Эмери».

Они уже прощались, когдамистер Эмери вдруг сказал:

– Заходите кнам как-нибудь пообедать.

– Судовольствием.

– Я люблюпоболтать с младшими коллегами… Я черкну вам накануненесколько слов… Как-нибудь вечерком на той неделе. Посидим,поболтаем.

Болдуин пожал испещреннуюсиними жилками руку и пошел по Мэйден-лейн, бойко расталкивая толпу.На Пэрл-стрит он взобрался наверх по крутым ступенькам чернойлестницы, на которой пахло пережаренным кофе, и постучал в матовуюстеклянную дверь.

– Войдите! –раздался низкий бас.

Смуглый человек безпиджака вышел ему навстречу.

– Хелло,Джордж! Я думал, что вы никогда не придете. Я адски голоден.

– Фил, я угощувас лучшим завтраком, который вы когда-либо ели.

– Ну, я толькоэтого и жду.

Фил Сэндборн наделпиджак, выбил пепел из трубки на край чертежного стола и прокричал втемноту задней комнаты:

– Ухожу есть,мистер Спеккер!

– Хорошо,идите! – ответил визгливый, дрожащий голос из заднейкомнаты.

– Как поживаетстарик? – спросил Болдуин, когда они вышли.

– СтарыйСпеккер? У него парализованы ноги. Это давнишняя история. Несчастныйстарик… Поверите ли, Джордж, я был бы в отчаянии, если бы сбедным старым Спеккером что-нибудь случилось. Он единственный честныйчеловек в Нью-Йорке и, кроме того, у него есть голова на плечах.

– Голова,которая никогда ничего не придумала, – заметил Болдуин.

– Ещепридумает… Он может… Вы бы посмотрели на его чертежизданий, построенных из одной стали. Он утверждает, что в будущемнебоскребы будут строиться только из стали и стекла. Мы давно делалиопыты со стеклянной черепицей… Честное слово, от некоторых егопланов захватывает дух… Он раскопал где-то поговорку проримского императора, который нашел Рим кирпичным, а оставил егомраморным. Так вот он говорит, что родился в кирпичном Нью-Йорке, аумрет в стальном. Сталь и стекло… Я покажу вам его проектыперестройки города. Умопомрачительно!

Они устроились на мягкойскамье в углу ресторана, где пахло мясом, жаренным на решетке.Сэндборн вытянул ноги под столом.

– Какаяроскошь! – сказал он.

– Фил, возьмемкоктейль, – сказал Болдуин, заглядывая в карточку. –Знаете, Фил, только первые пять лет тяжелы.

– Небеспокойтесь, Джордж, вы из тех, кто пробивается. А вот я –старая калоша.

– Почему? Вывсегда можете достать чертежную работу.

– Нечегосказать, приятная перспектива – провести всю жизнь, лежа брюхомна чертежном столе!.. Эх, дружище…

– «Спеккери Сэндборн» еще могут стать известной фирмой.

– Люди будутлетать в поднебесье к тому времени, а мы с вами будем лежать в землес вытянутыми ногами.

– Бывает жевсе-таки удача…

Они выпили мартини ипринялись за устрицы.

– Правда, чтоустрицы делаются кожаными в желудке, если запивать их спиртным?

– Не знаю.Кстати, Фил, как ваши дела с той маленькой стенографисткой?

– Вы себепредставить не можете, сколько я на нее трачу денег! Угощение, театр…В конце концов она разорит меня. В сущности, уже разорила. Вымолодец, Джордж, что сторонитесь женщин.

– Пожалуй, –медленно сказал Болдуин и сплюнул в кулак косточку маслины.

Первое, что они услышали,был вибрирующий свисток – свистела вагонетка напротив пристани,где стоял паром. Маленький мальчик отделился от кучки эмигрантов,сбившейся на пристани, и подбежал к вагонетке.

– Она вродепаровика и полна земляных орехов! – орал он, бегомвозвращаясь обратно.

– Падраик,стой здесь.

– А это –станция воздушной дороги. Южный паром, – продолжал ТимХаллоран, явившийся встретить их. – А вон там – паркБэттери, Баулинг-Грин,1Уолл-стрит2и коммерческий квартал… Идем, Падраик, дядя Тимоти повезеттебя по воздушной дороге.

На пристани осталисьтрое: старуха с синим платком на голове, молодая женщина в краснойшали, стоявшие около большого, перевязанного веревками сундука смедными ручками, и старик с зеленоватым огрызком бороды и лицом,изборожденным морщинами и сморщенным, как корень мертвого дуба. Глазастарухи слезились, она причитала:

– Doveandiamo, Madonna mia, Madonna mia!3

Молодая женщинаразвернула письмо и смотрела на замысловатые буквы. Вдруг она подошлак старику.

– Non possoleggere.4– И протянула ему письмо.

Он стиснул пальцы изамотал головой взад и вперед; он говорил без конца – слова,которые она не могла понять. Она пожала плечами, улыбнулась ивернулась к сундуку. Со старухой разговаривал загорелый сицилиец. Онухватился за веревки и перетащил сундук на ту сторону улицы, кфургону, запряженному белой лошадью. Обе женщины пошли за ним.Сицилиец протянул молодой женщине руку. Старуха, все еще бормоча ипричитая, с трудом вскарабкалась на повозку. Сицилиец наклонился,чтобы прочесть письмо, и толкнул молодую женщину плечом. Онавыпрямилась.

– Ладно, –сказал он.

Он снял вожжи с крупалошади, повернулся к старухе и крикнул:

– Cinque ledue…5Ладно!

IV. Колея

Грохот и рокот ослабели,стихли; вдоль всего поезда лязгнули буфера. Человек соскочил наполотно. Он так закоченел, что не мог пошевелиться. Крутом былсмоляной мрак. Он пополз очень медленно, встал на колени, поднялся наноги и прислонился, задыхаясь, к товарному вагону. Тело казалосьчужим, мускулы были древесной массой, кости раскалывались на куски.Фонарь ослепил его.

– Убирайтесьнемедленно! Сыщики делают обход.

– Скажи, парень,это Нью-Йорк?

– Он самый, чертего побери. Идите за моим фонарем – вы выйдете на набережную.

Он еле передвигал ноги, онспотыкался о мерцающие римские «V» стрелок искрещивающиеся рельсы. Он побежал рысью, наткнулся на сигнальнуюпроволоку и упал. Наконец присел на краю верфи, опустив голову наруки. Вода, точно ласковый пес, тихо ворчала, набегая на сваи. Онвынул из кармана сверток, развернул газетную бумагу и достал большойломоть хлеба с куском жесткого мяса. Он жевал и жевал, пока у него хватало влаги во рту. Потом он неуверенно поднялся, стряхнулкрошки с колен и осмотрелся. К югу, над путями, мрачное небо былозатоплено оранжевым заревом.

– Веселаядорога! – сказал он хрипло и громко. – Веселаядорога!

В исхлестанное дождемокно Джимми Херф смотрел на пузыри зонтиков, медленно плывшие потечению Бродвея. Кто-то постучал в дверь.

– Войдите, –сказал Джимми и отвернулся к окну, заметив, что лакей чужой, не Пат.

Лакей зажегэлектричество. Джимми увидел его отражение в оконном стекле: худой,стриженый человек держал в одной руке на весу поднос с серебрянымисудками, похожими на церковные купола. Лакей, отдуваясь, прошел вглубь комнаты, волоча свободной рукой сложенный столик. Он толчкомраскрыл его, поставил на него поднос, а круглый стол накрылскатертью. От него жирно пахло кухней. Джимми подождал, пока он неушел, и повернулся. Он обошел стол, приподымая серебряные крышки; супс маленькими зелеными штучками, жареная баранина, картофельное пюре,тертая брюква, шпинат и никакого десерта.

– Мамочка!

– Да,дорогой? – донесся слабый голос из-за закрытой двери.

– Обед подан,мамочка.

– Кушай,мальчик, я сейчас приду.

– Я не хочубез тебя, мамочка.

Он еще раз обошел стол,привел в порядок ножи и вилки. Он перекинул салфетку через руку.Метрдотель ресторана Дельмонико1накрывал стол для слепого богемского короля и принца ГенрихаМореплавателя…2

– Мама, кем тыхочешь быть – королевой Марией Стюарт или леди Джейн Грей?3

– Но им обеимотрубили голову, золото мое. Я не хочу, чтобы мне отрубили голову.

Мать была одета в розовоеплатье. Когда она открыла дверь, вялый запах, запах одеколона илекарств проник из спальни, потянулся за ее длинными, отороченнымикружевами, рукавами. Она напудрилась чуточку больше, чем следовало,но ее пышные каштановые волосы были убраны очень красиво. Они уселисьдруг против друга; она подала ему тарелку супа, держа ее двумя рукамис голубыми жилками.

Он ел суп, водянистый инедостаточно горячий.

– Ах, детка, язабыла про гренки!

– Мамочка…мама, почему ты не ешь?

– Мне сегоднячто-то не хочется есть. Не знаю, что мне делать. У меня очень болитголова. Впрочем, это неважно.

– А можетбыть, ты хочешь быть Клеопатрой? У нее был чудный аппетит, и онасъедала все, что ей давали. Она была пай-девочка.

– Даже жемчуг…Она опустила жемчужину в уксус и выпила его… – Ееголос дрожал.

Она протянула ему рукучерез стол; он погладил ее руку, как мужчина, и улыбнулся.

– Только ты ия, Джимми, мой мальчик… Солнышко, ты всегда будешь любить твоюмаму?

– Чтослучилось, мамочка, милая?

– О, ничего. Ясебя чувствую сегодня как-то странно. Я так устала от этого вечногонездоровья.

– Но послеоперации…

– Да, послеоперации… Пожалуйста, дорогой, в ванной на подоконнике естьсвежее масло. Я положу немного в пюре, если ты принесешь. Придетсяопять сделать Замечание насчет стола. Баранина совсем неважная –надеюсь, что мы от нее не заболеем.

Джимми побежал черезкомнату матери в узенький коридор, где пахло нафталином и шелковымиплатьями, разложенными на стуле. Красный резиновый наконечник душакачнулся ему в лицо, когда он открыл дверь ванной. От запаха лекарству него болезненно сжались ребра. Он открыл окно за ванной. Подоконникбыл пыльный, и пушистая копоть осела на тарелке, которой былоприкрыто масло. Он стоял несколько секунд, глядя во двор, дыша ртом,чтобы не чувствовать запаха угольного газа, поднимавшегося из топки.Под ним горничная, в белой наколке, высунувшись из окна,разговаривала с истопником; истопник смотрел вверх, скрестив на грудиголые, сильные руки. Джимми напряг слух, чтобы услышать, о чем ониговорят; быть грязным и весь день таскать уголь, и чтобы волосы былижирные и руки грязные до подмышек.

– Джимми!

– Иду,мамочка. – Вспыхнув, он захлопнул окно и пошел в столовуюкак можно медленнее, чтобы румянец сбежал с лица.

– Опятьзамечтался, Джимми. Мой маленький мечтатель…

Он поставил масло возлетарелки матери и сел.

– Ешь скореебаранину, пока она горячая. Почему ты не берешь горчицы? Будетгораздо вкуснее.

Горчица обожгла ему язык,из глаз покатились слезы.

– Слишкомострая? – смеясь, спросила мать. – Надопривыкать к острым вещам… Он любил все острое.

– Кто, мама?

– Тот, кого яочень любила.

Сидели молча. Слышнобыло, как работают его челюсти. Изредка сквозь закрытые окна долеталпрерывистый грохот экипажей и трамваев. В трубах отопления щелкало истучало. Во дворе истопник, весь вымазанный маслом, шлепая дряблымигубами, говорил какие-то слова горничной в крахмальной наколке –грязные слова. Горчица такого цвета, как…

– О чем тыдумаешь?

– Ни о чем.

– У нас недолжно быть тайн друг от друга, дорогой. Помни, ты у меняединственное утешение.

– Как тыдумаешь, интересно быть тюленем?

– По-моему,очень холодно.

– Нет, холодне чувствуется… Тюлени защищены слоем жира – им всегдатепло, даже на льдине. Это было бы ужасно смешно… Можноплавать по морю, когда тебе захочется. Тюлени проплывают тысячи мильбез остановки.

– Мамочка тожеплыла тысячи миль без остановки, и ты тоже.

– Когда?

– А когда мыездили за границу и обратно. – Она смеялась, глядя на негосияющими глазами.

– Так ведь мына пароходе…

– А когда мыплавали на «Марии Стюарт»…

– Мамочка,расскажи.

В дверь постучали.

– Войдите!

Показалась стриженаяголова лакея.

– Можноубирать, мадам?

– Да, ипринесите компот, но только из свежих фруктов. Сегодня обед был оченьневкусный.

Лакей, отдуваясь, собралтарелки на поднос.

– Очень жаль,мадам.

– Ну ничего, язнаю, что это не ваша вина. Что ты закажешь, Джимми?

– Можно мнебезе с сиропом?

– Хорошо, еслиты будешь умницей.

– Буду! –взвизгнул Джимми.

– Милый,нельзя так кричать за столом.

– Ну ничего,мамочка. Мы только вдвоем… Ура! Безе с сиропом!

– Джеймс,джентльмен ведет себя одинаково прилично как дома, так и в дебряхАфрики.

– Ах, если бымы были в дебрях Африки!

– Но мне былобы там страшно.

– Я кричал бы,как сейчас, и разогнал бы львов и тигров.

Лакей вернулся с двумятарелками на подносе.

– К сожалению,мадам, пирожные кончились. Я принес молодому джентльмену шоколадноемороженое.

– Ой, мамочка…

– Неогорчайся, милый. Это тоже вкусно. Кушай, а потом можешь сбегать внизза конфетами.

– Мамочка,дорогая…

– Только неешь мороженое так быстро… Ты простудишься.

– Я ужекончил.

– Ты проглотилего, маленький негодяй! Надень калоши, детка.

– Но дождикаведь нет.

– Слушай маму,дорогой, и, пожалуйста, не ходи долго. Дай слово, что ты скоровернешься. Мама нехорошо себя чувствует сегодня и очень нервничает,когда ты на улице. Там столько опасностей…

Он присел, чтобы надетькалоши. Пока он натягивал их, она подошла к нему и протянула доллар.Рука ее в длинном шелковом рукаве легла на его плечо.

– Дорогоймой… – Она плакала.

– Мамочка, ненадо. – Он крепко обнял ее; он чувствовал под рукойпластинки корсета. – Я вернусь через минутку, через самуюмаленькую минутку.

На лестнице, где медныепалки придерживали на ступенях темно-красную дорожку, Джимми снялкалоши и засунул их в карманы дождевика. Высоко вскинув голову, онпрорвался сквозь паутину молящих взглядов рассыльных мальчишек,сидевших на скамье у конторки. «Гулять идете?» –спросил самый младший, белобрысый мальчик. Джимми сосредоточеннокивнул, шмыгнул мимо сверкающих пуговиц швейцара и вышел на Бродвей,полный звона, топота и лиц; когда лица выходили из полосы света отвитрин и дуговых фонарей, на них ложились теневые маски. Он прошелмимо отеля «Ансония».1На пороге стоял чернобровый человек с сигарой во рту, –может быть, похититель детей. Нет, в «Ансонии» живутхорошие люди – такие же, как в нашем отеле. Телеграфнаяконтора, бакалейная лавка, красильня, китайская прачечная, издающаяострый, таинственный, влажный запах. Он ускорил шаги. Китайцы –страшные; они крадут детей. Подковы. Человек с керосиновым бидономпрошел мимо него, задев его жирным рукавом. Запах пота и керосина.Вдруг это поджигатель? Мысль о поджигателе заставила егосодрогнуться. Пожар. Пожар.

Кондитерская Хьюлера; издверей – уютный запах никеля и хорошо вымытого мрамора, аиз-под решетки, что под окнами, вьется теплый аромат варящегосяшоколада. Черные и оранжевые фестоны в окнах. Он уже хочет войти, новспоминает о «Зеркальной кондитерской» – это дваквартала дальше; там вместе со сдачей дают маленький паровоз илиавтомобиль. Надо торопиться; на роликах было бы гораздо быстрее,можно убежать от бандитов, шпаны, налетчиков; на роликах, стреляячерез плечо из большого револьвера. Бах! – один упал; этосамый главный. Бах! – по кирпичной стене дома, по крышам,мимо изогнутых труб, на дом Утюг, по стропилам Бруклинского моста…

«Зеркальнаякондитерская». Он входит без колебаний. Он стоит у прилавка,ожидая, пока освободится продавщица.

– Пожалуйста,фунт смеси за пятьдесят центов, – барабанит он.

Она блондинка, чуть косити смотрит на него недружелюбно, не отвечая.

– Пожалуйста,будьте добры – я тороплюсь.

– Ждитеочереди! – огрызается она.

Он стоит, мигая, сгорящими щеками. Она сует ему завернутую коробку с чеком.

– Платите вкассу.

«Я не будуплакать».

Дама в кассе –маленькая и седая. Она берет доллар через узенькую дверцу. Черезтакие дверцы входят и выходят зверьки в Отделении мелкихмлекопитающих. Касса весело трещит, радуясь деньгам. Четвертак,десять, пять и маленькая чашечка – разве это сорок центов? Воттак раз, вместо паровоза или автомобиля – чашечка! Он хватаетденьги, оставляет в кассе чашечку и выбегает с коробкой под мышкой.«Мама скажет, что я очень долго ходил». Он идет домой,глядя перед собой, переживая грубое обращение блондинки.

– За конфетамиходили? – спросил белобрысый рассыльный.

– Приходитепотом, я вам дам, – шепнул Джимми, проходя.

Медные палки наступеньках звенели, когда он на ходу задевал их ногами. Передшоколадно-коричневой дверью, на которой белыми эмалевыми цифрами былонаписано 503, он вспомнил о своих калошах. Он поставил конфеты на поли напялил калоши на мокрые ботинки. К счастью, мамочка не ждала его,хотя дверь была открыта. Может быть, она увидела его в окно.

– Мама!

В гостиной ее не было. Ониспугался. «Она вышла. Она ушла».

– Мама!

– Иди сюда,дорогой, – долетел ее слабый голос из спальни.

Он бросил кепи, дождевики быстро вбежал.

– Мамочка, чтослучилось?

– Ничего, дитямое… У меня головная боль, страшная головная боль. Намочиплаток одеколоном и положи мне его аккуратненько на голову, нотолько, дорогой, не попади им в глаз, как в прошлый раз.

Она лежала на кровати, внебесно-голубом вышитом капоте. Лицо у нее было лиловато-бледное.Шелковое розовое платье висело на стуле, на полу валялся корсет срозовыми ленточками. Джимми аккуратно положил платок на ее лоб.Острый запах одеколона щекотал ему ноздри, когда он нагибался надней.

– Какприятно! – раздался ее слабый голос. – Дорогой,вызови тетю Эмили, Риверсайд семьдесят шесть – пятьдесятдевять, и спроси ее, не может ли она зайти сегодня. Я хочу с нейпоговорить. Ох, у меня лопается голова…

С сильно бьющимся сердцеми затуманенными глазами он пошел к телефону. Голос тети Эмилираздался в трубке неожиданно скоро.

– Тетя Эмили,мама больна, она хочет, чтобы вы приехали… Сейчас придет,мамочка дорогая! – прокричал он. – Как хорошо!Она сейчас придет.

Он вернулся в комнатуматери, ступая на цыпочках, поднял с пола корсет и платье и убрал ихв шкаф.

– Дорогой, –раздался ее слабый голос, – вынь шпильки из моих волос,мне больно от них. Мальчик милый, у меня такое чувство, будто у меняраскалывается голова. – Он осторожно вынимал шпильки из еекаштановых волос, еще более шелковистых, чем ее платье. –Не надо, мне больно!

– Я нечаянно,мамочка.

Тетя Эмили, тонкая, всинем дождевике, накинутом поверх вечернего платья, быстро вошла вкомнату; ее тонкие губы были сложены в сочувственную улыбку. Онаувидела на кровати сестру, корчившуюся от боли, а подле сестры –худенького бледного мальчика в коротеньких штанишках. Руки у негобыли полны шпилек.

– Чтослучилось, Лили? – спокойно спросила она.

– Мне ужасноплохо, дорогая, – раздался прерывистый голос Лили Херф.

– Джеймс, –резко сказала тетя Эмили, – иди спать! Маме нужен полныйпокой.

– Спокойнойночи, мамочка, – сказал он. Тетя Эмили похлопала его поплечу.

– Небеспокойся, Джеймс, – я присмотрю за мамой. –Она подошла к телефону и тихим, отчетливым голосом произнесла номер.

Коробка с конфетамистояла на столе в передней; чувствуя себя виноватым, Джимми взял ее.Проходя мимо книжного шкафа, он вынул том энциклопедии и сунул егопод мышку. Тетя не заметила, как он ушел. Ворота замка распахнулись.Снаружи ржал арабский скакун, и два верных вассала ждали его, чтобпереправить через границу в свободную страну. Третья дверь вела в егокомнату. Комната была набита вязкой молчаливой тьмой. Выключательщелкнул, и электричество послушно осветило каюту «МарииСтюарт». «Отлично, капитан, поднимите якорь, держите курсна Подветренные острова и не тревожьте меня до зари; мне нужнопросмотреть кое-какие важные бумаги». Он сбросил платье, наделпижаму и встал на колени перед кроватью. «Господибоженашежесогрешихводнисем словомделомипомышлениемякоблагичеловеколюбецпростими миренсонибезмятежендаруймиангелатвоегохранителяпосли покрывающаисоблюдающамяотвсякогозла».

Он открыл коробку конфет,сложил подушки в ноги кровати под лампой. Его зубы прокусили шоколади вгрызлись в мягкую сладкую начинку. «Ну-с, посмотрим…»

А – первая из гласных,первая буква всех европейских и большинства прочих алфавитов, заисключением абиссинского, в котором она занимает тринадцатое место, ирунического (десятое место)…

«Ох, какойволосатый!..»

АА…

Аахен – см. Экс-ла-Шапель.

Аардварк…

«Смешной какой!»

Стопоходящее млекопитающее изразряда неполнозубых. Встречается в Африке.

АБД…

Абдельхалим – египетскийпринц, сын Мехмета-Али и белой рабыни…

Его щеки вспыхнули, когдаон прочел:

Повелительница белых рабов.

Абдомен лат. (этимология неустановлена) – нижняя часть туловища, расположенная междудиафрагмой и тазом…

Абеляр… но между учителеми ученицей не долго сохранялись такие отношения. Чувство болеетеплое, чем взаимное уважение, пробудилось в их сердцах, инеограниченная возможность встреч, поощряемых каноником, которыйвсецело доверял Абеляру (ему в то время было около сорока лет),оказалась роковой для них обоих… Элоиза была в такомсостоянии, что их отношения не могли далее оставаться скрытыми…Тогда Фульбер весь отдался мыслям о жестокой мести… ворвался вжилище Абеляра с кучкой приспешников и утолил свою жажду мести,произведя над Абеляром жестокую операцию оскопления…

Абелитизм – вид половыхсношений, именуемый «служением дьяволу».

Абидос…

Абимелех I – сын Гедеона.Абимелех добился царского престола, убив семьдесят братьев своих, заисключением Иофама, и был убит при осаде города Тевец…

Аборт…

«Нет!» Егоруки были холодны, как лед, и его слегка тошнило от съеденногошоколада.

Абракадабра…

Он встал и выпил водыперед Абиссинией с изображением пустынных гор и сожжением Магдалыангличанами.1У него болели глаза. Он весь одеревенел, и ему хотелось спать. Онпосмотрел на часы: одиннадцать часов. Ужас внезапно овладел им. Что,если мама умерла? Он припал лицом к подушке. Она стояла перед ним вбелом бальном платье с хрупкими кружевами и шлейфом, ниспадающимшуршащими шелковыми волнами, нежной, душистой рукой ласково гладилаего по щеке. Рыдания потрясли его. Он ворочался на кровати, уткнувлицо в измятые подушки, и долго не мог успокоиться.

Когда он проснулся, тоувидел, что свет слабо мерцает. В комнате было душно и жарко. Книгавалялась на полу, конфеты слиплись под ним в коробке. Часыостановились на 1 ч. 45 мин. Он открыл окно, спряталшоколад в ящик стола и хотел погасить свет, но вдруг вспомнил…Дрожа от ужаса, он накинул халатик, туфли и на цыпочках прошел втемную переднюю. Он прислушался перед дверью. Там говориливполголоса. Он тихо постучал и повернул дверную ручку. Кто-тораспахнул дверь, и Джимми увидел чисто выбритого человека в золотыхочках. Дверь в комнату матери была закрыта; перед ней стоялакрахмальная сестра милосердия.

– МилыйДжеймс, ложись в постельку и успокойся, – усталым шепотомсказала тетя Эмили. – Мамочка очень больна. Ей нуженполный покой. Ничего опасного.

– Пока ничегоопасного, миссис Меривейл, – сказал доктор, протирая очки.

– Милыймальчик! – раздался голос сестры, низкий, чистый,бодрящий. – Он всю ночь волновался и ни разу нас непотревожил.

– Я уложу тебяв постель, – сказала тетя Эмили. – Мой Джеймсэто очень любит.

– Можно мнетолько взглянуть на мамочку? Тогда я буду знать, что всеблагополучно.

Джимми застенчивовзглянул на толстое лицо в очках. Доктор кивнул.

– Ну хорошо,мне пора уходить. Я забегу в четыре или пять часов посмотреть, какидут дела. Доброй ночи, миссис Меривейл. Доброй ночи, мисс Биллингс.Доброй ночи, мой мальчик.

– Идем, –сказала сестра милосердия, положив руку на плечо Джимми.

Он высвободился и пошелза ней. Свет в маленькой комнате был затемнен приколотым к абажуруполотенцем. С кровати слышалось хриплое дыхание, которого он неузнал. Ее измученное лицо было повернуто к нему. Опущенные фиолетовыевеки, сведенный рот. Он минуту смотрел на нее.

– Хорошо,теперь я пойду спать, – шепнул он сестре.

Его кровь стучалаоглушительно. Не глядя на тетю и на сестру милосердия он вышелтвердой походкой. Тетя говорила что-то. Он побежал по коридору,хлопнул дверью и запер ее на замок. Он долго стоял посреди комнаты,окаменелый, холодный, со сжатыми кулаками.

– Я ненавижуих, я ненавижу их! – закричал он.

Потом, сдерживая сухиерыдания, погасил свет и скользнул в кровать, на холодную, как лед,простыню.

– У васстолько дел и хлопот, мадам, – говорит Эмиль певучимголосом, – что вам необходимо завести помощника в лавке.

– Знаю…Я убиваю себя работой. Я знаю, – вздыхала мадам Риго, сидяза кассой.

Эмиль долго молчал, глядяна большой кусок вестфальской ветчины, лежавший на мраморной доскеоколо его локтя. Потом застенчиво сказал:

– Такаяженщина, как вы, такая красивая женщина, как вы, мадам Риго, никогдане останется без друзей.

– Ah ça…1Я слишком много пережила… Я больше никому не верю. Все мужчины– грубые животные, а женщины… О, с женщинами я совсем несближаюсь.

– История илитература… – начал Эмиль.

Задребезжал двернойколокольчик. Мужчина и женщина вошли в лавку. У нее были желтыеволосы и шляпа, напоминающая цветочную клумбу.

– Только небудь расточителен, Билли, – говорила она.

– Но, Нора,должны же мы что-нибудь поесть. В субботу у меня будут деньги.

– Ничего утебя не будет, если ты не бросишь играть.

– Ах, отстань,ради Бога. Возьмем ливерной колбасы. Кажется, холодная индейкахороша.

– Поросенок, –проворковала желтоволосая девица.

– Отстань отменя, я возьму индейку.

– Да, сэр,индейка очень хорошая. Есть прекрасные цыплята, еще совсем горячие.Emile, mon ami, cherchez moi un d ces petits poulets dans lacuisin-e.

Мадам Риго говорила точнооракул, неподвижно восседая на своей табуретке за кассой. Мужчинаобмахивался широкополой соломенной шляпой с клетчатой лентой.

– Жаркосегодня, – сказала мадам Риго.

– И как еще!..Знаешь, Нора, лучше было бы поехать на Кони-Айленд,2чем задыхаться в городе.

– Билли, ты жезнаешь очень хорошо, почему мы не можем поехать.

– Довольнотебе хныкать. Я же тебе говорю: в субботу все будет в порядке!

– История илитература… – продолжал Эмиль, когда покупателиушли, унося цыпленка и оставив мадам Риго полдоллара серебром (онатут же заперла их в кассу). – История и литература учатнас, что бывает дружба… что иногда встречается любовь,достойная доверия…

– История илитература, – смеясь, пробурчала мадам Риго, –хорошая штука.

– Но разве выникогда не чувствовали себя одинокой в этом большом, чужом городе?Так все тяжело! Женщины глядят вам в карман, а не в сердце. Я не могуэто больше выносить.

Широкие плечи и толстыегруди мадам Риго заколыхались от смеха. Ее корсет затрещал, когдаона, смеясь, поднялась с табурета.

– Эмиль, выкрасивый малый, и притом вы настойчивы. Вы далеко пойдете… Ноя никогда не отдам себя снова во власть мужчины. Я слишком многострадала. Никогда – даже если бы вы пришли ко мне с пятьютысячами долларов.

– Вы оченьжестокая женщина!

Мадам Риго сновазасмеялась.

– Пойдемте, вымне поможете закрыть магазин.

Тихое, солнечноевоскресенье висело над городом. Болдуин сидел в своем бюро безпиджака, читая юридический справочник в кожаном переплете. Изредка онделал на листке заметки твердым, размашистым почерком. В знойнойтишине громко прозвонил телефон. Он дочитал параграф и снял трубку.

– Да, я один.Если хотите, зайдите. – Он повесил трубку. –Будь ты проклята! – пробормотал он сквозь зубы.

Нелли вошла непостучавшись. Он шагал взад и вперед перед окном.

– Хелло,Нелли! – сказал он не поднимая глаз.

Она стояла, глядя нанего.

– Слушай,Джордж, так не может продолжаться.

– Почему нет?

– Мне тяжеловсе время притворяться и обманывать.

– Ведь никтоже ни о чем не догадывается – так?

– О, конечно,нет.

Она подошла к нему ипоправила ему галстук. Он нежно поцеловал ее в губы. На ней былокрасновато-лиловое платье с воланами и голубой зонтик в руке.

– Как дела,Джордж?

– Чудесно!Знаешь, ты принесла мне счастье. Я получил массу хороших дел изавязал очень ценные знакомства.

– Зато мне этопринесло мало счастья. Я не решилась даже пойти на исповедь.Священник подумает, что я стала язычницей.

– Как поживаетГэс?

– Носится сосвоими планами. Можно подумать, что он заработал эти деньги, –так он ими гордится.

– Послушай,Нелли… а что, если ты бросишь Гэса и станешь жить со мной? Тымогла бы развестись с ним, и мы бы обвенчались. Тогда все было бы впорядке.

– Глупости! Тыоб этом всерьез не думаешь.

– Все-такистоит, Нелли, честное слово.

Он обнял ее и поцеловал втвердые, неподвижные губы. Она оттолкнула его.

– Я не затемпришла сюда. О, я была так счастлива, когда шла по лестнице…хотела увидеть тебя… А теперь вам заплачено, и дело с концом.

Он заметил, что завиткина ее лбу распустились. Прядь волос висела над бровью.

– Нелли, ненадо расставаться врагами.

– А почемунет, скажите пожалуйста?

– Потому чтомы когда-то любили друг друга.

– Я несобираюсь плакать. – Она утерла нос маленьким платком,свернутым в комочек. – Джордж, я начинаю ненавидеть вас…Прощайте!

Дверь резко захлопнулась.

Болдуин сидел за столом,покусывая кончик карандаша, ощущая летучий запах ее волос. У негопершило в горле. Он закашлялся. Карандаш выпал у него изо рта. Онстер с него слюну носовым платком и сел в кресло. Он вырвалисписанный листок из блокнота, прикрепил его к стопке исписанныхбумаг. Он начал на новом листе: «Решение Верховного суда штатаНью-Йорк…» Внезапно он выпрямился и опять закусил кончиккарандаша. С улицы донесся долгий, мрачный свист поезда.

– Ах, этопоезд, – сказал он вслух.

Он опять начал писатьразмашистым, ровным почерком: «Иск Паттерсона к штату Нью-Йорк…Решение Верховного…»

Бэд сидел у окна в Союземоряков. Он читал газету медленно и внимательно. Около него двачеловека со свежевыбритыми, красными, как сырое мясо, лицами,скованные крахмальными воротничками и синими костюмами, шумно игралив шахматы. Один из них курил трубку. Когда он затягивался, онавсхлипывала. За окном нескончаемый дождь сек широкий, мерцающийсквер.

«Банзай!» –кричали маленькие серые солдаты четвертого японского саперногобатальона, наводя мост через р. Ялу…1(Спец. корреспондент «Нью-Йорк геральд».)

– Шах и мат, –сказал человек с трубкой.

– К черту!Пойдем выпьем. В такую ночь невозможно быть трезвым.

– Я обещалмоей старухе…

– Знаю я твоиобещания! – Огромная, багровая, густо поросшая желтымволосом лапа сгребла шахматы в ящик. – Скажешь старухе,что ты выпил, чтобы не простудиться.

– И я несовру.

Бэд видел, как их тенимелькнули под дождем мимо окна.

– Как васзовут?

Бэд быстро отвернулся отокна, спугнутый пронзительным, квакающим голосом. Он глядел в яркие,синие глаза маленького желтого человечка: лицо жабы, широкий рот,выпученные глаза и жесткие, курчавые, черные волосы.

Бэд стиснул зубы.

– Мое имяСмис. А в чем дело?

Маленький человекнеуклюже протянул ему квадратную, мозолистую ладонь.

– Оченьприятно. А я Мэтти.

Бэд невольно протянул емуруку. Тот пожал ее так сильно, что Бэд поморщился.

– А дальшекак?

– ПростоМэтти. Лапландец Мэтти… Пойдем, выпьем.

– Я пуст, –сказал Бэд. – Гроша медного нет.

– Ничего. Уменя много денег, берите!

Мэтти сунул обе руки вкарманы толстой полосатой куртки и показал Бэду две пригоршниассигнаций.

– Спрячьтеваши деньги… А выпить я с вами выпью.

Пока они дошли до бара науглу Пэрл-стрит, локти и колени Бэда промокли насквозь. Холоднаяструйка дождя сбегала по его спине. Они подошли к стойке, и ЛапландецМэтти выложил пятидолларовую бумажку.

– Я угощаювсех! Я счастлив сегодня.

Бэд набросился на даровуюзакуску.

– Сто лет нежрал, – пояснил он, возвращаясь к стойке за выпивкой.

Виски жгло ему горло,сушило мокрое платье. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, идущимиграть в бейсбол в субботу вечером.

– Молодец,Лапландец! – крикнул он, похлопывая маленького человечкапо широкой спине. – Теперь мы с тобой друзья.

– Завтра мы стобой садимся на пароход и уезжаем вместе. Что ты на это скажешь?

– Конечно,поедем.

– А теперьидем на Баури-стрит,2поищем девочек. Я плачу.

– Ни однадевочка с Баури не пойдет с тобой, япошка! – заоралвысокий пьяный человек с висячими черными усами; он встал между ними,когда они шатаясь проходили в дверь.

– Не пойдет,говоришь? – сказал Лапландец, откидываясь всем теломназад.

Его кулак, похожий намолот, внезапно вылетел вперед и въехал в нижнюю челюсть черноусого.Черноусый поднялся с земли и поплелся обратно в бар; дверьзахлопнулась за ним. Изнутри донесся рев голосов.

– Ах, будь япроклят, Мэтти, будь я проклят! – заорал Бэд и опятьхлопнул его по спине.

Они шли рука об руку поПэрл-стрит под пронизывающим дождем. Бары ярко светились на углахистекающих дождем улиц. Желтый свет зеркал, медных решеток и золотыхрам вокруг картин с розовыми голыми женщинами качался и прыгал встаканах виски, вливался огнем в запрокинутый рот, вспыхивал в крови,пузырился из ушей и глаз, вытекал струйками из кончиков пальцев.Облитые дождем дома нависали с обеих сторон, уличные фонариколыхались, точно факелы. Бэд очутился в набитой лицами комнате.Женщина сидела у него на коленях. Лапландец Мэтти обнимал за шею двухдругих женщин, расстегнув рубашку, показывая грудь. На груди быливытатуированы зеленым и красным голые мужчина и женщина. Ониобнимались, змея туго обвивала их своими кольцами. Мэтти выпятилгрудь, ущемил пальцами кожу на груди – мужчина и женщиназадвигались, и кругом захохотали.

Финеас Блэкхэд распахнулширокое окно конторы. Он смотрел на гавань, сланцевую и слюдяную,прислушивался к прерывистому грохоту уличного движения, к голосам, кстуку молотов на новой постройке, вздымавшимся с улиц города иклубившимся, точно дым, в порывах жестокого норд-веста, который дул сГудзона.

– Эй, Шмидт,принесите мне полевой бинокль! – крикнул он через плечо. –Смотрите!

Он навел бинокль натолстобрюхий белый пароход с закопченной желтой трубой, который стоялу Говернор-Айленда.

– Это,кажется, «Анонда»?

Шмидт был толстый,дряблый человек. Кожа на его лице свисала широкими сухими складками.Он глянул в бинокль.

– Да, это«Анонда».

Он закрыл окно. Шум сразустал глуше; теперь он напоминал морской прибой.

– Однако онибыстро справились. Они будут в доках через полчаса. Бегите и поймайтеинспектора Малигана. Он все устроил… Не спускайте с него глаз.Старик Матанзас объявил нам открытую войну. Он добивается судебногоприказа. Если к завтрашнему вечеру тут останется хоть одна чайнаяложечка марганца, я убавлю вам жалование вдвое. Поняли?

Дряблые щеки Шмидтазатряслись от смеха.

– Будьтеспокойны, сэр. За это время вы могли бы уже узнать меня.

– Я знаю…Вы хороший малый, Шмидт. Я пошутил.

Финеас Блэкхэд былвысокий, худой человек с серебристыми волосами и красным ястребинымлицом. Он опустился в кресло красного дерева перед столом и нажалкнопку звонка. В дверях появился белобрысый мальчик.

– Проведи ихсюда, Чарли, – сказал он.

Он тяжело поднялся ипротянул руку.

– Какпоживаете, мистер Сторроу? Здравствуйте, мистер Голд…Присаживайтесь, пожалуйста. Да, так вот… Эта забастовка…Позиция, занятая железной дорогой и доками, интересы которых япредставляю, абсолютно искренна и чистосердечна, вы это знаете…Я убежден – могу сказать твердо убежден – в том, что мысможем уладить все недоразумения самым дружественным и благоприятнымобразом. Конечно, вы должны пойти навстречу… Я знаю, в душе мыпреследуем одни и те же интересы – интересы нашего великогогорода, нашего великого океанского порта…

Мистер Голд сдвинул шляпуна затылок и шумно откашлялся.

– Джентльмены,перед нами два пути…

На солнечном подоконникесидела муха и гладила задними лапками крылышки. Она мылась, двигаяпередними лапками, точно человек, намыливающий руки, и тщательнотерла свою большую голову. Джимми занес руку и опустил ее на муху.Муха жужжала и звенела в его кулаке. Он ухватил ее двумя пальцами имедленно растирал, пока она не превратилась в серое желе. Он вытерпальцы снизу о край подоконника. Ему стало жарко и противно. Беднаямуха – она так старательно мылась! Он долго стоял, глядя надвор сквозь пыльное стекло, на котором мерцала солнечная пыль. Времяот времени по двору пробегал человек без пиджака с тарелками наподносе. С кухонь доносились крики и звон перемываемой посуды.

Он смотрел на двор сквозьтонкое золотое мерцанье пыли. У мамы был удар, и на той неделе опятьв школу.

– Послушай,Херфи, ты научился боксировать?

– Херфи и Кидбудут драться за звание чемпиона веса мухи.

– Я не хочу.

– А Кид хочет…Вот он идет. Становитесь в кружок, ребята!

– Я не хочу.Ну пожалуйста…

– Дерись, черттебя возьми, не то мы изобьем вас обоих!

– Фредди, стебя пятак – ты опять выругался.

– Ах да, язабыл.

– Начинайте…Бей его почем зря!

– Валяй,Херфи, я на тебя поставил.

– Бей его!

Белое, искривленное лицоКида качается перед ним, как воздушный шар. Он бьет Джимми кулаком позубам. На рассеченной губе солоноватый вкус крови. Джимми бросаетсявперед, опрокидывает его на кровать, упирается коленом в его живот.Его оттаскивают, отбрасывают к стене.

– Валяй, Кид!

– Валяй,Херфи!

В носу и в легких вкускрови; он задыхается. Удар ногой опрокидывает его.

– Довольно,Херфи побежден.

– Девчонка!Девчонка!

– Послушай,Фредди, ведь он же повалил Кида.

– Заткнись, неори ты так… Сейчас прибежит старик Хоппи.

– Ну что ты,Херфи?… Ведь это только так – дружеская потасовка.

– Убирайтесьиз моей комнаты, все убирайтесь! – взвизгивает Джимми; онослеп от слез, машет обеими руками.

– Плакса!Плакса!

Он захлопывает дверь,придвигает к ней стол и, дрожа, заползает под одеяло. Он лежитничком, корчится от стыда, кусает подушку.

Джимми смотрел на дворсквозь тонкое золотое мерцанье пыли.

«Дорогой мальчик!Твоя бедная мама чувствовала себя очень несчастной, когда она усадилатебя в поезд и вернулась в большие, пустые комнаты гостиницы. Милыймой, я очень одинока без тебя. Ты знаешь, что я сделала? Я досталавсех твоих игрушечных солдатиков – помнишь, тех, что бралиПорт-Артур, – и расставила их на книжной полке. Правда,глупо? Ну, ничего, дорогой мой, скоро Рождество, и мой мальчиквернется ко мне…»

Распухшее лицо уткнуто вподушку; у мамочки был удар, и на той неделе опять в школу. Подглазами у нее набухает темная, дряблая кожа, седина вползает в еекаштановые волосы. Мама никогда не смеется. Удар.

Он внезапно вернулся вкомнату и бросился на кровать с тонкой кожаной книжкой в руках.Прибой с грохотом разбивался о риф. Ему не надо было читать. Джекбыстро переплыл тихие, синие воды лагуны. Он вышел на желтый берег истоял в лучах солнца, стряхивая с себя капли, раздувая ноздри,впитывая запах хлебных плодов, которые пеклись на его одинокомкостре. Птицы с ярким опереньем щебетали и пели в широкой листвестройных кокосовых пальм. В комнате стояла сонная духота. Джиммизаснул. Пахло земляникой и лимоном, на палубе пахло ананасом, и мамастояла там в белом платье, и смуглый человек стоял там в морскойфуражке, и солнце зыбилось в молочно-белых парусах. Нежный мамин смехпереходит в пронзительное «о-о-ой». Муха, величиной спаром, плывет к ним по воде, протягивая зубчатые, как у краба,щупальца. «Плыгай, Дзимми, плыгай. Двух плызков довольнобудет!» – орет ему смуглый прямо в ухо. «Я не хочу…Ну пожалуйста, я не хочу!» – хнычет Джимми. Смуглый бьетего, раз, раз, раз…

– Да, однуминутку. Кто там?

За дверью тетя Эмили.

– Зачем тызапер дверь на ключ, Джимми? Я никогда не позволяю моему Джеймсузапирать дверь.

– Мне такбольше нравится, тетя Эмили.

– Разве можноспать днем?

– Я читал«Коралловый остров»1и заснул. – Джимми покраснел.

– Прекрасно.Ну, пойдем. Мисс Биллингс велела не останавливаться у маминой комнаты– мама заснула.

Они спускались в темномлифте, пахнувшем касторкой; негритенок ухмылялся Джимми.

– Что сказалдоктор, тетя Эмили?

– Все идет нехуже, чем мы ожидали. Ты не беспокойся. Постарайся сегодня хорошопровести время с твоими кузенами. Ты слишком редко встречаешься сдетьми твоего возраста, Джимми.

Они шли по направлению креке, борясь с жестким ветром, под темным, серебристым небом.

– Я думаю, тыдоволен, что возвращаешься в школу, Джимми?

– Да, тетяЭмили.

– Школа длямальчика – лучшая пора в жизни. Обязательно пиши маме, Джеймс,по крайней мере одно письмо в неделю… Кроме тебя, у нее теперьникого нет… Мы с мисс Биллингс будем тебя обо всем извещать.

– Да, тетяЭмили.

– И вот ещечто, Джеймс. Я бы хотела, чтобы ты поближе познакомился с моимДжеймсом. Он одного возраста с тобой, – может быть, толькочуточку развитее тебя. Но вы подружитесь.

– Да, тетяЭмили.

Внизу, в вестибюле доматети Эмили, были колонны из розового мрамора. Мальчик у лифта былодет в шоколадную ливрею с медными пуговицами. Лифт былчетырехугольный; внутри него висели зеркала. Тетя Эмили остановиласьперед широкой, красного дерева дверью на седьмом этаже и достала ключиз сумочки. В конце передней было окно, в которое можно было видетьГудзон, пароходы и высокие деревья, дома, вздымавшиеся над рекой нафоне желтого заката. Когда тетя Эмили открыла дверь, раздались звукирояля.

– Это Мэзиупражняется.

Комната, в которой стоялрояль, была устлана толстым, пушистым ковром и оклеена желтыми обоямис серебристыми розами. На стенах между светлыми панелями виселиписанные масляными красками картины, изображавшие лес, людей вгондоле и толстого кардинала, пьющего вино. Мэзи взмахнула косичкамии спрыгнула с табурета. У нее было круглое, пухлое лицо и вздернутыйнос. Метроном продолжал стучать.

– Хелло,Джеймс, – сказала она, подставив матери губы дляпоцелуя. – Я очень огорчена, что бедная тетя Лили такбольна.

– А ты непоцелуешь кузину, Джеймс? – сказала тетя Эмили.

Джимми подошел к Мэзи иткнулся лицом в ее лицо.

– Вот такпоцелуй, – сказала Мэзи.

– Ну, детки,займите друг друга до обеда. – Тетя Эмили прошуршала засиние бархатные портьеры в соседнюю комнату.

– Нам будеточень трудно называть тебя Джеймс. – Мэзи остановиламетроном и посмотрела серьезными темными глазами на кузена. –Ведь не может же быть двух Джеймсов.

– Мама зоветменя Джимми.

– Джимми –очень простое имя. Ну что ж, придется называть тебя так, пока мы непридумаем чего-нибудь получше.

– А гдеДжеймс?

– Он скоропридет. Он на уроке верховой езды.

Сумерки, повисшие междуними, стали свинцово-немыми. Из железнодорожного парка доносилисьсвистки паровозов и лязг сцепляемых вагонов. Джимми побежал к окну.

– Мэзи, тылюбишь паровозы? – спросил он.

– По-моему,они противные. Папа сказал, что мы переедем отсюда из-за этого шума идыма.

Во мраке Джимми могразглядеть конический обрубок огромного паровоза. Дым вырывался изего трубы громадными бронзово-лиловыми клубами. На пути красный огоньсменился зеленым. Зазвонил колокол – медленно, лениво. Поездтронулся, громко храпя, грохоча, постепенно набирая скорость, искользнул в темноту, покачивая красным фонарем заднего вагона.

– Как бы яхотел жить здесь! – сказал Джимми. – У меняесть двести семьдесят две фотографии паровозов. Если хочешь, я тебеих покажу. Я их собираю.

– Какаясмешная коллекция! Опусти шторы, Джимми, я зажгу свет.

Когда комната осветилась,они увидели Джеймса Меривейла, стоявшего в дверях. У него былисветлые, вьющиеся волосы, веснушчатое лицо и вздернутый, как у Мэзи,нос. Он был в бриджах, темно-коричневых крагах, со стеком в руках.

– Хелло,Джимми! – сказал он. – С приездом.

Из-за синих бархатныхпортьер показалась тетя Эмили. Он была одета в зеленую шелковую блузус высоким воротником и кружевами. Ее седые волосы красивыми волнамиобрамляли лоб.

– Детки, порамыть руки, – сказала она, – через пять минутбудем обедать. Поторопитесь. Джеймс, иди с кузеном в твою комнату ипереоденься.

Все уже сидели за столом,когда Джимми вошел в столовую следом за кузеном. Ножи и вилкисдержанно поблескивали в свете шести свечей в красных и серебряныхколпачках. В одном конце стола – тетя Эмили. Рядом с ней –человек с толстой красной шеей без затылка, а на другом конце, вшироком кресле – дядя Джефф, с жемчужной булавкой в клетчатомгалстуке. За полосой света двигалась горничная-негритянка. Дядя Джеффгромко говорил между глотками:

– Говорю вам,Вилкинсон: Нью-Йорк уже не тот, каким он был, когда мы с Эммиприехали сюда. Город переполнен евреями и ирландцами, вот в чемнесчастье. Через несколько лет христианину тут негде будет жить…Вот увидите – католики и евреи выгонят нас из нашей собственнойстраны.

– Обетованнаяземля! – рассмеялась тетя Эмили.

– В этом нетничего смешного. Когда человек всю жизнь работает, как вол, и создаетсвое дело, то ему, естественно, не хочется, чтобы его вытесняла бандапроклятых инородцев. Правда, Вилкинсон?

– Джефф, неволнуйся, – сказала тетя Эмили. – Ты ведьзнаешь, у тебя от этого бывает несварение.

– Я не будуволноваться, мамочка.

– Дело вот вчем, мистер Меривейл. – Мистер Вилкинсон сосредоточеннонахмурился. – Мы слишком терпимы. Ни одна страна в мире недопустила бы этого. И что же получается? Мы создали эту страну, атеперь позволяем кучке иностранцев, подонкам Европы, отбросампольских гетто вытеснять нас.

– Все дело втом, что честный человек не будет пачкать себе руки политикой –у него нет желания заниматься общественными делами.

– Это верно. Внаше время человеку нужно побольше денег. А на общественной работе ихчестным путем не заработаешь. Естественно, что лучшие люди обращаютсяк другим источникам.

– Прибавьтееще невежество этих грязных иммигрантов, которым мы даем правоголоса, прежде чем они научатся говорить по-английски… –начал дядя Джефф.

Горничная поставила передтетей Эмили блюдо с жареными цыплятами. Разговор затих, пока обносилигостей.

– Я совсемзабыла сказать, Джефф! – воскликнула тетя Эмили. –Мы поедем в воскресенье в Скарсдэйл.1

– Мамочка, ятерпеть не могу ездить за город по воскресеньям.

– Вот любитсидеть дома!

– Новоскресенье – единственный день, когда я могу отдохнуть дома.

– Так вышло…Я пила чай с барышнями Арленд у Маярда и, представь себе, за соседнимстолом сидела миссис Беркхард…

– Не супругали Джона Беркхарда, вице-президента Национального городского банка?

– Джон –прекрасный малый. Он далеко пойдет…

– Так вот,миссис Беркхард пригласила нас к себе на воскресенье, и я не моглаотказать.

– Мой отец, –вставил мистер Вилкинсон, – был домашним врачом у старогоДжонаса Беркхарда. Старик был продувная бестия. Он нажил себесостояние на мехах. У него была подагра, и он вечно чертыхался самымневероятным образом. Я помню его – краснощекий старик сдлинными белыми волосами и шелковой ермолкой на лысине. У него былпопугай, по имени Тобиас, и люди, проходившие мимо его дома, никогдане знали, Тобиас ли это ругается или старик Беркхард.

– Да, временапеременились, – сказала тетя Эмили.

Джимми сидел на своемстуле; по ногам у него бегали мурашки. У мамы был удар, и на тойнеделе опять в школу. Пятница, суббота, воскресенье, понедельник…

Он и Скинни шли с пруда –они там играли с лягушками; на них – синие костюмы, потому чтосегодня воскресенье. За сараем цвели кусты. Мальчишки мучили малышаГарриса – кто-то сказал, что он еврей. Он громко и певучехныкал:

– Оставьтеменя, братцы, не трогайте! На мне новый костюм.

– Ай вай!Мистер Соломон Леви надел новый костюмчик! – визжалирадостные голоса. – Где вы его купили, Ицка? Устарьевщика?

– Должно быть,на распродаже после пожара.

– Тогда надополить его из кишки.

– ПольемСоломона Леви из кишки!

– Заткнитесь!Не орите так громко.

– Они простошутят. Они ему не сделают больно, – шепнул Скинни.

Гарриса потащили к пруду.Он брыкался и вырывался; его опрокинутое лицо было бледно и мокро отслез.

– Он вовсе нееврей, – сказал Скинни. – А вот Жирный Свенсон– еврей.

– Откуда тызнаешь?

– Мне сказалего товарищ по спальне.

– Смотри, чтоони делают.

Мальчишки разбегались вовсе стороны. Маленький Гаррис карабкался на берег; волосы его былиполны ила, из рукавов текла вода.

Подали горячий шоколад смороженым.

– Ирландец ишотландец шли по улице. Ирландец говорит шотландцу: «Сэнди,пойдем выпьем…»

Продолжительный звонок увходной двери отвлек внимание от рассказа дяди Джеффа.Горничная-негритянка поспешно вошла в столовую и что-то зашептала наухо тете Эмили.

– А шотландецотвечает: «Майк…» Что случилось?

– Мистер Джо,сэр.

– Ах, черт!

– Надеюсь, онведет себя прилично? – тревожно спросила тетя Эмили.

– Немножконавеселе, сударыня.

– Сарра, накой черт вы его впустили?

– Я невпускала его, он сам вошел.

Дядя Джефф оттолкнултарелку и хлопнул салфеткой по столу.

– Черт! Япойду поговорю с ним.

– Заставь егоуйти… – начала тетя Эмили и вдруг остановилась соткрытым ртом.

Между портьерами,висевшими в широком проходе, который вел в смежную комнату,просунулась голова с тонким, крючковатым носом и массой прямыхчерных, точно у индейца, волос. Один глаз с красными векамиподмигивал.

– Хелло!.. Какпоживаете? Можно войти? – раздался хриплый голос, ивысокая, костлявая фигура высунулась из-за портьер вслед за головой.

Губы тети Эмили сложилисьв ледяную улыбку.

– Эмили, выдолжны… гм… э… извинить меня… Я чувствую,что вечер… гм… проведенный за семейным столом…гм… будет… э-э… гм… вы понимаете…иметь… э-э… благотворное влияние… Понимаете –благотворное влияние семьи… – Он стоял, качаяголовой, за стулом дяди Джеффа. – Ну, Джефферсон, старина,как делишки? – Он хлопнул дядю Джеффа по плечу.

– Ничего.Садитесь, – проворчал он.

– Говорят…если хотите послушаться старого ветерана… э… бывшегомаклера… ха-ха… говорят, стоит присмотреться к«Интербороу Рапид Транзит»… Не смотрите на менятак косо, Эмили… Я сейчас уйду… Как поживаете, мистерВилкинсон?… Дети выглядят хорошо. А это кто? Я не я, если этоне мальчишка Лили Херф!.. Джимми, ты не помнишь твоего… гм…кузена Джо Харленда? Помнишь?… Никто не помнит Джо Харленда…кроме вас, Эмили… Но и вы хотите забыть его… ха-ха…Как поживает твоя мать, Джимми?

– Ей немноголучше, спасибо. – Джимми с трудом выговорил эти слова.

– Ну, когда тыпойдешь домой, засвидетельствуй ей мое почтение. Она поймет…Мы с Лили всегда были друзьями, несмотря на то, что я пугало всегосемейства… Они не любят меня, они хотят, чтобы я ушел…Вот что я тебе скажу, мальчик: Лили лучше их всех. Верно, Эмили? Оналучше нас всех.

Тетя Эмили кашлянула.

– Конечно, онасамая красивая, самая умная, самая настоящая… Джимми, твоямать – царица. Она была всегда слишком хороша для всего этого…Честное слово, я бы с удовольствием выпил за ее здоровье.

– Джо, умерьтенемножко ваш голос. – Тетя Эмили выстучала эту фразу,точно пишущая машинка.

– Вы думаете,что я пьян?… Запомни, Джимми, – он потянулся черезстол, обдавая Джимми запахом винного перегара, – не всегдабываешь в этом виноват… Обстоятельства… э-э… гм…обстоятельства… – Вставая, он опрокинул стакан. –Эмили косо смотрит на меня… Я ухожу… Не забудь передатьЛили Херф привет от Джо Харленда. Скажи, что он ее будет любить домогилы.

Он нырнул за портьеры.

– Джефф, ябоюсь, что он уронит севрские вазы. Последи, чтобы он благополучновышел, и возьми для него кэб.

Джеймс и Мази хихикали,прикрываясь салфетками. Дядя Джефф побагровел.

– Будь япроклят, если я посажу его в кэб! Он мне не кузен. В тюрьму егоследовало бы посадить! Когда ты увидишь его, Эмили, передай ему отмоего имени, что если он еще раз придет к нам в таком виде, то явышвырну его вон.

– Джефферсон,дорогой, не стоит огорчаться, ничего ведь не случилось, он ушел…

– Ничего?Подумай о детях. Предположи, что вместо мистера Вилкинсона здесь былбы чужой человек. Что бы он подумал про наш дом?

– Небеспокойтесь, – проскрипел мистер Вилкинсон, –это случается в приличных домах.

– Бедный Джо…Он такой славный малый, когда он в нормальном состоянии, –сказала тетя Эмили. – И подумать только, что несколько леттому назад Харленд держал всю фондовую биржу в кулаке. Газетыназывали его королем биржи. Помните?

– Это было доистории с Лотти Смизерс…

– Ну, дети,идите к себе, поиграйте, а мы будем пить кофе, –прощебетала тетя Эмили. – Им давно пора уйти.

– Ты умеешьиграть в «пятьсот», Джимми? – спросила Мэзи.

– Нет.

– Как тебенравится, Джеймс? Он не умеет играть в «пятьсот».

– Это игра длядевочек, – надменно сказал Джеймс. – Я толькоради тебя играю в «пятьсот».

– Подумаешь,какой важный!

– Давайтеиграть в зверей.

– Но нас всеготрое. Втроем скучно.

– А впоследний раз ты сам смеялся так, что мама велела нам прекратитьигру…

– Мама велелапрекратить игру, потому что ты ударила маленького Билла Шмутца и онзаплакал.

– А что еслимы сойдем вниз и посмотрим на поезда? – предложил Джимми.

– Нам вечеромне разрешают сходить вниз, – строго сказала Мэзи.

– Давайтеиграть в биржу. У меня на миллион долларов бумаг для продажи, Мэзибудет играть на повышение, а Джимми – на понижение.

– Хорошо. Ачто мы должны делать?

– Бегайте,громче кричите… Ну, я начинаю продавать.

– Прекрасно,господин маклер, я покупаю всю партию по пяти центов за штуку.

– Нет, тынеправильно говоришь… Говори: девяносто шесть с половиной иличто-нибудь в этом роде.

– Я даю пятьмиллионов! – закричала Мэзи, размахивая пресс-папье списьменного стола.

– Сумасшедшая,они стоят только один миллион! – заорал Джимми.

Мэзи остановилась каквкопанная.

– Что тысказал, Джимми?

Джимми почувствовал, какжгучий стыд пронизал его; он опустил глаза.

– Я сказал,что ты сумасшедшая.

– Разве тыникогда не был в воскресной школе? Разве ты не знаешь, что в Библиисказано: «Если ты назовешь своего ближнего сумасшедшим, топопадешь в геенну огненную»?

Джимми не смел поднятьглаза.

– Я больше небуду играть, – сказала Мэзи, выпрямившись.

Джимми каким-то образомочутился в передней. Он схватил шляпу, сбежал вниз по белой мраморнойлестнице, мимо шоколадной ливреи и медных пуговиц лифтера, ввестибюль с розовыми колоннами и выскочил на улицу. Было темно иветрено. Во мраке маячили зыбкие тени и гулко раздавались шаги.Наконец он добежал до гостиницы, взобрался по знакомой краснойлестнице. Он шмыгнул мимо маминой двери. Пожалуй, еще спросит, почемуон так рано пришел домой. Он вбежал в свою комнату, запер дверь наключ и прислонился к ней, задыхаясь.

– Ну, ты всееще не женат? – спросил Конго, как только Эмиль отворилему дверь. Эмиль был в нижнем белье. В комнате, похожей на обувнуюкоробку, было душно, она освещалась и отоплялась газовым рожком поджестяным абажуром.

– Где ты былвсе это время?

– В Бизерте,1в Трондье…2Я хороший моряк.

– Гнусное этодело – быть матросом… А я вот скопил двести долларов.Служу у Дельмонико.

Они сели рядом нанеубранную кровать. Конго вынул пачку египетских папирос с золотымимундштуками.

– Четырехмесячноежалованье! – Он хлопнул себя по ляжке. – ВиделМэй Свейтцер? – Эмиль покачал головой. – Надомне разыскать этого постреленка… Знаешь, в этих проклятыхскандинавских портах бабы подъезжают к пароходам в лодках –здоровые, жирные, все блондинки…

Оба молчали. Газ шипел.Конго вздохнул со свистом.

– C'est chicça, Delraonico!3Почему ты не женился на ней?

– Ей хотелось,чтобы я околачивался около нее просто так… Я повел бы делогораздо лучше, чем она.

– Ты слишкоммягок. Надо быть грубым с женщинами, чтобы добиться от нихчего-нибудь. Заставь ее ревновать.

– А ей этобезразлично.

– Хочешьпосмотреть открытки? – Конго достал из кармана пакет,завернутый в газетную бумагу. – Вот это Неаполь; там всемечтают попасть в Нью-Йорк… А это арабская танцовщица. Nomd'une vache,4как они танцуют танец живота!

– Стой, язнаю, что мне делать! – вдруг крикнул Эмиль, бросаяоткрытки на кровать. – Я заставлю ее ревновать.

– Кого?

– Эрнестину…Мадам Риго…

– Конечно,пройдись несколько раз по Восьмой авеню с девочкой, и я ручаюсь, чтоона сдастся.

На стуле подле кроватизазвонил будильник. Эмиль вскочил, остановил его и начал плескатьсяпод рукомойником.

– Merde, надоидти на работу.

– Я пойдупоищу Мэй.

– Не будьдураком, не трать все деньги, – сказал Эмиль; он стоялперед осколком зеркала и, скривив лицо, застегивал пуговицы на чистойрубашке.

– Абсолютноверное дело, я вам повторяю, – сказал человек, приблизивсвое лицо к лицу Эда Тэтчера и похлопывая по столу ладонью.

– Может быть,это и так, Вилер, но я уже видел столько банкротств, что, честноеслово, не хочу рисковать.

– Слушайте, язаложил женин серебряный чайный сервиз, мое бриллиантовое кольцо ивсе детские вещи. Это верное дело. Я не взял бы вас в долю, если бымы не были друзьями и если бы я не был должен вам деньги. Вы получитедвадцать пять процентов на вложенный капитал завтра к двенадцатичасам. Потом, если захотите все придержать, –придерживайте, а нет – так продавайте три четверти, держитеостальное два или три дня и вы будете крепки, как… какГибралтар.

– Я знаю,Вилер, это заманчиво.

– Черт возьми,дружище! Неужели вам охота коптеть всю жизнь в этой проклятойконторе? Подумайте о вашей дочке.

– О ней-то я идумаю.

– Но Эд,Гиббонс и Свендэйк начали уже покупать сегодня вечером передзакрытием биржи по три цента. Клейн теперь поумнел и явится завтра набиржу к первому звонку… Увидите – вся биржа наброситсяна них…

– До тех пор,пока раздувающая это грязное дело шайка не переменит курса… Язнаю эти дела насквозь, Вилер. Что и говорить, искушение большое…Но я проверял слишком много книг обанкротившихся фирм…

Вилер поднялся и бросилсигару в плевательницу.

– Ну,поступайте как знаете, черт с вами! Вам, стало быть, нравится бытьрабом Хаккензака и работать по двенадцати часов в день…

– Я верю, чтопробьюсь, если буду работать.

– Что запольза от нескольких тысяч, когда вы стары и ни от чего уже неполучаете удовольствия? А я дойду до цели!

– Идите,идите, Вилер, – пробормотал Тэтчер.

Тот вышел, хлопнувдверью.

Большая контора с рядамижелтых столов и пишущих машин в чехлах была погружена во мрак. Толькона том столе, где сидел над счетами Тэтчер, горела лампа. Три окна вглубине конторы не были завешены. В них Тэтчер видел отвесные громадыдомов, горевшие огнями, и плоский кусок чернильного неба. Он писалмеморандумы на длинном листе бумаги:

Акц. О-во Фан-Тан. Импорт иэкспорт.

Отделения: Нью-Йорк, Шанхай,Ханькоу…

Баланс перенос – 345 78984

Недвижимость – 500 087 12

Прибыли и убытки – 399 76590

– Шайкабандитов! – проворчал вслух Тэтчер. – Ни одногослова правды. Никаких у них нет отделений. Ни в Ханькоу, нигде…

Он откинулся на спинкустула и уставился на улицу. Дома темнели. Он уже мог видеть звезду накусочке неба. «Однако надо пойти поесть. Для желудка это оченьвредно – так нерегулярно есть, как я ем. А что, если рискнуть ипослушаться Вилера?… Эллин, как тебе нравятся эти розы? У нихстебли длиной в восемь футов. Ну-ка, посмотри на мой план заграничнойпоездки – мы с тобой поедем за границу, надо закончить твоеобразование. Да, все-таки жалко покидать нашу новую чудную квартиру –она выходит окнами прямо в Центральный Парк… А в городе –Институт присяжных счетоводов, Председатель Эдвард С. Тэтчер…»Облака потянулись по кусочку неба, скрыли звезду. «Рискнуть,рискнуть… В сущности, все – спекулянты и игроки…Рискнуть – и выйти с руками, полными денег, с карманами,полными денег, с толстой чековой книжкой, с подвалами, полными денег.Если бы я только смел рискнуть. Глупо попусту думать об этом, тольковремя терять. Ну-ка, займись Импортным о-вом «Фан-Тан».Облака, чуть окрашенные пурпурными отсветами улиц, быстро проплывалипо кусочку неба, рассыпаясь.

Товары на американских складах –325 666

«Рискнуть – ивыиграть триста двадцать пять тысяч шестьсот шестьдесят шестьдолларов». Доллары проплывали, как облака, рассыпаясь, уносяськ звездам. Миллионер Тэтчер высунулся из окна сверкающей огнями,надушенной пачулями комнаты, чтобы полюбоваться темным, высокимгородом, истекавшим голосами, смехом, звоном и огнями; позади негосреди азалий играл оркестр, прямые провода стук-стук-стук-выстукивалидоллары из Сингапура, Вальпараисо,1Мукдена, Гонконга, Чикаго. Сузи склонилась к нему в платье изорхидей, дышала ему в ухо.

Эд Тэтчер вскочил, сжимаякулаки, всхлипывая. «Несчастный дурак, к чему все это, раз еенет? Я лучше пойду поем, а то Эллен рассердится».

V. Паровой каток

Сумерки нежно гладятизвилистые улицы. Мрак сковывает дымящийся асфальтовый город,сплавляет решетки окон, и слова вывесок, и дымовые трубы, иводостоки, и вентиляторы, и пожарные лестницы, и лепные карнизы, иорнаменты, и узоры, и глаза, и руки, и галстуки в синие глыбы, вчерные огромные массивы. Из-под его катящегося все тяжелее и тяжелеепресса в окнах выступает свет. Ночь выдавливает белесое молоко издуговых фонарей, стискивает угрюмые глыбы домов до тех пор, пока изних не начинают сочиться красные, желтые, зеленые капли в улицу,полную гулких шагов. Асфальт истекает светом. Свет брызжет из букв накрышах, перебегает под колесами, пятнает катящиеся бочки неба.

Паровой каток, грохоча,ползал взад и вперед по свежепропитанному дегтем щебню укладбищенских ворот. Запах горелого масла, пара и раскаленной краскиисходил от него. Джимми Херф пробирался по краю дороги. Острые камникололи ноги сквозь истоптанные подметки. Он прошел мимо закопченныхрабочих и пересек новое шоссе, унося в ноздрях запах чеснока и пота.Пройдя сто ярдов, он остановился на пригородной дороге, туго стянутойс обеих сторон телеграфными столбами и проволокой. Над серыми домамии серыми лавками гробовщиков небо было такого цвета, как яйцореполова. Майские червячки копошились в его крови. Он снял черныйгалстук и сунул его в карман. В голове у него дребезжала песенка:

Я так устала от фиалок,

Возьмите их скорей…

«Ина слава солнцу,ина слава луне, ина слава звездам, звезда бо от звезды разнствует вославе, такожде и воскресение мертвых…» Он быстро шагал,шлепая по лужам, полным неба, стараясь вытряхнуть из ушей гудящие,хорошо смазанные слова, стряхнуть с пальцев ощущение черного крепа,забыть запах лилий.

Я так устала от фиалок,

Возьмите их скорей…

Он пошел быстрее. Дорогаподнималась в гору. В канаве, вьющейся в траве среди одуванчиков,ярко журчала вода. Все реже попадались дома; на стенах сараевоблезлые буквы выговаривали: «Питательный экстракт ЛидииПинкхэм, Красный Петух, Лающая Собака…» А у мамы былудар, и ее похоронили. Он не помнил, как она выглядела; она умерла,вот и все. С забора донеслось влажное чириканье воробья. Крошечная,ржаво-красная птица полетела дальше, села на телеграфную проволоку изапела, перелетела на край брошенного котла и запела, полетела дальшеи запела. Небо стало темно-синим, волокнистые, перламутровые облакаклубились на нем. Еще на одно последнее мгновение он услышал подлесебя шуршание шелка, почувствовал нежное прикосновение к своей рукеруки в длинном, отороченном кружевами рукаве. Он лежит в колыбели,поджав ноги, похолодев от страха перед мохнатыми, подползающимитенями; и тени разбегаются и прячутся по углам, когда онасклоняется над ним – кудри надо лбом, широкие шелковые рукава,маленький черный кружок в углу рта, целующего его рот. Он пошелбыстрее. Кровь бурлила, густая и горячая, в его жилах. Волокнистыеоблака сливались в розовую пену. Он слышал, как шаги его звучат погулкому асфальту. На перекрестке блики солнца играли на острых,колючих почках молодого бука. Напротив висела доска «Йонкерс».1Посредине дороги валялась иззубренная консервная банка. Он погнал ееперед собой, сильно поддавая ногой. «Ина слава солнцу, инаслава луне, ина слава звездам…» Он шел дальше.

– Хелло,Эмиль!

Эмиль кивнул неповорачивая головы. Девушка побежала за ним и схватила его за рукав.

– Так-то тыпоступаешь со старыми друзьями? Теперь, когда ты водишь компанию сэтой королевой деликатесов…

Эмиль отдернул руку.

– Я оченьспешу, вот и все.

– А что если япойду к ней и расскажу, как мы с тобой стояли под ее окнами наВосьмой авеню и обнимались и целовались, чтобы заставить ее сдаться?

– Это былаидея Конго.

– А разве онане помогла?

– Конечно.

– А мне развеничего за это не полагается?

– Мэй, тыхорошая, милая девушка. На той неделе, в среду вечером, я свободен. Яповеду тебя в театр… Ну, как вообще прыгаешь?

– Отвратительно.Пытаюсь устроиться танцовщицей у Кэмпеса. Там бывают парни с деньгой.Довольно с меня матросов и грузчиков… Я хочу статьреспектабельной.

– О Конгочто-нибудь слышала, Мэй?

– Получила отнего открытку из какой-то чертовой дыры – не разобрала откуда…Смешно, право… Просишь денег, а присылают тебе открытки…Это за все-то ночи… И знаешь. Лягушатник, он ведь был у меняединственный.

– Прощай,Мэй. – Он внезапно сдвинул ей соломенную шляпу снезабудками на затылок и поцеловал ее.

– Перестань,Лягушатник! Нашел место целоваться – на Восьмой авеню, –заныла она, пряча желтую прядь под шляпку. – Можешь зайтико мне, если хочешь.

Эмиль пошел дальше.

Пожарная машина, паровойнасос и выдвижная лестница пролетели мимо, сотрясая улицу грохотом.Тремя кварталами дальше из-под какого-то дома клубился дым ивырывались языки пламени. Толпа напирала на цепь полисменов. Из-заспин и шляп Эмиль увидел на крыше соседнего дома пожарных и триблестящих, молчаливых ручейка воды, играющих в верхних окнах.Кажется, это напротив магазина деликатесов. Он начал прокладыватьсебе дорогу в толпе на тротуаре. Вдруг толпа расступилась. Дваполисмена тащили негра, руки которого болтались взад и вперед, точносломанные палки. Третий шел сзади и бил негра дубинкой по голове,сначала справа, потом слева.

– Кажется,поджигатель.

– Поймалиподжигателя.

– Это былподжог.

– Жалкий же унего вид.

Толпа сомкнулась. Эмильстоял рядом с мадам Риго на пороге лавки.

– Chéri,que ça me fait une emotiong… J'ai horriblemong peurdu feu.2

Эмиль стоял несколькопозади нее. Одной рукой он медленно скользил по ее талии, а другойпоглаживал ее руку выше локтя.

– Все кончено.Огня больше нет, только дым… Ты застрахована, не правда ли?

– Конечно, напятнадцать тысяч.

Он сжал ее локоть, потомубрал руки.

– Viens, mapetite, on va rentrer.3

Как только они вошли влавку, он схватил ее пухлые руки.

– Эрнестина,когда мы обвенчаемся?

– В следующеммесяце.

– Я не могуждать так долго. Это невозможно. Почему не в ближайшую среду? Тогда ямог бы тебе составить инвентарь лавки… Я думаю, не продать линам это место и не переехать ли в город, чтобы побольше зарабатывать.Она погладила его по щеке.

– P'titambitieux,2– сказала она с глухим смешком, от которого запрыгали плечи ивысокий бюст.

На Манхэттене онипересаживались. У Эллен лопнула на большом пальце перчатка, и онанервно поглаживала дырку указательным пальцем. На Джоне был дождевикс поясом и красновато-серая шляпа. Когда он, улыбаясь, поворачивалсяк ней, она невольно отводила глаза и смотрела на длинные плети дождя,мерцавшие на мокрых рельсах.

– Ну вот,Элайн, дорогая… Теперь, принцесса, мы пересядем в поезд состанции Пенн. Смешное занятие!

Они вошли в вагон. Джоннедовольно прищелкнул языком, заметив темные пятна от дождевых капельна светлой шляпе.

– Поехали,малютка… О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна.Глаза твои голубиные под кудрями твоими…

Новый дорожный костюмЭллен был узок в локтях. Она старалась быть веселой и прислушиватьсяк журчанью его речи, но что-то заставляло ее лицо хмуриться; когдаона выглядывала в окно, она видела только коричневые болота, миллионычерных фабричных окон, грязные улицы, ржавый пароход в канале, сараи,вывески «Булл Дурхэм» и круглолицых гномов «Спирминт»,изрешеченных и исполосованных дождем. Блестящие полосы дождя навагонных окнах стекали прямо, когда поезд останавливался, истановились все более и более косыми по мере того, как поезд ускорялход. Колеса стучали в ее голове: «Ман-хэт-тен, Ман-хэт-тен».До Атлантик-Сити3было еще далеко. «Кстати, мы едем в Атлантик-Сити… Дождьлил сорок дней и сорок ночей… Я буду веселой…Опрокинулась в небе лейка… Я должна быть веселой».

– Элайн ТэтчерОглторп – очень красивое имя, правда, дорогая? Подкрепите менявином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…

Было так уютно сидеть впустом вагоне на зеленом бархатном диване, слушать глупую болтовнюсклонившегося к ней Джона, смотреть на коричневые топи, мелькавшие заисхлестанными дождем окнами, вдыхать свежий воздух, пахнувшийустрицами. Она посмотрела ему в лицо и рассмеялась. Он покраснел докорней рыжевато-белокурых волос. Он положил руку в желтой перчатке наее руку в белой перчатке.

– Теперь тымоя жена, Элайн.

– Теперь тымой муж, Джон.

Они смеясь смотрели другна друга в уютном уголке пустого вагона. Белые буквы «Атлантик-Сити»изрекали приговор над рябым от дождя морем.

Дождь заливал тротуар иналетал порывами на окно, точно его выплескивали из ведра. Сквозь шумдождя она слышала монотонный ропот прибоя на берегу у освещенногомола. Она лежала на спине, глядя в потолок. Рядом с ней на широкойкровати спал Джон, ровно, по-детски дыша, подложив под головусложенную вдвое подушку. Он чувствовал ледяной холод. Она осторожнососкользнула с кровати, чтобы не разбудить его, встала у окна иглядела на длинные римские «V» огней на тротуаре. Онараспахнула окно. Враждебный дождь хлестнул ей в лицо, исколол щеки,смочил ночную рубашку. Она прижала лоб к раме. «О, я хочуумереть! О, я хочу умереть!» Весь тугой холод ее теласосредоточился в желудке. «Меня сейчас стошнит!» Онапошла в ванную комнату и закрыла дверь. Когда ее вырвало, онапочувствовала себя лучше. Она опять забралась в постель, осторожно,чтобы не задеть Джона. Если она заденет его, то умрет. Она лежала наспине, крепко прижав руки к бокам, сдвинув ноги. Колеса поезда мягкорокотали в ее голове. Она заснула.

Ветер, трясший оконныерамы, разбудил ее. Джон лежал далеко, на другом краю кровати. Ответра и дождя, струившегося по окну, было так, словно комната иширокая кровать и все предметы двигались, неслись вперед, точновоздушный корабль над морем. «Шел дождь сорок дней и сорокночей…» В какую-то щель холодной окаменелости мотивпесенки просачивался, как струя теплой крови… Опрокинулась внебе лейка. Она осторожно провела рукой по волосам мужа. Онпоморщился во сне и захныкал: «Не надо!» – голосоммаленького мальчика; этот голос заставил ее рассмеяться. Она лежала,смеясь, на другом краю кровати, смеясь безнадежно, как она когда-тосмеялась с подругами в школе. И дождь хлестал в окно, и песня звучалавсе громче, пока не загремела в ее ушах духовым оркестром.

Шел дождь сорок дней и сорок ночей,

Опрокинулась в небе лейка,

Лишь один человек пережил потоп —

Длинноногий Джек с Перешейка.

Джимми Херф сиделнапротив дяди Джеффа. Перед ним на синей тарелке – бараньякотлета, жареная картошка, небольшая горка горошка, украшеннаяпетрушкой.

– Так вот,подумай об этом, – говорит дядя Джефф.

Яркая люстра освещаетотделанную ореховым деревом столовую, сверкает в серебряных ножах ивилках, в золотых зубах, в часовых цепочках, в галстучных булавках,утопает в темноте тонких сукон, играет круглыми бликами наполированных блюдах, лысых головах, судках.

– Ну, чтоскажешь? – спрашивает дядя Джефф, заложив большие пальцы впроймы пестрого жилета.

– Шикарныйклуб, – говорит Джимми.

– Богатейшие,лучшие люди страны завтракают здесь. Посмотри на тот круглый стол вуглу. Это стол Гозенхеймера, налево… – Дядя Джеффнагибается и понижает голос. – А вот тот, с выдающейсячелюстью, – Уайдлер Лапорт.

Джимми не отвечаяразрезает баранью котлету.

– Ну-с,Джимми, ты, наверное, знаешь, почему я привел тебя сюда… Яхочу поговорить с тобой. Теперь, когда твоя бедная мать… ушлаот нас, Эмили и я являемся твоими опекунами в глазах закона иисполнителями воли бедной Лили… Я хочу рассказать тебе, какобстоят дела.

Джимми кладет вилку иножик и сидит, уставившись на дядю, сжимая холодными руками ручкикресла, следя, как двигается тяжелая синяя челюсть над рубиновойбулавкой в широком шелковом галстуке.

– Тебешестнадцать лет. Так, Джимми?

– Да, дядя.

– Ну так вот…Когда имущество твоей матери будет продано, ты будешь обладатьсостоянием приблизительно в пять тысяч пятьсот долларов. К счастью,ты умный малый и скоро поступишь в университет. Этой суммы при умеломобращении должно хватить тебе на жизнь и учение в Колумбийскомуниверситете, если ты настаиваешь на нем… Что до меня, то я, атакже, наверное, и тетя Эмили, предпочли бы видеть тебя в Йэльскомили Принстонском университете. По-моему, ты счастливый малый. В твоигоды я подметал в Фредериксбурге контору и зарабатывал пятнадцатьдолларов в месяц. И вот что я еще хотел сказать: я не замечаю в тебесклонности к коммерческим делам… гм… не замечаюэнтузиазма, желания зарабатывать и добиться материальногоблагополучия. Посмотри кругом. Жажда денег и энтузиазм сделали этихлюдей такими, каковы они теперь. Эти же чувства дали мне возможностьсоздать себе комфортабельный очаг, культурную обстановку, в которыхты сейчас живешь… Я понимаю, тебя несколько странновоспитывали; бедная Лили не сходилась с нами во многих взглядах. Но внастоящий момент оформление твоей жизни только начинается. Теперь какраз время для закладки фундамента твоей будущей карьеры. Я советуютебе, мой друг, последовать примеру Джеймса и пробивать себе дорогупри содействии нашей фирмы… Отныне вы оба мои сыновья…Тебя ожидает тяжелый труд, но это хорошее начало; он открывает тебеширокие перспективы. И помни: если человеку повезет в Нью-Йорке, тоему повезет всюду и везде. Джимми следит, как широкий серьезный ротдяди Джеффа произносит слова, и не дотрагивается до сочной бараньейкотлеты.

– Ну, чем жеты намерен быть? – Дядя Джефф нагибается к нему через столи глядит на него выпуклыми серыми глазами.

Джимми поперхнулсякусочками хлеба, краснеет и наконец говорит, заикаясь:

– Чем хотите,дядя Джефф.

– Значит, тыэтим же летом будешь работать в течение месяца у меня в конторе?Войдешь во вкус работы и заработка, как подобает мужчине?Приглядишься, как делаются дела?

Джимми кивает.

– Ну-с, тыпришел к чрезвычайно разумному решению, – басит дядяДжефф, откидываясь на спинку кресла; полоса света пробегает по егосеро-стальным волосам. – Между прочим, что ты хочешь надесерт? Когда-нибудь, Джимми, когда ты будешь крупным дельцом, черезмного лет, ты вспомнишь этот разговор. Это начало твоей карьеры.

Девица у вешалкиулыбается из-под презрительной башни белокурых волос, подавая Джиммиего шляпу; среди великолепных котелков, канотье и величественныхпанам, висящих на крючках, она выглядит помятой, грязной ипоношенной. В его желудке что-то кувыркается, когда лифт начинаетспускаться. Он выходит в переполненный народом мраморный вестибюль.Не зная, куда идти, он некоторое время стоит, прислонившись к стене,засунув руки в карманы, наблюдая толпу, которая локтями прокладываетсебе дорогу к вращающейся двери. Розовощекие девицы жуют резинку,востроглазые девицы с челками, желтолицые мальчики его возраста, юныефранты в шляпах набекрень, потнолицые посыльные, перекрестныевзгляды, подрагивающие бедра, тяжелые челюсти, жующие сигары, худые,вогнутые лица, плоские тела молодых мужчин и женщин, брюхатые старики– все течет, толкаясь, шаркая, через вращающиеся двери наБродвей, с Бродвея, двумя бесконечными потоками. Поток засосалДжимми, он выносит его из дверей и опять в двери, днем и ночью иутром, вращающиеся двери выдавливают из него годы, как фарш изсосиски. Внезапно все его мускулы каменеют. «Дядя Джефф можетпровалиться к черту вместе со своей конторой!» Эти слова звучатвнутри него так громко, что он оглядывается по сторонам, не услышалли их кто-нибудь.

Пусть все они идут кчерту! Он расправляет плечи и прокладывает себе дорогу к вращающейсядвери. Он наступает кому-то на ногу.

– Смотрите,куда идете, черт бы вас взял!

Он на улице. Резкий ветернабивает ему рот и глаза пылью. Он идет вниз к Бэттери, ветер дуетему в спину. На кладбище Святой Троицы стенографистки и конторскиемальчики едят сандвичи среди могил. Чужеземцы толпятся у пароходныхпристаней. Светловолосые норвежцы, широколицые шведы, поляки,чумазые, низкорослые, пахнущие чесноком, жители Средиземногопобережья, огромные славяне, три китайца, несколько человекласкарийцев. В маленьком треугольнике перед таможней Джиммиповорачивается и долго смотрит в глубокую воронку Бродвея, лицом кветру. «Дядя Джефф может провалиться к черту вместе со своейконторой!»

Бэд сел на край койки,потянулся и зевнул. В комнате пахло потом, кислым дыханьем и мокройодеждой. Храп, стоны и бормотанье спящих, скрип кроватей. Где-тодалеко горела тусклая, одинокая электрическая лампочка. Бэд закрылглаза и уронил голову на грудь. «Господи, как хорошо было бызаснуть. Боже мой, как хорошо было бы заснуть!» Он крепкообхватил колени руками, чтобы сдержать их дрожь. «Отче наш, ижееси на небеси, как хорошо бы заснуть!»

– В чем дело,дружище? Не можете уснуть? – послышался спокойный шепот ссоседней койки.

– Никак немогу.

– Я тоже.

Бэд посмотрел на большуюголову с курчавыми волосами. Сосед облокотился на кровать.

– Гнусная,вонючая, вшивая дыра, – продолжал он так же ровно. –А стоит сорок центов. Чтоб они провалились вместе со своиминочлежками…

– Давно вы вэтом городе?

– В августебудет десять лет.

– Господи!

С другого конца комнатыкто-то зашипел:

– А ну-ка, вы,заткнитесь. Тут вам не пикник!

Бэд понизил голос:

– Какподумаешь, что я столько лет мечтал попасть в этот город… Яродился и вырос на ферме.

– Почему же выне едете обратно?

– Не могу.

Бэду было холодно; онпытался осилить дрожь. Он натянул одеяло до самого подбородка и,завернувшись в него, смотрел на говорившего.

– Каждую веснуговорю себе: я уйду, поселюсь там, где трава, лужайки, где коровыидут с пастбища, – и все никак не могу уехать. Привязался!

– Что вы всеэто время делали в городе?

– Не знаю…Большей частью сидел на Юнион-плейс, потом в Мэдисон-сквер. Был вХобокене и в Джерси, и в Флэтбуше,1а теперь я – бродяга с Баури.

– Клянусь, ясбегу отсюда завтра же! Страшно тут… Больно много фараонов исыщиков…

– Вы могли быпросить милостыню. Но послушайтесь моего совета: возвращайтесь наферму к старикам, и все пойдет на лад.

Бэд соскочил с кровати игрубо схватил собеседника за плечо.

– Идемте-ка ксвету, я вам кое-что покажу. – Голос Бэда звенел как-тостранно в его собственных ушах.

Он прошел вдоль рядахрапящих коек. Бродяга – расхлябанный человек с курчавыми,выцветшими волосами, такой же бородой и глазами, как бы вколоченнымив лицо, – вылез из-под одеяла, совершенно одетый, ипоследовал за ним. Под лампочкой Бэд расстегнул рубашку и спустил еес тощих плеч.

– Посмотритена мою спину.

– ГосподиИсусе! – прошептал тот, проводя рукой с длинными желтыминогтями по спине, исполосованной глубокими красными и белымишрамами. – В жизни не видал ничего подобного.

– Вот чтосделал со мной мой старик. Двенадцать лет он истязал меня, когда емухотелось. Он полосовал меня плетью и прижигал спину каленым железом.Говорили, что он мой отец, но я знаю, что это вранье. Когда мне былотринадцать лет, я сбежал. Вот тогда-то он поймал меня и началистязать. Теперь мне двадцать пять.

Они молча вернулись ксвоим койкам и улеглись. Бэд лежал, глядя в потолок, натянув одеялодо глаз. Он посмотрел на дверь в конце комнаты и увидел там человекав коричневом котелке, с сигарой во рту. Он закусил нижнюю губузубами, чтобы не закричать. Когда он снова посмотрел туда, человекане было.

– Послушайте,вы еще не спите? – прошептал он.

Бродяга промычал что-то.

– Я хочурассказать вам… Я размозжил ему голову мотыгой. Размозжил еетак, как вы раздавили бы гнойный нарыв. Я говорил ему, чтобы оноставил меня в покое, но он не хотел… Он был жестокий,богобоязненный человек и хотел, чтобы все его боялись. Мы копализемлю за старым пастбищем… сажали картошку. Я оставил его тамдо ночи; голова у него была раздавлена, как гнойный нарыв. Из-зазабора с дороги его не было видно. Потом я зарыл его, пошел домой исварил себе кофе. Он никогда не давал мне кофе. Я встал до рассвета ивышел на дорогу. Я думал, что в большом городе я буду как иголка встоге сена. Я знал, где он хранит свои деньги. У него была пачкаденег, величиной с вашу голову. Но я боялся и взял только десятьдолларов… Вы еще не спите?

Бродяга замычал.

– Когда я былмальчишкой, то дружил с девочкой старика Саккета. Мы часто сиделивместе на старом леднике в лесу Саккета и говорили о том, как мыпоедем в Нью-Йорк и разбогатеем. И вот я здесь, и не могу найтиработы, и все время боюсь. Сыщики преследуют меня повсюду –люди в коричневых котелках, со значками под пальто. Прошлой ночью яхотел пойти с одной девкой, но она увидела в моих глазах этот страх ивыгнала меня… Она видела его в моих глазах.

Он сидел на краю койки,нагнувшись к самому лицу бродяги, говоря свистящим шепотом. Бродягавнезапно схватил его за руку.

– Слушайте,сынок, вы совсем спятите с ума, если так будет продолжаться. Есть увас деньги?

Бэд кивнул.

– Отдайте-каих лучше мне на хранение. Я человек бывалый. Я вытащу вас. Одевайтесьи идите, погуляйте. Заверните в закусочную за углом. Вам надо какследует поесть. Сколько у вас денег?

– Сдача сдоллара.

– Дайте мнечетвертак и хорошенько поешьте на все остальные деньги.

Бэд натянул штаны и далбродяге четвертак.

– Возвращайтесьскорее, выспитесь хорошенько, а завтра мы сами отправимся на вашуферму и заберем тот сверток с деньгами. Как вы сказали –величиной с мою голову?… Мы спрячем его так, что никто ненайдет. Поделим пополам. Идет?

Бэд стиснул его рукудеревянными пальцами. Потом, не завязав шнурков на башмаках, поплелсяк двери и вниз по заплеванной лестнице.

Дождь перестал,прохладный ветер, пахнущий лесом и травой, рябил лужи на чистовымытых улицах. В закусочной на Чэтем-стрит три человека спали сидя,нахлобучив шапки на глаза. Бармен читал за стойкой спортивный листок.Бэд долго ждал, пока ему подадут. Он чувствовал себя спокойным,беззаботным, счастливым. Ему подали коричневатую молотую солонину, ион ел ее с наслаждением, растирая языком о зубы поджаренную картошку,запивая ее очень сладким кофе. Начисто вытерев тарелку хлебнойкоркой, он взял зубочистку и вышел.

Ковыряя в зубах, он вышелгрязным, темным переулком к Бруклинскому мосту. Человек в коричневомкотелке курил сигару, стоя на середине широкого туннеля. Бэд прошелмимо него бодро и непринужденно. «Плевать мне на него! Пустьидет за мной». Под арками моста было совершенно пусто. Толькоодин полисмен стоял, зевая и глядя на небо. Казалось, что идешь средизвезд. Внизу улицы разбегались во все стороны, унизанные огнямифонарей между чернооконными глыбами домов. Река мерцала внизу, какМлечный Путь наверху. Пучок огня на буксире безмолвно, мягкоскользнул во влажную темноту. Автомобиль пронесся по мосту, сотрясаязвоном разбитого банджо стальные стропила и паутину кабелей.

Дойдя до решеткивоздушной дороги на той стороне моста, он повернул обратно. Все равнокуда идти, теперь все равно некуда идти. Краешек синей ночи за егоспиной побагровел, как багровеет железо на наковальне. За чернымитрубами и линией крыш засияли бледно-розовые контуры загородныхстроений. Мрак становился жемчужным, теплым. «Все они сыщики иохотятся за мной, все эти люди в котелках, бродяги с Баури, старухи вкухнях, трактирщики, трамвайные кондукторы, фараоны, девки, матросы,грузчики, швейцары… Так я и скажу ему, вшивому бродяге, где устарика лежат деньги!.. Один против всех. Один против всех этихпроклятых сыщиков». Река была гладкая, ровная, каксине-стальной ствол ружья. Все равно куда идти, теперь все равнонекуда идти. Тени между верфями и зданиями были рассыпчаты, каксинька. Мачты окаймляли реку; дым, пурпурный, шоколадный,мясисто-розовый, карабкался к свету. Теперь все равно некуда идти.

Во фраке с золотойцепочкой, с красной печаткой на пальце, он едет венчаться, сидя вкарете рядом с Мэри Саккет, он едет в карете, запряженной четверкойбелых лошадей, в ратушу, где мэр назначит его олдерменом; и светсияет все ярче и ярче, он едет в шелку и бархате венчаться, он едетна розовом плюше в белой карете с Мэри Саккет, между шпалерами людей,которые машут сигарами, кланяются, бросают в воздух коричневыекотелки, олдермен Бэд едет в карете, полной бриллиантов, со своейневестой-миллионершей… Бэд сидит на перилах моста. Солнцевзошло за Бруклином. Окна Манхэттена охвачены пламенем. Он дергаетсявперед, скользит, висит на одной руке, солнце – в глаза. Вопльзастревает у него в гортани, когда он падает.

Капитан буксира «Пруденс»Мак-Эвой стоял на капитанском мостике, положив руку на штурвал. Вдругой руке он держал кусочек бисквита, который он только что окунулв кофе; кофейная чашка стояла на полке подле нактоуза. Он был хорошосложенный мужчина с густыми бровями и пушистыми, черными,нафабренными усами. Он собирался было положить в рот кусокпропитанного кофе бисквита, как вдруг что-то черное с гулкимвсплеском упало в воду в нескольких ярдах от парохода. Тотчас жечеловек, высунувшийся из машинного отделения, закричал: «Кто-тоспрыгнул с моста!»

– Будь онпроклят! – сказал капитан Мак-Эвой, роняя бисквит ихватаясь за штурвал.

Течение швыряло пароход,как соломинку. В машинном отделении трижды прозвонил колокол. Негрпобежал на нос с багром в руках.

– Помоги ему,Рыжий! – крикнул капитан Мак-Эвой.

После долгой возни онивытащили на палубу что-то длинное, черное, неподвижное. Колокол.Капитан Мак-Эвой, хмурясь и волнуясь, выровнял нос и вновь повелбуксир по течению.

– Жив,Рыжий? – спросил он хрипло.

Лицо у негра былозеленое, его зубы стучали.

– Нет, сэр, онсебе начисто свернул шею, – медленно ответил рыжий.

Капитан Мак-Эвой забралусы в рот.

– Будь онпроклят! – пробурчал он. – Нечего сказать,приятный сюрприз – как раз в день моей свадьбы.

Часть вторая

I. Великая дева на белом коне

Утро грохочет вместе с первымпоездом на Аллен-стрит. Дневной свет гулко пробивается в окна,встряхивая старые кирпичные дома, осыпая стропила воздушной дорогиярким конфетти.

Кошки убегают с помойных ям,клопы прячутся в стенные щели, покидая потные тела, покидая грязные,нежные шейки спящих детей. Мужчины и женщины копошатся под одеялами ипростынями на матрацах в углах комнат, клубки малышей начинаютрасползаться, крича и брыкаясь.

На углу Ривертона старик сбородой из пакли, спящий неизвестно где, выставляет свой ларек. Кадкис огурцами, индейский перец, дынные корки, пикули пахнут влажной,острой и пряной зеленью – кажется, что из постельной прели имерзкого гуда просыпающейся булыжной улицы возникает болотистый сад.

Старик с бородой из пакли,спящий неизвестно где, сидит среди всего этого, как Иона в своейкуще.1

Джимми Херф поднялся почетырем скрипучим ступенькам и постучал в белую дверь. Дверь былаиспятнана пальцами вокруг ручки, над которой висела карточка,аккуратно прикрепленная медными кнопками: «Сондер-ленд».

Он долго ждал околобутылки с молоком, двух бутылок со сливками и номера воскреснойгазеты. За дверью послышались шаги и шорох, затем все стихло. Оннажал белую кнопку на дверном косяке.

– А онговорит: «Марджи, у меня было ужасное столкновение из-за вас».А она говорит: «Войдите же, что вы стоите на дожде, вы совсеммокрый…»

С верху лестницы неслисьголоса, показались мужские ноги в ботинках на пуговках, женские ногив лодочках, розовые шелковые икры. Девица – в пышном платье исветлой шляпе, молодой человек – в жилете с белой каймой ипестром сине-зелено-лиловом галстуке.

– Ну, вы-то неиз таких!

– Откуда вызнаете, из каких я?

Голоса замерли в низулестницы. Джимми Херф позвонил еще раз.

– Кто там? –раздался в щелку шепелявый женский голос.

– Я хочувидеть мисс Принн.

Мелькнуло синее кимоно ипухленькое личико.

– Я не знаю,встала ли она.

– Она сказала,что будет готова.

– Подождите,пожалуйста, минутку, пока я убегу, – прощебетали задверью, – а потом входите. Миссис Сондерленд думала, чтоэто пришли за квартирной платой. Иногда за квартирной платой приходятв воскресенье, чтобы поймать врасплох.

Жеманная улыбкаперекинулась мостиком в щелке.

– Взять ссобой молоко?

– Спасибо.Присядьте, пожалуйста, в передней, я сейчас позову Рут.

Передняя была оченьтемная, пахла сном, зубной пастой и вазелином. В углу стояла складнаякровать, еще носившая отпечаток лежавшего на ее смятых простыняхтела. Соломенные шляпы, шелковые манто и несколько мужских пальтоболтались в беспорядке на оленьих рогах вешалки. Джимми снял скачалки лифчик и сел. Из соседних комнат просачивались женскиеголоса, тихий шорох одевающихся людей и шелест воскресной газеты.

Дверь ванной открылась.Луч солнечного света, отраженного зеркалом, разрезал пополам темнуюпереднюю; на фоне его возникли волосы, похожие на медную проволоку,темно-синие глаза, хрупкий, белый овал лица. В глубине переднейволосы стали каштановыми; под ними – гибкая спина в желтомхалате, розовые пятки, вылезающие при каждом шаге из ночных туфель.

– Ау, ау,Джимми! – запищала за дверью Рут. – Только несмотрите ни на меня, ни на мою комнату.

Голова в папильоткахвысунулась, как голова черепахи.

– Хелло, Рут.

– Можетевойти, если обещаете не смотреть. Мы обе ужасно выглядим – и яи комната. Я сейчас причешусь. Тогда я буду совсем готова.

Маленькая серая комнаткабыла набита платьями и фотографиями артистов. Джимми стоял спиной кдвери. Что-то шелковое, висевшее на гвозде, щекотало ему уши.

– Ну, какпоживаете, господин репортер?

– Так себе…А вы уже нашли работу, Рут?

– М-м…Кое-что, может быть, выйдет на этой неделе. Но вероятнее всего –ничего. Я начинаю отчаиваться, Джимми.

Она тряхнула каштановойголовой – папильотки вылетели; она стала причесываться. У неебыло бледное, удивленное лицо с большим ртом и синими веками.

– Я помнила,что мне сегодня утром надо пораньше встать и быть готовой, но я никакне могла себя заставить. Так не хочется вставать, когда нет работы…Иногда мне кажется, что я лягу в кровать и буду лежать в ней до концамира.

– Беднаястарушка Рут!

Она бросила в негопуховку, осыпавшую его галстук и отвороты синего пиджака пудрой.

– Какая я вамстарушка, крыса вы этакая!

– Ну вот, вывсе погубили. А я так трудился, чтобы быть респектабельным… Ахвы чертенок!

Рут откинула голову ивизгливо расхохоталась.

– Какой высмешной, Джимми! Смахните пудру метелочкой.

Покраснев, он сдувалпудру с подбородка и галстука.

– Что это зазабавная девушка открыла мне дверь?

– Тс, заперегородкой все слышно. Это Касси, – шепнула она,хихикая, – Кассандра Вилкинс… танцует в труппеМоргана. Не надо смеяться над ней, она очень славная. Я ее оченьлюблю. – Она рассмеялась. – Вы душка, Джимми. –Она вскочила и ущипнула его за руку. – Я с вами всегдаведу себя как сумасшедшая.

– Это от Бога…А знаете что? Я ужасно голоден. Я шел к вам пешком.

– Который час?

– Второй.

– О Джимми, яне знаю, куда девать время… Нравится вам эта шляпа?…Да, совсем забыла сказать: я вчера была у Харрисона. Это прямоужасно… Хорошо еще, что я успела подскочить к телефону ипригрозить, что вызову полицию.

– Посмотрите-кана ту женщину напротив. У нее лицо совсем как у ламы.

– Я из-за неедолжна весь день держать ставни закрытыми.

– Почему?

– О, вы ещеслишком молоды для таких вещей. Вы будете шокированы, Джимми.

Рут наклонилась к зеркалуи намазала губы.

– Меня стольмногое шокирует, что это уже не имеет значения. Однако идем на улицу.Светит солнышко, люди идут из церкви домой, чтобы нажраться ипочитать в воскресной газете про каучуковые плантации.

– Ах, Джимми,вы такой непоседа… Подождите минутку. Смотрите, вы зацепилисьза мой лучший шарф.

Девица с короткимичерными кудряшками, в желтом джемпере, убирала в передней складнуюкровать. Под слоем розоватой пудры и румян Джимми не сразу узналлицо, которое он видел в щелку двери.

– Хелло,Касси… Извините, мисс Вилкинс, разрешите представить ваммистера Херфа… Расскажи ему про женщину – знаешь, ту,что напротив… Сафо…

Кассандра Вилкинснадулась и зашепелявила:

– Разве она неувасна, мистер Херф? Она говорит уваснейшие вещи.

– Она простодразнит вас.

– О, Херф, ятак вада, что наконец-то познакомилась с вами. Вут столько гововиламне о вас… Может быть, несквомно с моей стороны гововить это…Я увасно несквомная.

В конце переднейприоткрылась дверь, и Джимми увидел белолицего человека с крючковатымносом; рыжие волосы вошедшего торчали двумя неровными пучками по обестороны прямого пробора. На нем были красные сафьяновые туфли изеленый шелковый халат.

– Ну как,Кассандра? – спросил он. – Какие предсказаниясегодня?

– Ничего,квоме телегваммы от миссис Фитцсимонс Грин. Она хочет, чтобы я завтвапвиехала к ней в Скавс-дейл погововить о ваботе в новом театве. Ахда, пвостите – мистев Хевф, мистев Оглтовп.

Рыжеволосый человекподнял одну бровь, опустил другую и протянул Джимми вялую руку.

– Херф, Херф…Дайте-ка вспомнить… Вы не из штата ли Джорджия? В Атланте естьстаринная семья Херф…

– Нет, ядумаю, что я не из тех.

– Очень жаль.Когда-то мы с Джозией Херфом были добрыми друзьями. Теперь онпредседатель Первого национального банка и один из самых уважаемыхграждан Скрентона в Пенсильвании, а я… я только лицедей,скоморох, раскрашенная кукла. – Он пожал плечами, и егохалат распахнулся, обнажив плоскую, гладкую, безволосую грудь.

– Знаете, мы смистевом Оглтовпом исполняем «Песнь Песней».1Он читает текст, а я интевпветивую его танцами. Вы должны обязательнопвийти к нам на вепетицию.

– «Животтвой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино.Чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями…»

– Ой, толькотепевь не начинайте! – Она хихикнула и сжала колени.

– Джоджо,закрой дверь, – раздался из соседней комнаты спокойный,глубокий женский голос.

– О, бедная,дорогая Элайн, она хочет спать… Очень приятно было с вамипознакомиться, мистер Херф.

– Джоджо!

– Да, моядорогая!

Несмотря на одолевавшийего свинцовый сон, Джимми вздрогнул, услышав этот голос. Он молчастоял против Касси в темной передней. Откуда-то доносился запах кофеи жженых сухарей. Рут появилась позади них.

– Ну, Джимми,я готова. Не забыла ли я чего?

– Этобезразлично, я умираю от голода. – Джимми взял ее за плечии мягко подтолкнул к выходу. – Уже два часа.

– Ну, досвиданья, Касси, дорогая. Я позвоню тебе около шести.

– Оченьховошо, Вут… Так вада, что познакомилась с вами, мистер Хевф…

Дверь заглушила шепелявыйсмех Касси.

– Ох, инеспокойная же у вас квартира, Рут!

– Джимми, выбрюзжите оттого, что вы голодны.

– Скажите-ка,Рут, что это за тип – этот мистер Оглторп? Ничего подобного я вжизни не видал.

– Разве Оглтоже выполз из своей норы? – Рут рассмеялась.

Они вошли в полосусолнечного света.

– А онрассказывал вам, что он, знаете ли, прямой потомок Оглторпов изДжорджии?

– А тапрелестная женщина с медными волосами – его жена?

– У ЭлайнОглторп рыжие волосы. И вовсе она не прелестная. Она еще ребенок, адержится как царица. Это потому, что она имела успех в «Персиковомбутоне». А в сущности она плохая актриса.

– Какой позориметь такого мужа!

– Огл делаетдля нее все на свете. Если бы не он, она все еще была бы хористкой.

– Красотка ичудовище…

– Вы лучшепоберегитесь, чтобы он не воспылал к вам нежными чувствами.

– Почему?

– Он «такой»,Джимми, он «такой».

Воздушный поезд пронессянад ними, заслонив солнечный свет. Джимми смотрел на беззвучношевелившиеся губы Рут.

– Пойдемпозавтракаем у Кэмпеса, а потом погуляем в парке! –прокричал он сквозь стихающий грохот.

– Чудесно!

Она, хохоча, взяла егопод руку. Ее серебряная сумочка билась об его локоть.

– Ну а Касси,таинственная Кассандра?

– Не надосмеяться над ней, она душка. Если, бы только она не возилась со своимужасным белым пуделем! Она держит его в своей комнате. Его никто невыводит, и он ужасно воняет. Ее комната рядом с моей… И потом,у нее есть друг сердца… – Рут хихикнула. –Он еще хуже, чем пудель. Они помолвлены, и он забирает у нее вседеньги. Только, ради Бога, никому не говорите.

– Мне некомуговорить.

– Потом, у насесть еще миссис Сондерленд…

– Я мелькомвидел ее, когда она шла в ванную, – такая старая дама врозовой накидке и в ватном капоте…

– Джимми, вышокируете меня! У нее все зубы вставные и… – началаРут.

Промчавшийся над нимипоезд не дал ей кончить фразу. Захлопнувшаяся дверь ресторанаобрезала грохот колес.

Оркестр играл «Когдав Нормандии цветут яблони». Ресторан был полон дымных солнечныхлучей, бумажных фестонов и плакатов, возвещавших: «Ежедневносвежие омары», «Отведайте наших изумительных французскихустриц (одобр. департаментом земледелия)». Они сели под краснымплакатом «Бифштексы – наверху».

– Джимми, каквы думаете, это безнравственно – позавтракать устрицами? Нопрежде всего я хочу кофе, кофе, кофе.

– А я не прочьсъесть бифштекс с луком.

– Нет уж,пожалуйста, если вы намерены провести со мной день, мистер Херф!

– Подчиняюсь,Рут, и кладу лук к вашим ногам.

– Это отнюдьне значит, что я разрешу вам поцеловать меня. – Рутпрыснула.

Джимми побагровел.

– Я вас обэтом и не прошу, мадам.

Солнечный свет капал наее лицо сквозь маленькие дырочки в полях соломенной шляпы. Она шлабыстрыми, слишком частыми из-за узкой юбки шагами. Сквозь тонкий шелксолнечные лучи щекотали ее спину, точно человеческая рука. В тяжеломзное улицы, магазины, люди в воскресных костюмах, соломенные шляпы,зонтики, трамваи, таксомоторы мчались на нее, ослепляя ее острымрежущим блеском, точно она проходила мимо кучи металлическихотбросов. Она шла на ощупь в путанице пыльного, иззубренного, ломкогошума.

По Линкольн-сквер вуличной толчее медленно ехала девушка верхом на белой лошади. Еекаштановые волосы ниспадали ровными, поддельными волнами на белыйконский круп и на золоченое седло, на котором зелеными и краснымибуквами было написано «Антиперхотин». На ней была зеленаяшляпа с ярко-красным пером; одна рука в белой перчатке небрежнодержала повод, другая играла хлыстом с золотым набалдашником.

Эллен посмотрела ейвслед, потом пошла по направлению к парку. Мальчики, игравшие вбейсбол, пахли сожженной солнцем, истоптанной травой. Все скамейки втени были заняты. Когда она переходила автомобильную дорогу, ееострые французские каблуки вязли в асфальте. На скамейке на солнцеразвалились два матроса; один из них щелкнул языком, когда онапроходила, она чувствовала, как их голодные глаза колют ей шею,бедра, лодыжки. Она постаралась не качать на ходу бедрами. Листва намолодых деревьях по обе стороны аллеи съежилась. С юга и востокаоблитые солнцем дома наступали на парк, на западе они были лиловымиот тени. Все было душно, пыльно, потно, стиснуто полисменами ивоскресными платьями. Почему она не поехала по воздушной дороге? Онапосмотрела в черные глаза молодого человека в соломенной шляпе,который медленно ехал вдоль тротуара в открытом автомобиле. Его глазамигнули, он откинул голову, улыбнулся опрокинутой улыбкой и вытянулгубы так, что они, казалось, достали до ее лица. Он дернул рукояткутормоза и открыл свободной рукой дверцу. Она отвела глаза, вздернулаподбородок и пошла дальше. Два голубя с металлически-зеленымивспорхнули у нее из-под ног. Старик учил белку выуживать орехи избумажного картуза.

«Вся в зеленом, набелом коне скачет дивная дева ко мне… Дзин-дзин антиперхотин…Годива1в пышной мантии волос…»

Памятник генералуШерману2перебил ее. Она остановилась на секунду, чтобы посмотреть на площадь,сверкавшую перламутром… Да, это квартира Элайн Оглторп…Она села в автобус, который шел на площадь Вашингтона. Воскресная,полуденная Пятая авеню пролетала, розовая, пыльная, стремительная. Потеневой стороне шел человек в цилиндре и сюртуке. Зонтики, летниеплатья, соломенные шляпы сверкали на солнце, которое ложилосьпламенными квадратами на нижние окна домов, играло яркими бликами налаке лимузинов и такси. Пахло бензином и асфальтом, мятой, тальком идухами от парочек, которые прижимались друг к другу все теснее итеснее на скамьях автобуса. В пролетевшей витрине – картины,карминовые портьеры, лакированные старинные стулья за цельнымстеклом. Магазин Шерри. Ее сосед был в гетрах и лимонных перчатках –наверно, приказчик. Когда они проезжали мимо церкви Святого Патрика,на нее пахнуло ладаном из высоких, открытых в темноту дверей.Дельмонико. Рука молодого человека, сидевшего напротив нее, блуждалапо узкой, серой фланелевой спине сидевшей рядом с ним девицы.

– Да, беднягеДжо не повезло – пришлось ему жениться на ней. А ему толькодевятнадцать лет.

– А по-твоему,это большое несчастье?

– Миртл, яведь не нас имел в виду.

– Держу пари,что именно нас. Ну ладно, а ты видел девочку?

– Я уверен,что это не от него.

– Что?

– Ребенок.

– Билли, какиегадости ты говоришь.

Сорок вторая улица. Клубсоюзной лиги.1

– Оченьинтересное было собрание… очень интересное… Был весьгород… Говорили прекрасные речи, я даже вспомнил прежниевремена, – проскрипел интеллигентный голос над ее ухом.

«Уолдорф Астория».2

– Хорошенькиефлаги, Билли, правда? Вон тот, смешной, – это сиамский,потому что в гостинице живет сиамский посланник. Я прочел сегодняутром в газете.3

«Когда, любовь моя,с тобою – час расставания пробьет – прильну последнимпоцелуем – к твоим губам… поцелуем волнуем почуем…с тобою голубою прибою… Когда, любовь моя, с тобою…»

Восьмая улица. Она сошлас автобуса и вошла в кафе «Бревурт». Джордж сидел спинойко входу, щелкая замком портфеля.

– Ну и поздноже вы, Элайн! Немного нашлось бы охотников сидеть и ждать вас тричетверти часа.

– Джордж, выне должны бранить меня. Я получила большое удовольствие. Мне многолет уже не было так хорошо. Я весь день принадлежала самой себе. Яшла пешком от Сто пятой улицы до Пятьдесят девятой через парк. Явстретила массу забавных людей.

– Вы, наверно,устали? – Его худое лицо с блестящими глазами в паутинетонких морщин надвинулось на нее, точно бушприт корабля.

– Вы,вероятно, весь день были в конторе, Джордж?

– Да, рылся вделах. Я ни на кого не могу положиться, даже в мелочах. Всеприходится делать самому.

– Знаете, язаранее знала, что вы это скажете.

– Что?

– Что вы ждалитри четверти часа.

– Вы слишкоммного знаете, Элайн… Хотите пирожного к чаю?

– О, в том-тои несчастье, что я ничего не знаю… Я хочу лимонаду.

Вокруг них звенелистаканы. Лица, шляпы, бороды колыхались в синем папиросном дыму,отражались в зеленоватых зеркалах.

– Но, дорогоймой, это та же старая история. В отношении мужчины это, может быть, иправильно, но в женщине это ничего не определяет, – гуделаженщина за соседним столиком.

– Ваш феминизмвырастает в преграду, которую невозможно перешагнуть, –отвечал тусклый, робкий мужской голос. – А что, если яэгоист? Видит Бог, сколько я выстрадал…

– Этоочистительный огонь, Чарли…

Джордж говорил, стараясьпоймать ее взгляд:

– Как поживаеточаровательный Джоджо?

– Не будемговорить о нем.

– Чем меньшеразговору о нем, тем лучше, а?

– Джордж, я нехочу, чтобы вы издевались над Джоджо. Худой ли, хороший ли, но он моймуж до тех пор, пока мы не разойдемся. Нет-нет, я не хочу, чтобы высмеялись! Как хотите, но вы слишком грубый и простой человек, чтобыпонимать его. Джоджо – очень сложная, пожалуй, даже трагическаянатура.

– Ради Бога,не будем говорить о мужьях и женах! Важно только то, маленькая Элайн,что мы сидим вместе и что никто нам не мешает. Пожалуйста, когда мыувидимся снова, по-настоящему, реально?

– Не будемтетакими реальными, Джордж. – Она тихо рассмеялась в своючашку.

– Но мне такмного надо сказать вам. Я хочу спросить вас о многом, многом.

Она глядела на него,смеясь, держа надкусанный кусочек вишневого торта розовыми пальцами –указательным и большим.

– Вы так жеразговариваете с каким-нибудь несчастным грешником, дающимсвидетельские показания? По-моему, скорее надо так: где вы были ночьютридцать первого февраля?

– Я говорюсерьезно. Вы не понимаете этого или не хотите понять.

Молодой человекостановился у их стола, слегка покачиваясь, упорно глядя на них.

– Хелло, Стэн!Откуда вы взялись? – Болдуин смотрел на него не улыбаясь.

– Я знаю,мистер Болдуин, это очень нескромно, но разрешите мне присесть наминутку к вашему столу. Меня тут ищет один человек, с которым мне нехочется встречаться. О Господи, тут зеркало… Впрочем, меня незаметят, если увидят вас.

– МиссОглторп, позвольте вам представить Стэнвуда Эмери, сына старшегокомпаньона нашей фирмы.

– Как эточудесно, что я познакомился с вами, мисс Оглторп. Я видел васвечером, но вы меня не видели.

– Вы были втеатре?

– Я чуть неперепрыгнул через рампу. Вы были так очаровательны!

У него былакрасновато-коричневая кожа; робкие глаза, посаженные слишком близко кострому, слегка выгнутому носу, большой, беспокойный рот, волнистыекаштановые взъерошенные волосы. Эллен смотрела то на него, то надругого, внутренне посмеиваясь. Все трое застыли на своих местах.

– Я виделасегодня девицу с «Антиперхотином», – сказалаона. – Она произвела на меня большое впечатление. Именнотак я представляла себе «Великую Деву на белом коне».

– «Напальцах перстни, на ногах бубенцы, и несет она гибель во всеконцы», – отчеканил Стэн одним духом.

– Кажется,музыка заиграла! – рассмеялась Эллен. –Действительно, гибель пришла.

– Ну, чтослышно в университете? – спросил Болдуин сухим,неприязненным тоном.

– Вероятно, онстоит на месте, – сказал Стэн, вспыхнув. – Яжелаю ему сгореть до моего возвращения. – Он встал. –Простите мое нескромное вторжение, мистер Болдуин.

Когда он, повернувшись,наклонился к Эллен, на нее пахнуло запахом виски.

– Пожалуйста,простите меня, мисс Оглторп.

Она инстинктивнопротянула ему руку; сухие, тонкие пальцы крепко сжали ее. Он отошел,пошатываясь, налетев по дороге на лакея.

– Я не могупонять этого дьявольского молодого щенка! – разразилсяБолдуин. – У бедного старика Эмери разрывается сердце. Ончертовски умен, у него сильная индивидуальность и все такое прочее,но он ничего не делает – только пьет и скандалит… Мнекажется, что ему нужно было бы начать работать и постичь значениеценностей. Слишком много денег – вот несчастье всех этихстудентиков… Ну, слава Богу, Элайн, мы опять одни. Я работалбеспрерывно всю мою жизнь с четырнадцати лет. Теперь пришло времяотдохнуть. Я хочу жить, путешествовать, думать и быть счастливым. Ябольше не в силах переносить такой темп жизни. Я хочу научитьсяиграть, ослабить напряжение… Вот в какой момент вы вошли в моюжизнь.

– Но я не хочубыть сторожем при вашем предохранительном клапане. – Онарассмеялась и уронила ресницы.

– Поедемвечером куда-нибудь за город. Я весь день задыхался в конторе.Терпеть не могу воскресенья.

– А моярепетиция?

– Вы можетезахворать. Я вызову по телефону автомобиль.

– Смотрите –Джоджо! Хелло, Джоджо! – Она помахала перчатками.

Джон Оглторп, снапудренным лицом, со ртом, аккуратно сложенным в улыбку над стоячимворотником, лавировал между столиками, протягивая руку, облитуюжелтой перчаткой с черными полосками.

– Здравствуй,дорогая. Какой приятный сюрприз!

– Вы незнакомы? Мистер Болдуин…

– Простите,если я помешал… э… вашему tète-â-tète.

– Ничегоподобного! Садись, выпьем чего-нибудь. Я как раз до смерти хотелатебя видеть, Джоджо… Кстати, если тебе сегодня вечером непредстоит ничего более интересного, забеги на несколько минут втеатр. Я бы хотела узнать твое мнение о моей новой роли.

– Разумеется,дорогая. Что может быть приятнее для меня?

Напрягаясь всем телом,Джордж Болдуин откинулся назад и сплел руки за спинкой стула.

– Человек… –Он отрывал слова, точно куски металла. – Три рюмкишотландского, пожалуйста.

Оглторп уперсяподбородком в серебряный набалдашник трости.

– Доверие,Болдуин, – заговорил он, – доверие между мужеми женой – чудесная вещь. Пространство и время бессильны противнего. Если бы кто-нибудь из нас уехал в Китай на тысячу лет, то этони чуточки не отразилось бы на нашей взаимной привязанности.

– Понимаете,Джордж, все дело в том, что Джоджо в юности слишком много читалШекспира… Ну, мне пора идти, а то Мертон опять будет ругаться…Поговорите об индустриальном рабстве… Джоджо, расскажи ему оравенстве.

Болдуин поднялся. Легкийрумянец окрасил его скулы.

– Разрешитепроводить вас до театра, – сказал он сквозь стиснутыезубы.

– Я никому неразрешаю провожать меня куда бы то ни было. А ты, Джоджо, пожалуйста,не напивайся, а то ты не сможешь смотреть, как я играю.

Пятая авеню была розовойи белой под розовыми и белыми облаками. Легкий ветер приятно холодиллицо после нудных разговоров, табачного дыма и коктейлей. Она веселомахнула рукой шоферу такси и улыбнулась ему. Вдруг она увидела паруробких глаз, серьезно смотревших на нее из-под высоких бровей накоричневом лице.

– Я давноподжидаю вас. Можно мне отвезти вас куда-нибудь? Мой «форд»стоит за углом. Пожалуйста.

– Но я иду втеатр. У меня репетиция.

– Тогдаразрешите мне довезти вас до театра.

Она задумчиво натягивалаперчатку.

– Хорошо, еслиэто вас не затруднит.

– Чудесно.Автомобиль тут же, за углом… Не правда ли, это ужаснаянаглость с моей стороны? Но это другой разговор – так илииначе, я еду с вами. Мой «форд» называется «Динго»,но это опять-таки особый разговор.

– Приятновсе-таки встретить по-настоящему молодого человека.

Его лицо побагровело,когда он нагнулся, чтобы открыть дверцу автомобиля.

– О да, ячертовски молод.

Автомобиль зарычал иснялся с места.

– Нас,наверно, арестуют: у меня глушитель не в порядке.

На Тридцать четвертойулице они промчались мимо девушки, медленно ехавшей в уличной толчееверхом на белой лошади. Ее каштановые волосы ниспадали ровнымиподдельными волнами на белый конский круп и на золоченое седло, накотором зелеными и красными буквами было написано «Антиперхотин».

– «Перстнина пальцах, – запел Стэн, нажимая клаксон, – наногах звонки, и гибнет перхоть от ее руки!»

II. Длинноногий Джек с перешейка

Полдень на Юнион-плейс.Распродажа. Надо закрывать торговлю. МЫ СОВЕРШИЛИ УЖАСНУЮ ОШИБКУ.Стоя на коленях на пыльном асфальте, мальчишки чистят шнурованныебашмаки, полуботинки, туфли, штиблеты на пуговках. Солнце сияет, какодуванчик, на носках вычищенной обуви. «Прямо в конец, мистер,мисс, мадам, в конец магазина, получена большая партия материйфантази, высшего качества, цены вне конкуренции… Джентльмены,миссис, леди, цены понижены!» МЫ СОВЕРШИЛИ УЖАСНУЮ ОШИБКУ. Надозакрывать торговлю.

Полуденное солнце мутноспиралит в окно ресторана. Засурдиненный оркестр спиралит «Индостан».Он ест пирожки, она ест сладости. Они танцуют с набитым ртом, мягкийсиний джемпер льнет к гладкому черному пиджаку, обесцвеченныеперекисью завитки – к гладкому черному пробору.

По Четырнадцатой улице –«трам-там-там, трам-там-там!» – идет Армия, шагаютдевицы – «трам-там-там, трам-там-там!» – почетыре в ряд, гром, лазурь, блеск, оркестр Армии Спасения.1

«Высшего качества, ценывне конкуренции!» Надо закрывать торговлю. МЫ СОВЕРШИЛИ УЖАСНУЮОШИБКУ. Надо закрывать торговлю.

«Британский пароход«Рейли» из Ливерпуля, капитан Кетлуэл; 933 кипы, 881ящик, 10 тюков, 8 мест готовых изделий; 57 ящиков, 89 кип, 18 тюковбумажных ниток; 156 кип войлока; 4 кипы асбеста, 100 ящиковкатушек…»

Джо Харленд пересталстучать на пишущей машинке и посмотрел на потолок. Кончики пальцевболели. В конторе кисло пахло клеем, бумагой и мужчиной, снявшимпиджак. Он видел в открытое окно темный кусок стены, выходившей водвор, и какого-то человека с зеленым щитком над глазами, глядевшегобесцельно из окна. Светловолосый конторский мальчик положил запискуна край его стола: «М-р Поллок хочет видеть вас в 5.10».Твердый комок застрял у него в горле: «он меня уволит».Его пальцы снова начали выстукивать.

«Голландскийпароход «Делфт» из Глазго, капитан Тромп; 200 кип, 123ящика, 14 тюков…»

Джо Харленд долго бродилпо Беттери, пока не нашел свободной скамейки. Он сел на нее. Солнцетонуло в шафрановом тумане за Джерси. Ну ладно, с этим мы покончили.Он долго сидел, глядя на солнечный закат – как на картину вприемной зубного врача. Большие облака валили из труб проходившегобуксира и стояли над ними, черные и пурпурные. Он смотрел на закат иждал. У меня было восемнадцать долларов пятьдесят центов, минус шестьдолларов за комнату, один доллар и восемьдесят четыре цента за стиркубелья и четыре доллара пятьдесят центов – долг Чарли; сталобыть, семь долларов восемьдесят четыре цента, одиннадцать доллароввосемьдесят четыре цента, двенадцать долларов тридцать четыре центавычесть из восемнадцати долларов пятидесяти центов, остается у меняшесть долларов и шестнадцать центов. Хватит на три дня до новойработы, если я обойдусь без выпивки. Господи, неужели счастье никогдамне не улыбнется? Ведь раньше везло же мне. Его колени тряслись, вжелудке жгло и ныло.

Славную вы себе устроилижизнь, Джозеф Харленд. Сорок пять лет – и ни одного друга, ниодного цента.

Паруса бота казалисьярко-красным треугольником в нескольких шагах от асфальтовойнабережной. Молодой человек и девушка крепко прижались друг к другу,когда стройный бот проплыл мимо. Они были бронзовыми от солнца, свыгоревшими желтыми волосами. Джо Харленд закусил губы, чтобыудержать слезы, когда бот скрылся в красноватом тумане залива.Ей-богу, надо выпить.

– Разве это непреступление? Разве это не преступление? – Человек,сидевший налево от него, без конца твердил эту фразу.

Джо Харленд повернулголову – у человека было красное рябое лицо и седые волосы. Онкрепко держал пальцами театральное приложение к газете.

– Молодыеактрисы выступают совсем нагишом… Неужели они не могутоставить человека в покое?

– А вы нелюбите рассматривать портреты актрис в газетах?

– Я вамговорю: неужели они не могут оставить человека в покое? Если у васнет работы и нет денег – какой с них толк?

– Что вы!Очень многие любят рассматривать их изображения в газетах. Да я сам вбылые дни…

– В былые дниу вас, наверно, была работа. А теперь нет, так ведь? –проворчал он свирепо.

Джо Харленд отрицательнопокачал головой.

– Так на какойони черт? Пусть они оставят нас в покое. Теперь не будет работы доснегопада.

– А что выбудете делать до тех пор?

Старик не ответил. Онснова наклонился над газетой, прищурился и забормотал:

– Они совсемголые. Это преступление, говорю я вам!

Джо Харленд поднялся ипошел. Было почти темно; его колени одеревенели от долгого сидения.Он плелся и чувствовал, как тугой кушак стягивает его живот. Жалкийстарый одр, тебе нужно пропустить две-три стопки, чтобы ты мог какследует поразмышлять. Кислый запах пива ударил ему в нос из-за двери.Лицо буфетчика было похоже на шафрановое яблоко на уютной полкекрасного дерева.

– Стопкугоряченькой!

Теплое душистое вискиобожгло ему горло. Вот от этого становишься человеком! Не допивстопки, он подошел к даровому буфету и съел бутерброд с ветчиной имаслину.

– Еще стопку,Чарли! От виски становишься человеком. А я слишком на него налегал –в этом-то и все дело. Вы теперь и смотреть на меня не хотите, друзьямои, а когда-то меня называли Чародеем Уолл-стрит. Вот вам живаяиллюстрация – какую роль играет удача в делах… Судовольствием, сэр, с удовольствием… Уф, от этого становишьсячеловеком… За ваше здоровье и процветание… Я думаю,среди вас, джентльмены, нет никого, кто в свое время не потерпел быкраха. А кто из вас стал от этого умнее? Еще одна иллюстрация –какую роль играет удача в делах… Но не так было со мной,джентльмены. В течение десяти лет я вертел биржей как хотел, втечение десяти лет я не выпускал из рук телеграфной ленты. И за вседесять лет я только три раза промазал, не считая последнего раза.Джентльмены, я хочу открыть вам секрет… Я открою вам оченьважный секрет… Чарли, дайте моим друзьям еще по стопке –я угощаю! И сами тоже выпейте… Джентльмены, вот вам опятьиллюстрация – какую роль играет в делах удача. Джентльмены,секрет моей удачи… абсолютная истина, уверяю вас…можете проверить по газетам, журналам, речам, лекциям того времени.Один человек – он оказался гнусным шантажистом – даженаписал обо мне детективный рассказ под названием «Тайнауспеха». Вы можете найти его в нью-йоркской публичнойбиблиотеке, если вам интересно. Секрет моего успеха был… Когдавы услышите, вы будете смеяться, вы скажете, что Джо Харленд пьян,что Джо Харленд – старый дурак… Да, вы это скажете…В течение десяти лет, говорю вам, я играл на разнице, покупал направои налево предприятия, названия которых я никогда не слыхал, и всякийраз зарабатывал. Я загребал деньги кучами. Четыре банка были у меня вкармане. Потом я занялся сахаром и гуттаперчей, но это оказалосьпреждевременным. Вы начинаете нервничать, вам хочется узнать мойсекрет, вы думаете, что сможете использовать его… Нет, несможете… Секрет моего успеха был в синем шелковом вязаномгалстуке – моя мать связала его для меня, когда я был маленькиммальчиком… Не смейтесь, будьте вы прокляты!.. Нет-нет, яничего… Еще одна иллюстрация – какую роль играет удача…В тот день, когда я вместе с одним молодчиком впервые решил сыгратьна разнице и сунул тысячу долларов в луизвильские и нэшвильскиебумаги, на мне был тот галстук. Двадцать пять пунктов в двадцать пятьминут! Это было начало. Потом я начал постепенно замечать, что всякийраз, когда я не надеваю этого галстука, я теряю деньги. Когда онобносился и истрепался, я попробовал носить его в кармане. Но это непомогло. Мне приходилось надевать его, вы понимаете?… Дальше –старая-престарая история, джентльмены… Была одна девушка –пусть Бог ее накажет – и я любил ее… Я хотел доказатьей, что нет ничего на свете, чего я не сделал бы для нее, и я подарилей галстук. Я думал, что это шутка, и смеялся: «Ха-ха-ха!»Она сказала: «Он же дрянной, он совсем обтрепанный» –и швырнула его в огонь… Только еще одна иллюстрация…Друзья, не угостите ли вы меня стопочкой? Я сегодня случайно не приденьгах… Благодарю вас, сэр… От этого опять становишьсячеловеком.

В переполненном вагонеподземной дороги рассыльного мальчика притиснули к спине высокойблондинки, от которой сильно пахло духами. Локти, пакеты, плечисдвигались все теснее при каждом толчке скрежетавшего вагона. Егопропотелая форменная фуражка сбилась на ухо. «Если бы у менябыла такая дамочка! Ради такой дамочки стоит остановить поезд,потушить огни, устроить крушение… Я бы мог иметь ее, если бы уменя были деньги». Когда поезд замедлил ход, она повалилась нанего, он закрыл глаза, перестал дышать, его нос расплющился об еешею. Поезд остановился. Стремительная толпа вынесла его из вагона.

Спотыкаясь, он вышел насвежий воздух, в мерцающие глыбы света. Бродвей был полон народа.Матросы по двое и по трое стояли на углу Девяносто шестой улицы. Онсъел два сандвича с ветчиной и ливерной колбасой в гастрономическойлавке. У женщины за прилавком были желтые волосы, как у той блондинкив вагоне, но она была толще и старше. Дожевывая корку сандвича, онподнялся в лифте в Японский сад. Там посидел минутку перед мигающимэкраном. «Пожалуй, у меня, в моем костюме рассыльного, смешнойвид. Лучше убраться отсюда. Пойду разносить телеграммы».

Он затянул кушак,спускаясь по лестнице. Прошел по Бродвею до Сто пятой улицы и свернулна восток по направлению к Авеню Колумба, внимательно рассматриваяподъезды, пожарные лестницы, окна, карнизы. Вот! Только во второмэтаже горел свет. Он позвонил во второй этаж. Дверная задвижкащелкнула. Он взбежал по лестнице. Женщина с бесцветными волосами икрасным от кухонного жара лицом высунула голову.

– Телеграммадля Сантионо!

– Нет туттакого.

– Извините,мадам, я ошибся звонком.

Дверь захлопнулась передего носом. Его желтое, дряблое лицо сразу напряглось. Он легко, нацыпочках взбежал на самый верх, потом вскарабкался по маленькойлестнице к чердачному окошку. Болт загремел, когда он отодвигал его.Он затаил дыханье. Взобравшись на засыпанную золой крышу, оносторожно поставил ставень на место. Трубы возвышались стройнымирядами вокруг него, черные на сияющем фоне улиц. Он ползком пробралсяк заднему фасаду дома и спустился по желобу на пожарную лестницу. Егонога задела цветочный горшок, когда он дополз до цели, Кругом былотемно. Он пролез через окно в душную, пахнущую женщиной комнату,просунул руку под подушку неубранной кровати, обшарил письменныйстол, рассыпал пудру, выдвинул ящик, нащупал часы, накололся пальцемна булавку. Брошь… А вот что-то есть в углу. Кредитки, пачкакредиток. Надо уходить. По пожарной лестнице в нижний этаж. Светанет. Опять открытое окно. Плевое дело! Такая же комната, пахнетсобакой и ладаном. Он увидел свое смутное отражение в стекле бюро,попал рукой в банку с кольдкремом, вытер ее о брюки. Черт! Что-томягкое и пушистое с визгом выскочило у него из-под ног. Он стоял,дрожа, посредине тесной комнаты. Маленькая собачка громко скулила вуглу.

Свет качнулся в комнату.Женщина стояла на пороге, направив на него револьвер. За ней виденбыл силуэт мужчины.

– Что вы тутделаете? Да ведь это рассыльный…

Свет сплел медную паутинувокруг ее головы, очертил тело под красным шелковым кимоно. Мужчинабыл молод, строен, темен. Его рубашка была расстегнута.

– Ну, что жеты тут делаешь?

– О, мадам…Это я от голода. У меня старуха-мать умирает.

– Ну разве этоне удивительно, Стэн? Хорош громила! – Она подняларевольвер. – Иди за мной в переднюю.

– Хорошо,мисс, все, что вы велите, мисс, только не выдавайте меня фараонам.Подумайте о моей старушке матери!

– Хорошо, ноесли ты взял что-нибудь, отдай обратно.

– Честноеслово, я ничего не успел взять!

Стэн упал в кресло,заливаясь смехом.

– Ловкая жеты, Элли! Никогда не думал, что ты на это способна.

– Да ведь яиграла эту роль все прошлое лето… Отдай твой револьвер.

– У меня нетникакого револьвера, мисс.

– Ну ладно,хоть я и не верю тебе, но, так и быть, отпущу.

– Даблагословит вас Бог!

– Но ведь тызарабатываешь что-нибудь, раз ты рассыльный?

– Меняпрогнали на прошлой неделе, мисс. Только голод заставил меня…

Стэн поднялся.

– Дадим емудоллар, и пусть он убирается к черту.

Когда он уже стоял напороге, она протянула ему доллар.

– Вы –ангел, – сказал он, задыхаясь.

Он схватил руку,державшую доллар, и поцеловал ее; склонившись над рукой, целуя еемокрым поцелуем, он уловил кусочек тела под мышкой в прорези широкогошелкового рукава. Когда он, все еще дрожа, спускался по лестнице, тооглянулся и увидел, что девушка и мужчина стоят, обнявшись, и смотрятему вслед. Глаза его были полны слез. Он сунул доллар в карман.

«Паренек, если ты идальше будешь так падок на женщин, то ты очутишься в той славнойгостинице на реке…1А все-таки она душка!» Тихо посвистывая, он дошел до станции исел в поезд воздушной дороги. Время от времени он ощупывал заднийкарман, где лежала пачка кредиток.

Он взбежал на третийэтаж. Пахло жареной рыбой и газом. Он позвонил три раза у грязнойстеклянной двери. Подождав несколько секунд, тихо постучал.

– Это ты,Майк? – послышался женский голос.

– Нет, этоНики Шатц.

Женщина с острым лицом икрашеными волосами открыла дверь. На ней было меховое пальто поверхгофрированного нижнего белья.

– Как дела,мальчик?

– Представьсебе, шикарная дама поймала меня за работой. И как ты думаешь, чтоона сделала?

Возбужденно говоря, онпоследовал за женщиной в столовую с облупленными стенами. На столестояли стаканы и бутылка виски.

– Она дала мнедоллар и посоветовала стать пай-мальчиком.

– Черт еепобери!

– Вот часы.

– Это«Ингерсол». Какие это к черту часы!

– Хорошо,тогда посмотри-ка на это. – Он вытащил пачку кредиток. –Это не добыча, а? Да тут тысячи!

– Дайпосмотреть. – Она выхватила у него кредитки; глаза еезасверкали. – Ты осел! – Она бросила кредиткина пол и заломила руки. – Ведь это же бутафорские деньги!Это бутафорские деньги, театральные деньги, телячья голова, дуракпроклятый…

Они сидели рядышком накраю кровати и хохотали. Душная комната была пропитана вялымблагоуханием чайных роз, стоявших в вазе на бюро. Повсюду быларазбросана одежда и шелковое белье. Их объятия становились всетеснее. Внезапно он высвободился и нагнулся, чтоб поцеловать ее вгубы.

– Громила, –сказал он беззвучно.

– Стэн…

– Элли…

– Я думала,что это Джоджо, – шепнула она хрипло. – Этопохоже на него – подкрасться тайком.

– Элли, я непонимаю, как ты можешь жить с ним и со всеми этими людьми? Ты, такаяочаровательная… Я не представляю себе тебя в этой среде.

– Былодовольно легко до тех пор, пока я не встретила тебя… Всущности, Джоджо хороший. Он только не совсем обыкновенный и оченьнесчастный человек.

– Но ты совсемиз другого мира, детка. Ты должна жить на крыше дома Вулворт1в хоромах из хрусталя и вишневых цветов.

– Стэн, какаяу тебя коричневая спина.

– Это откупания.

– Так рано?

– Вероятно,осталось от прошлого лета.

– Тысчастливец! Я никак не могу научиться прилично плавать.

– Я научутебя. Слушай, в ближайшее ясное воскресенье мы встанем рано и поедемв моем «Динго» на Лонг-Бич. Там в конце пляжа никого небывает. Не надо даже надевать купальный костюм.

– Мненравится, что ты такой худой и твердый, Стэн. Джоджо – белый имягкий, почти как женщина…

– Ради Христа,не говори ты про него теперь! – Стэн стоял, расставивноги, застегивая рубашку. – Элли, пойдем куда-нибудь,выпьем… знаешь, я теперь ни с кем не могу встречаться и врать…Клянусь Богом, я кого-нибудь отколочу стулом.

– У нас естьвремя. Никто не придет домой раньше двенадцати… Я сама дома,потому что у меня головная боль.

– Элли, тылюбишь свою головную боль?

– До безумия,Стэн.

– Наверно, тотнесчастный громила это знал… Черт побери!.. Налет, адюльтер,пожарные лестницы, водосточные трубы. Роскошная жизнь!

Когда они, шагая в такт,спускались с лестницы, Эллен крепко сжала его руку. У почтового ящикав грязном вестибюле он внезапно схватил ее за плечи, откинул назад ееголову и поцеловал в губы. Тяжело дыша, они шли по направлению кБродвею. Он держал ее под руку; локтем она крепко прижимала его рукук своим бедрам. Как бы сквозь толстые стекла аквариума она смотрелана лица, на фрукты в витринах, на консервные банки, на кадки смаслинами, на цветы, на пробегающие электрические рекламы. Когда онипересекали улицы, в лицо ей дышал свежий воздух с реки. Беглые, яркиевзгляды из-под соломенных шляп, подбородки, тонкие губы, толстыегубы, губы бантиком, голодные тени под скулами, лица девушек имолодых людей бились об нее, как мотыльки, пока она шла рядом с нимодинаковым шагом в звенящую желтую ночь.

Они сели где-то за стол.Гремел оркестр.

– Нет, Стэн, яничего не буду пить. Пей ты.

– Элли, разветы не чувствуешь себя так же хорошо, как я?

– Еще лучше…Но если мне будет еще лучше, я не выдержу… Я не могусосредоточиться на стакане настолько, чтобы выпить его. –Она вздрогнула – так ярок был блеск его глаз.

Стэн был пьян.

– Я хотел бы,чтобы земные плоды были твоим телом и чтобы я мог есть их, –повторял он все время.

Эллен ковыряла вилкойтощего холодного зайца. Она начинала падать – толчками, каквагонетка на американских горах, – в холодные пропастиотчаяния. Посредине комнаты четыре пары танцевали танго. Она встала.

– Стэн, я идудомой. Я должна рано встать и репетировать весь день. Позвони мне втеатр в двенадцать.

Он кивнул головой и налилсебе еще одну рюмку. Секунду она стояла около его стула, глядя внизна его длинную голову с густыми курчавыми волосами. Он тихо бормоталпро себя стихи.

– «Явидел белую неумолимую Афродиту», черт побери… «Явидел ее распущенные волосы и стопы без сандалий», будь тыпроклят!.. «Она сверкала, как пламя заката на морских водах…»

Выйдя на Бродвей, Элленвновь почувствовала прилив веселья. Стоя посредине улицы, она ждалатрамвая. Мимо нее пролетело такси. Теплый ветер с реки донес войпароходной сирены. На дне пропасти, что была внутри нее, тысячигномов строили высокие, хрупкие, сверкающие башни. Вагон, звеня,остановился. Влезая, она бессознательно вспомнила запах тела Стэна,когда он, потный, лежал в ее объятиях. Она опустилась на скамью,кусая губы, чтобы не расплакаться. Господи, как это ужасно –любить. Напротив нее два человека с синими рыбьими лицами безподбородков весело разговаривали, похлопывая себя по жирным коленям.

– Я вам скажу,Джим, Ирена Кэсл сводит меня с ума. Когда я вижу, как она танцуетуанстеп, мне кажется, что я слышу, как ангелы поют.

– Но онаслишком тощая.

– Она имеетсумасшедший успех.

Эллен вышла из вагона ипошла по пустынному узкому тротуару Сто пятой улицы. Из узких окондомов сочилось зловоние, пахло матрацами и сном. Из сточных канаввоняло кислым. В глубине подъезда мужчина и девушка покачивались,тесно сцепившись. Спокойной ночи. Эллен радостно улыбнулась.Сумасшедший успех. Эти слова возносили ее, как на лифте, наголовокружительную, торжественную высоту, где электрические рекламыжужжали, пурпуровые, золотые и зеленые, где на крышах были яркиесады, пахнущие орхидеями, где трепетал замедленный ритм танго,которое она танцевала со Стэном в золотисто-зеленом платье, гдерукоплесканья миллионов налетали на них порывами, как шквал.Сумасшедший успех.

Она поднялась по крутойбелой лестнице. Перед дверью с надписью «Сондерленд» еевнезапно охватило болезненное отвращение. Она долго стояла с бьющимсясердцем, держа ключ в руках. Потом резким движением сунула ключ взамок и открыла дверь.

– Он такой,Джимми, он такой!

Херф и Рут Принн сидели вдальнем углу шумного ресторана с низким потолком и смеялись.

– Кажется,здесь столуется актерская накипь всего света.

– Какиеновости с Балкан?

– На Балканахблагополучно.

Поверх шляпы Рут –черной, соломенной, с красными маками вокруг тульи – Джиммисмотрел на переполненные столы; лица сливались в одно серо-зеленоепятно. Два лакея с худыми ястребиными лицами проталкивались в гущуболтовни, жужжавшей, как пчела. Рут смотрела на него расширенными,смеющимися глазами, покусывая стебель петрушки.

– Я совсемпьяна, – бормотала она. – Вино ударило мне вголову… Ужасно!

– Ну так какойже скандал случился на Сто пятой улице?

– Как жаль,что вы не видели. Красота!.. Все стоят в передней – миссисСондерленд в папильотках, Касси плачет, а Тони Хентер стоит на порогесвоей комнаты в розовой пижаме.

– Кто это?

– Такой юноша…Ах, Джимми, следовало бы рассказать вам про Тони Хентера. Он тоже«такой».

Джимми почувствовал, чтокраснеет. Он нагнулся над тарелкой.

– Ах вот в чемдело! – сказал он резко.

– Вышокированы, Джимми, признайтесь, что вы шокированы.

– Нет,продолжайте, выкладывайте всю грязь.

– Ах, какойвы, Джимми… Ну ладно: Касси плачет, собака лает, невидимаямисс Костелло зовет полицию и падает в обморок на руки неизвестногочеловека во фраке. Джоджо потрясает маленьким никелевым револьвером,вероятно, игрушечным… Единственный человек, который был вздравом уме, это – Элайн Оглторп. Знаете, та тициановскаякрасавица, которая произвела на вашу детскую душу такое впечатление…

– Честноеслово, Рут, она не произвела никакого впечатления на мою детскуюдушу.

– Словом, Оглув конце концов надоела эта сцена, и он заорал диким голосом:«Обезоружьте меня, иначе я убью эту женщину!» Тони Хентеротнял у него револьвер и унес к себе в комнату. Тогда Элайн Оглторпслегка поклонилась, как бы под занавес, сказала: «Ну, спокойнойночи, господа» – и шмыгнула к себе в комнату как ни в чемне бывало… Можете себе представить? – Рут внезапнопонизила голос. – Однако весь ресторан слушает нас…Нет, право, все это было омерзительно! Но самое худшее я вам еще нерассказала. Огл еще раза два стукнул к ней в дверь и не получилответа. Тогда он подошел к Тони и, вращая глазами, как ФоросРобертсон в «Гамлете», обнял его и сказал: «Тони,можете ли вы приютить человека с разбитым сердцем у себя в комнате?»Честное слово, я была шокирована!

– РазвеОглторп тоже «такой»?

Рут несколько раз кивнулаголовой.

– Так почемуже она вышла за него замуж?

– Ну, этадевица вышла бы замуж за ломовую телегу, если бы она знала, что ейэто выгодно.

– Право, Рут,вы превратно истолковали всю эту историю.

– Джимми, высовсем несмышленыш! Подождите, дайте мне докончить трагическуюповесть. Когда те двое исчезли и заперли за собою дверь, в переднейподнялся дикий тарарам. Конечно, Касси для полноты картины закатилаистерику. Когда я вернулась из ванной – я ходила туда занашатырным спиртом для нее, – суд уже заседал. Красота!Мисс Костелло требовала, чтобы Оглторпы завтра же были выброшены вон;если это не будет сделано, она-де выедет. Миссис Сондерленд хныкала,что за тридцать лет театральной работы она ни разу не видела подобнойсцены, а человек во фраке, Бенджамен Арден – вы знаете, ониграет характерные роли, – заявил, что люди, подобные ТониХентеру, должны сидеть в тюрьме. Когда я пошла спать, заседание ещепродолжалось. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я так долго спалаи заставила вас ждать меня битый час, бедный мой мальчик.

Джо Харленд стоялпосредине спальни, засунув руки в карманы, уставясь на картину,которая висела криво на зеленой стене, подступавшей к железнойкровати. Его холодные пальцы беспокойно двигались в карманах брюк. Онговорил громко, низким, ровным голосом:

– Все зависитот удачи, знаете ли, но я все-таки в последний раз попробуюобратиться к Меривейлам. Эмили помогла бы мне, если бы не этотпроклятый старый дурак. У Эмили все-таки есть теплый уголок в сердце.Никто из них не понимает, что не всегда можно обвинять самогочеловека. Все, в сущности, зависит от удачи, и, видит Бог, они всекогда-то кормились моими объедками.

Резкий голос утомил егослух. Он сжал губы. «Становишься болтливым, старина». Онходил взад и вперед по узкому пространству между кроватью и стеной.Три шага. Три шага. Он подошел к умывальнику и выпил воды из кувшина.Вода отдавала гнилым деревом и помойным ведром. Он выплюнул последнийглоток. «Мне нужен хороший сочный бифштекс, а не вода».Он сложил стиснутые кулаки. «Надо что-нибудь сделать. Надочто-нибудь сделать!»

Он надел пальто, чтобыскрыть дыру на брюках. Бахрома на рукавах щекотала кисти рук. Темныеступени скрипели. Он был так слаб, что держался за перила, чтобы неупасть. Старуха высунулась из двери в нижней передней. Тощая косичкаторчала сбоку на ее голове, словно пытаясь удрать из-под серойнаколки.

– МистерХарленд, а как насчет платы за три недели?

– Я как разиду получать по чеку, миссис Будковитц. Вы были очень любезны…и, может быть, вам будет интересно узнать, что мне обещали, то естьгарантировали, очень хорошее место с понедельника.

– Я жду тринедели… Я больше не хочу ждать.

– Но, дорогаяледи, уверяю вас словом джентльмена…

Миссис Будковитц началадергать плечами. Ее голос, тонкий и пронзительный, скрипел, каквагонетка на рельсах:

– Вы мнеуплатите эти пятнадцать долларов, или я сдам комнату кому-нибудьдругому.

– Я вамзаплачу сегодня же вечером.

– В которомчасу?

– В шестьчасов.

– Оченьхорошо. Пожалуйста, отдайте мне ключ.

– Я не могуотдать вам ключ. Вдруг я приду поздно.

– Потому-то яи хочу получить ключ. Мне надоело ждать.

– Оченьхорошо, возьмите ключ. Вы, я надеюсь, понимаете, что в результатевашего оскорбительного поведения я не считаю для себя возможнымоставаться долее в вашем доме.

Миссис Будковитц хриплорассмеялась:

– Оченьхорошо! Как только вы мне заплатите пятнадцать долларов, можетезабирать ваше барахло.

Он положил два связанныхверевочкой ключа в ее серую ладонь и, хлопнув дверью, поплелся поулице.

На углу Третьей авеню оностановился и стоял, дрожа под горячими, полуденными солнечнымилучами; пот стекал ему за уши. Он был слишком слаб, чтобы ругаться.Зубчатые квадраты грохота обрушились на его голову – над нимпромчался воздушный поезд. Грузовики скрежетали по мостовой, вздымаяпыль, пахнувшую бензином и раздавленным конским навозом. В мертвомвоздухе воняло лавкой и рестораном. Он медленно зашагал понаправлению к Четырнадцатой улице. На углу теплая волна сигарногодыма остановила его, точно рука, опустившаяся на его плечо. Он стоялнесколько секунд, заглядывая в маленькую лавку, где тонкие, желтыепальцы завертывали хрупкие листья табака. Вспоминая марки сигар, онпотянул носом. Развернуть мягкую фольгу, осторожно снять колечко,нежно, точно кусок мяса, отрезать ножичком с черенком из слоновойкости кончик… запах восковой спички… глубоко вдохнутьгорьковатый, извилистый, глубокий, сладкий дым. «Ну-с, итак,сэр, как же насчет того дельца с бумагами Северной Тихоокеанской?…»Он сжал кулаки в липких карманах непромокаемого пальто. «Взялаключ, старая ведьма. Я еще покажу ей, будь она проклята! Джо Харлендможет опуститься на самое дно, но у него все же есть гордость».

Он пошел по Четырнадцатойулице, не переставая думать. Он спустился в маленькую писчебумажнуюлавочку в подвальном этаже и неуверенным шагом направился в глубь ее.Он, пошатываясь, остановился в дверях маленькой конторы, где заамериканским столом сидел синеглазый, лысый, толстый человек.

– Хелло,Фельзиус! – крикнул Харленд.

Толстый человек испуганноподнялся.

– Боже мой,неужели это вы, мистер Харленд?

– Джо Харленд,он самый, Фельзиус… гм… несколько плох, а?… –Хихиканье замерло у него в горле.

– Я…Ну, садитесь, мистер Харленд.

– Благодарювас, Фельзиус… Фельзиус, я конченый человек.

– Лет пятьпрошло с тех пор, как я видел вас в последний раз, мистер Харленд.

– Проклятыепять лет… Все зависит от удачи… У меня ее большеникогда не будет. Помните, как я тогда подрался с биржевиками и какойад поднял в конторе? А какие были наградные служащим на Рождество…

– Да, мистерХарленд.

– Должно быть,скучная это штука – сидеть в лавке?

– Мне это повкусу, мистер Харленд; тут я сам себе хозяин.

– А какпоживают жена и ребята?

– Прекрасно,прекрасно. Старший мальчик только что окончил школу.

– Тот,которого вы назвали в честь меня?

Фельзиус кивнул. Егопальцы, толстые, как сосиски, беспокойно барабанили по краю стола.

– Помню, я ещедумал, что когда-нибудь помогу этому мальчику. Смешно, ей-богу! –Харленд слабо засмеялся; он чувствовал, как страшная темнотаподкрадывается к нему сзади.

Он обхватил руками колении напряг все мускулы.

– Видите ли,Фельзиус, дело в том… В данный момент я нахожусь вдовольно-таки затруднительном финансовом положении… Вы знаете,это бывает.

Фельзиус смотрел прямоперед собой на стол.

– У всех насбывают полосы неудачи, верно? Я хочу занять у вас очень маленькуюсумму на несколько дней, всего несколько долларов – ну, скажем,двадцать пять – для некоторых комбинаций…

– МистерХарленд, я не могу. – Фельзиус встал. – Я оченьогорчен, но принцип остается принципом. Я всю жизнь не брал и недавал в долг ни одного цента. Я уверен, что вы поймете.

– Хорошо, неговорите больше ни слова. – Харленд с трудом встал наноги. – Дайте мне четвертак… Я не так уже молод ине ел два дня, – пробормотал он, глядя на свои рваныебашмаки; он уперся рукой в стол, чтобы не упасть.

Фельзиус откинулся наспинку кресла, словно защищаясь от удара. Он протянул толстыми,дрожащими пальцами пятидесятицентовую монету. Харленд взял ее,повернулся, не говоря ни слова, и, пошатываясь, прошел лавкой наулицу. Фельзиус вынул из кармана платок с лиловой каймой, отер лоб иопять углубился в свои письма:

«Мы позволяем себеобратить ваше внимание на наш новый фабрикат Mullen superfine,1который мы самым горячим образом можем рекомендовать нашим клиентамкак новое, несравненное достижение писчебумажной промышленности…»

Они вышли из кино, щурясьот ярких лучей электрического света. Касси смотрела, как он,расставив ноги, скосив глаза, закуривал сигару. Мак-Эвой былкоренастый человек с бычьей шеей, в пиджаке на одну пуговицу иклетчатом жилете; в галстуке у него торчала булавка с собачьейголовой.

– Гнуснаякартина, – проворчал он.

– А мненвавятся кавтины, изобвавающие путешествия, Мовис. Эти танцующиешвейцавские квестьяне… Мне казалось, что я в Швейцавии.

– Жарачертовская! Хорошо бы выпить.

– Мовис, тыобещал… – заныла она.

– Я говорю –выпить содовой воды. Пожалуйста, не нервничай.

– Ах, этозамечательно! Я тоже очень люблю содовую.

– А потомпойдем в парк.

Она опустила ресницы.

– Ховошо,Мовис, – прошептала она, не глядя на него; слегкавздрагивая, она взяла его под руку.

– Если бы я небыл нищим…

– Мне всевавно, Мовис.

– А мне нет.

На площади Колумба онизашли в аптекарский магазин; девушки в зеленых, лиловых, розовыхлетних платьях и молодые люди в соломенных шляпах стояли в три ряда устойки с содовой водой. Она остановилась поодаль, с восхищениемследя, как он пробивал себе дорогу. Позади нее, склонившись надстоликом, разговаривали мужчина и женщина; их лица были скрыты полямишляп.

– Так я ему исказал и тут же ушел.

– То есть онтебя выгнал?

– Нет, честноеслово! Я сам ушел прежде, чем он успел меня выгнать. Он прохвост. Нежелаю я больше терпеть его издевательства. Когда я выходил из егокабинета, он окликнул меня… «Молодой, говорит, человек,позвольте вам кое-что сказать. Из вас ничего не выйдет, пока вы непоймете, что не вы хозяин в этом городе».

Моррис протягивал ейсодовую с малиновым мороженым.

– Опятьзамечталась, Касси.

Улыбаясь, играя глазами,она взяла мороженое; он пил кока-колу.

– Спасибо, –сказала она; пухлыми губами она обсасывала ложку с мороженым. –О, Мовис, это восхитительно!

Аллея между круглымипятнами дуговых фонарей была погружена во мрак. Из-за косых полоссвета и притаившихся теней пахло пыльными листьями, истоптаннойтравой, изредка – прохладным благоуханием сырой земли подземляникой.

– Я люблюгулять в павке! – пропела Касси; она подавила отрыжку. –Знаешь, Мовис, я не должна была есть мовоженое. У меня от негопостоянно отвыжка.

Моррис ничего не сказал.Он обнял ее и так крепко прижал к себе, что его бедро терлось о еебедро во время ходьбы.

– Вот ПирпонтМорган умер…1Ну что бы ему было оставить мне два-три миллиона!

– Ах, Мовис,это было бы замечательно! Где бы мы тогда жили? У Центвального павка?

Они остановились иоглянулись на сверкание электрических реклам на площади Колумба.Налево в окнах белого дома сквозь занавески пробивался свет. Онукрадкой оглянулся налево и направо, потом поцеловал ее. Она отвелагубы.

– Не надо…Кто-нибудь может увидеть, – шепнула она, задыхаясь; внутринее что-то жужжало, жужжало, как динамо. – Мовис, я до сихпор сквывала от тебя… Я думаю, что Голдвейзев даст мнесамостоятельный номев в следующей постановке. Он вежиссев и имеетбольшое влияние. Он видел вчева, как я танцую.

– Что онсказал?

– Он сказал,что уствоит мне в понедельник свидание с хозяином… Но, Мовис,это не то, что мне хочется делать. Это так вульгавно, так увасно!.. Ая мечтаю о квасоте. Я чувствую, что во мне что-то есть, что во мнечто-то повхает и поет, как квасивая птичка в увасной велезной клетке.

– Вот в этомвсе твое несчастье. Ты никогда не будешь хорошо работать – тыслишком театральна.

Она взглянула на неговлажными глазами, блестевшими в белом, мучнистом свете дуговогофонаря.

– Только неплачь, ради Бога! Я ничего такого не хотел сказать.

– Я с тобой нетеатвальничаю, Мовис. – Она потянула носом и вытерлаглаза.

– Ты славнаядевочка, вот что обидно. Я хочу, чтоб моя девочка любила меня,чуточку приласкала бы. Эх, Касси, жизнь – это не одни толькоудовольствия.

Они пошли дальше, тесноприжавшись друг к другу; они почувствовали под ногами камень. Онистояли на невысоком гранитном холме, обросшем кустами. Огни зданий,возвышавшихся в конце парка, горели им прямо в лицо. Они отстранилисьдруг от друга, держась за руки.

– Возьми турыжеволосую со Сто пятой улицы… держу пари, что она не будеттеатральничать, когда останется одна с парнем.

– Она уваснаяженщина, ей все вавно, с кем путаться! О, ты увасный человек… –Она опять начала плакать.

Он грубо дернул ее ксебе, крепко прижал к себе, положив ей твердую руку на спину. Онапочувствовала, как у нее дрожат и слабеют ноги. Она падала в цветныебездны обморока. Его рот не давал ей вздохнуть.

– Подожди, –шепнул он, отстраняясь от нее.

Они неверной походкойпошли дальше по тропинке между кустами.

– Нет,кажется, ничего…

– А что такое,Мовис?

– Фараон…Вот черт, негде приткнуться! Нельзя ли пойти к тебе?

– Мовис, настам все увидят.

– Что ж стого? Там все этим занимаются.

– О, яненавижу тебя, когда ты так гововишь!.. Настоящая любовь долвна бытьчистой… Мовис, ты меня не любишь…

– Оставь меняхоть на одну минуту в покое, Касси… Какая мерзость – неиметь денег!

Они сели на скамейку подфонарем. За их спиной двумя беспрерывными потоками по гладкой дороге,жужжа, проносились автомобили. Она положила руку на его колено, и онпокрыл ее своей большой, жесткой ладонью.

– Мовис, ячувствую, что мы будем счастливы, я чувствую! Ты получишь ховошееместо. Я увевена, что ты его получишь.

– А я неуверен… Я не так уже молод, Касси. Мне нельзя терять время.

– Почему? Тыеще очень молод, тебе только твидцать пять лет, Мовис. И я думаю, чтослучится чудо… Мне дадут возможность танцевать.

– Тебе надопереплюнуть рыжеволосую.

– ЭлайнОглтовп? Она не так уж ховоша. Я не похова на нее. Меня не интевесуютденьги. Я живу вади танцев.

– А я –ради денег. Когда у тебя есть деньги, ты можешь жить так, как тебенравится.

– Мовис, вазветы не вевишь, что мовно добиться всего, если очень сильно захотеть? Явевю.

Он обвил свободной рукойее талию. Она постепенно склонила голову на его плечо.

– Все вавно, –прошептала она пересохшими губами.

За ними лимузины игоночные машины неслись по дороге, сверкая огнями, двумя ровными,беспрерывными потоками.

Коричневое саржевоеплатье, которое она складывала, пахло нафталином. Она нагнулась,чтобы положить платье в чемодан; она стала разглаживать рукойшелковую бумагу на дне – бумага зашуршала. Первые фиолетовыелучи рассвета проникали в окно, электрическая груша багровела, какбессонный глаз. Эллен внезапно выпрямилась и стояла, окаменев,опустив руки; лицо ее покрылось румянцем.

– Это подло, –сказала она.

Она покрыла уложенныеплатья полотенцем и начала бросать в чемодан щетки, ручное зеркало,туфли, рубашки, коробки пудры. Потом захлопнула крышку чемодана,заперла его и положила ключ в плоскую сумочку из крокодиловой кожи.Она стояла, растерянно глядя вокруг себя, покусывая сломанный ноготь.Косые желтые лучи солнца заливали трубы и карнизы дома напротив. Онапристально смотрела на белые буквы «Э. Т. О.» на крышкечемодана.

– Отвратительно,гнусно, подло, – повторила она.

Потом схватила списьменного стола пилочку для ногтей и соскоблила «О» скрышки чемодана.

– Фу, –прошептала она и щелкнула пальцами.

Надев маленькую чернуюшляпку с вуалью, чтобы скрыть следы слез, она сложила стопку книг –«Так говорил Заратустра»,1«Золотой осел»,2«Воображаемые беседы»,3«Песни Билитис»,4«Афродиту»,5«Избранную французскую лирику» – в шелковую шаль итуго завязала ее.

В дверь слегка постучали.

– Кто там? –прошептала она.

– Это я! –раздался плачущий голос.

Эллен открыла дверь.

– Чтослучилось, Касси?

Касси уткнулась мокрымлицом в плечо Эллен.

– Касси, вымнете мне вуаль. Что с вами случилось?

– Я всю ночьдумала, как вы долвны быть несчастны.

– Но, Касси, яникогда в жизни не была так счастлива!

– Как уваснымувчины!

– Нет…Они все же гораздо лучше женщин.

– Элайн, мненадо кое-что сказать вам. Я знаю, что я вам совевшенно безвазлична,но я все-таки скажу.

– Вы мне вовсене безразличны; не будьте дурочкой… Но я теперь занята. Идите,ложитесь обратно в постель, потом вы мне все расскажете.

– Я долвна вамрассказать сейчас ве!

Эллен покорно села начемодан.

– Элайн, яразошлась с Мовисом… Не правда ли, это увасно? –Касси вытерла глаза рукавом светло-зеленой ночной рубашки и селарядом с Эллен на чемодан.

– Послушайте,дорогая, – мягко сказала Эллен, – подождитеодну секунду, пока я вызову такси. Я хочу уехать, прежде чем встанетДжоджо. Меня тошнит от сцен.

В передней удушливо пахлосном и кольдкремом. Эллен очень тихо заговорила в трубку. Грубыймужской голос из гаража звучал в ее ушах, как музыка.

– Оченьхорошо, мисс, сейчас пошлем.

Она на цыпочках вернуласьв комнату и закрыла дверь.

– Я думала,что он любит меня… Пваво, я думала это, Элайн. О, мувчины –это такой увас! Мовис вассевдился, почему я не хочу жить с ним, а ядумала, что это будет неховошо. Вади него я готова ваботать квуглыесутки, он это знает. И вазве я не делала этого в течение двух лет? Аон сказал, что должен иметь по-настоящему; вы понимаете, что он подэтим подвазумевает? А я сказала: наша любовь так квасива, что моветдлиться годы. Я могу любить его всю визнь, даже не целуя его. Любовьдолвна быть чистой, не пвавда ли? А он смеялся над моими танцами игововил, что я была любовницей Чэлифа и что я его дувачу, и мы уваснопоссовились, и он осыпал меня увасной бванью и ушел, сказав, чтобольше не вевнется.

– Небеспокойтесь, Касси, вернется.

– Элайн, вытакая матевиалистка! Я считаю, что в смысле духовном наш союз повваннавсегда. Неувели вы не понимаете? Между нами была такая квасивая,небесная, духовная связь и вот… она поввалась… –Она опять начала всхлипывать, прижимаясь лицом к плечу Эллен.

– Касси, я непонимаю, какой же выход из всего этого?

– Ах, вы непонимаете! Вы слишком молоды. Я раньше была такая же, как вы, с тойтолько разницей, что не была замувем й не путалась с мувчинами. Нотеперь я хочу духовной квасоты… Я хочу, чтобы квасота была вмоих танцах и в моей жизни. Я всюду ищу квасоту. Я думала, что Мовисуона тоже нужна.

– Как видно,Моррис ее и искал.

– О, Элайн, выувасны, но я так люблю вас!

Элайн встала.

– Я пойдувниз, чтобы шофер такси не звонил.

– Но вы неможете так уйти!

– Подождитеменя. – Эллен взяла связку книг в одну руку, черныйкожаный чемодан – в другую. – Касси, дорогая, будьтетак добры, отдайте ему сундук, когда он придет за ним. И еще: еслипозвонит Стэн Эмери, скажите ему, чтобы он пришел в «Бревурт»1или «Лафайет». Хорошо, что я не положила денег в банк напрошлой неделе. Касси, если вы найдете какие-нибудь вещи или мелочи,принадлежащие мне, то спрячьте их… До свиданья. –Она подняла вуаль и быстро поцеловала Касси в щеку.

– О, какая выхвабвая!.. Вы уезжаете совсем одна. Можно будет мне и Вут пвийти квам? Мы так любили вас… Элайн, вам предстоит блестящаякавьева, я в этом увевена.

– Обещайте неговорить Джоджо, где я. Он и так скоро узнает. Я позвоню черезнеделю.

Она столкнулась ввестибюле с шофером, читавшим доску с фамилиями. Он пошел за еесундуком. Счастливая, она уселась на пыльное сиденье такси, жадновдыхая утренний, пахнущий рекой воздух. Шофер широко улыбнулся ей,спуская сундук со спины на подножку автомобиля.

– Тяжеловат,мисс.

– Мне стыдно,что вам пришлось тащить его одному.

– Ну, я таскаювещи потяжелее, чем этот сундук.

– Мне надо в«Бревурт-отель», Пятая авеню, не доезжая Восьмой улицы.

Он нагнулся, чтобызавести машину; он отодвинул шапку на затылок, и рыжеватые кудриупали ему на глаза.

– Пожалуйста,куда вам будет угодно, – сказал он, садясь на свое место вгудящий автомобиль.

Когда они свернули напустой, солнечный Бродвей, радостное чувство начало шипеть и лопатьсяракетами в ее груди. Свежий, трепетный воздух ударял ей в лицо.Шофер, обернувшись, сказал в открытое окно:

– Я думал, выхотите поспеть на поезд, чтобы уехать куда-нибудь, мисс.

– Да, яуезжаю… куда-нибудь.

– Удачный деньдля отъезда.

– Я ушла отмужа. – Слова вырвались у нее, прежде чем она успелаудержать их.

– Он выгналвас?

– Вот ужнет! – смеясь, сказала она.

– А меня тринедели тому назад прогнала жена.

– Как этослучилось?

– Заперладверь, когда я однажды ночью пришел домой, и не хотела меня впустить.Она переменила замок, пока я был на работе.

– Вот смешно.

– Она говорит,что я слишком часто напиваюсь. Я больше не вернусь к ней и не будудавать ей денег. Она доведет меня до каторги, если захочет. Хватит сменя! Я снял квартиру на Двадцать второй авеню вместе с одним парнем.Мы заведем пианино и будем жить припеваючи.

– Неважнаяштука брак, правда?

– Верно! Покаидешь к нему, все замечательно, а как женишься – на следующееже утро отплевываешься.

Ветер подметал Пятуюавеню, пустую и белую. Деревья на Мэдисон-сквер были неожиданно яркии зелены, как папоротник в тусклой комнате. В «Бревурт-отеле»заспанный ночной портье взял ее багаж. В низкой белой комнатесолнечный свет дремал на выцветшем красном кресле. Эллен, какмаленький ребенок, бегала по комнате, хлопая в ладоши и брыкаясь.Надув губы и закинув голову, она расставляла свои туалетныепринадлежности на бюро. Потом повесила желтую ночную рубашку на стули начала раздеваться. Случайно увидев себя в зеркале, она подошла кнему нагая и стала разглядывать себя, положив руки на твердые,маленькие, как два яблока, груди.

Она надела ночную рубашкуи подошла к телефону.

– Пошлите,пожалуйста, чашку шоколада и булочки в номер сто восемь… какможно скорее…

Потом она легла вкровать. Она лежала, смеясь, вытянув ноги на холодных, скользкихпростынях. Шпильки кололи ей голову. Она села, вытащила их ираспустила тяжелые кольца волос по плечам. Прижав подбородок кколеням, она сидела в раздумье. С улицы по временам слышался грохотгрузовиков. В кухне под ее комнатой начали стучать посудой. Со всехсторон доносился шум пробуждавшейся жизни. Ей захотелось есть, и онапочувствовала себя одинокой. Кровать казалась ей плотом, на которомона, покинутая; одинокая, навсегда одинокая, плыла по бурному океану.По ее спине пробежала дрожь. Она крепче прижала колени к подбородку.

III. Чудо девяти дней

Солнце движется к Джерси,солнце – за Хобокеном.

Стучат крышки пишущихмашинок, опускаются шторы американских столов, подъемные машиныподнимаются пустыми, спускаются набитыми. Отлив в нижней частигорода, прилив на Флэтбуш, Вудлаун, Дикмэн-стрит, Нью-Лотс-авеню иКэнерси.1

Розовые листки, зеленыелистки, серые листки. ПОДРОБНЫЙ БИРЖЕВОЙ ОТЧЕТ. Строчки прыгают передлицами, изношенными в лавках, изношенными в конторах, пальцы болят,ноги ноют, плечистые мужчины втискиваются в вагоны подземной железнойдороги. 8 СЕНАТОРОВ, 2 ВЕЛИКАНА, ЗНАМЕНИТАЯ ДИВА НАШЛАПОТЕРЯННОЕ ЖЕМЧУЖНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ. ОГРАБЛЕНИЕ НА 600 000 ДОЛЛАРОВ.

Отлив на Уолл-стрит, прилив вБронксе.

Солнце падает за Джерси.

– Чертпобери! – закричал Фил Сэндборн, ударив кулаком постолу. – Я не согласен. Нравственная физиономия человеканикого не касается. Нужно считаться только с его работой.

– Ну и…

– Ну и вот, ядумаю, что Стэнфорд Уайт1сделал для Нью-Йорка больше, чем кто бы то ни было. До него никтопонятия не имел об архитектуре… А этот мерзавец Tayхладнокровно застрелил его и ушел восвояси. Ей-богу, если бы уздешних жителей была хоть капля рассудка, они бы…

– Фил, выволнуетесь по пустякам. – Его собеседник вынул изо ртасигару, откинулся на спинку вращающегося стула и зевнул. –Черт, скорее бы получить отпуск! Как было бы хорошо снова побывать влесу.

– Аадвокаты-евреи, а судьи-ирландцы… – закипятилсяФил.

– Ох,заткнись, старик!

– Вы, можносказать, идеальный образец гражданина и общественника, Хартли.

Хартли рассмеялся и потерладонью лысую голову.

– Все этиразговоры хороши зимой, но летом я их слышать не могу. Черт побери,ведь я же только и живу ради трехнедельного отпуска. Пусть всеархитекторы Нью-Йорка провалятся в преисподнюю – лишь бы отэтого не вздорожал билет до Нью-Рочел…2Пойдем-ка лучше позавтракаем.

Стоя в лифте, Фил сновазаговорил:

– Я зналтолько еще одного человека, который был настоящим, прирожденнымархитектором. Это был старик Спеккер, у которого я работал, когдавпервые приехал на север. Чудесный старый датчанин! Бедняга умер отрака два года тому назад. Вот это был архитектор! У меня есть целаяпапка его планов и чертежей здания, которое он называл Коммунальнымдомом. Семьдесят пять этажей, расположенных террасами, с висячимисадами в каждом этаже, с отелями, театрами, турецкими банями,бассейнами для плавания, конторами, оранжереями, холодильниками,рыночной площадью – все в одном здании.

– Он нюхалкокаин?

– Ничегоподобного.

Они шли по Тридцатьчетвертой улице. Был душный полдень, и народу на улице было мало.

– Чертвозьми! – разразился вдруг Фил Сэндборн. –Девушки в этом городе становятся красивее с каждым годом.

– Вам нравитсяновая мода?

– Да. Было бынеплохо, если бы мы становились с каждым годом моложе, вместо тогочтобы стариться.

– Да,единственное, что нам, старикам, остается, – это смотретьна них.

– И в этомнаше спасение. Иначе наши жены бегали бы за нами с собаками-ищейками…Эх, если подумать о всех упущенных возможностях…

Когда они переходилиПятую авеню, Фил увидел девушку в такси. Из-под черных полеймаленькой шляпки с красной кокардой два серых глаза, встретясь с егоглазами, блеснули черно-зеленым блеском. Он затаил дыхание. Уличныйгул умирал где-то вдали. Она не отводит глаз. Сделать два шага,открыть дверцу и сесть рядом с ней, – рядом с ней,стройной, как птичка. Шофер гонит, как осатанелый. Ее губы тянутся кнему, ее глаза, как плененные серые птички.

– Эй,берегись!..

Тяжелый железный грохотобрушивается на него сзади. Пятая авеню кружится красными, синими,лиловыми спиралями. «О Господи!»

– Ничего,ничего, оставьте меня, я через минуту сам встану.

– Сюда, сюда!Несите его сюда. Посторонитесь!

Крикливые голоса, синиеколонны полисменов. Его спина, ноги – теплые, резиновые открови. Пятая авеню содрогается от растущей боли. Маленькийколокольчик звенит все ближе, ближе. Когда его поднимают в автомобильскорой помощи, Пятая авеню хрипит в агонии и лопается. Он выгибаетшею, чтобы увидеть ее, слабый, как черепаха, опрокидывается на спину.«Мои глаза приковали ее…» Он слышит свой стон.«Она могла бы остановиться, посмотреть, убит ли я».Маленький колокольчик звенит все тише, тише – в ночь.

Тревожные звонки на улицене переставали трещать. Сон Джимми нанизывался на них, как бусины натесемку. Стук разбудил его. Он сел на кровати и увидел Стэна Эмери.Лицо Стэна было серо от пыли, руки засунуты в карманы красной кожанойкуртки. Он стоял в ногах кровати, смеясь, раскачиваясь взад и вперед,с каблуков на носки.

– Которыйтеперь час?

Джимми сидел на кровати итер глаза кулаками. Он зевнул и недовольно посмотрел на мертвые,бутылочного цвета обои, на щель зеленого ставня, пропускавшую длинныйлуч солнечного света, на мраморную каминную доску, на которой стоялаэмалированная, разрисованная пышными розами тарелка, на потрепанныйсиний халат в ногах кровати, на раздавленные окурки папирос в лиловойстеклянной пепельнице.

Лицо Стэна было красным икоричневым. Оно смеялось под меловой маской пыли.

– Половинадвенадцатого, – сказал он.

– Предположим,что сейчас половина седьмого. Так будет хорошо… Стэн, какогочерта ты тут делаешь?

– Нет ли утебя чего-нибудь выпить, Херф? Нам с «Динго» ужаснохочется пить. Мы за всю дорогу из Бостона сделали только однуостановку – пили воду и бензин. Я два дня не ложился.Интересно, могу ли я продержаться так неделю?

– Черт возьми,я хотел бы провести неделю в кровати!

– Тебе нужноработать в газете, Херф. Тогда ты будешь чувствовать себя занятымчеловеком.

– Что с тобойтолько будет, Стэн? – Джимми извернулся и спустил ноги скровати. – В одно прекрасное утро ты проснешься намраморном столе в морге.

Ванная комната пахлазубной пастой и карболкой. Половик был мокрый, и Джимми сложил еговчетверо, прежде чем скинуть ночные туфли. Холодная вода взбудоражилаего кровь. Он подставил голову под душ, выскочил и стал отряхиваться,как собака. Вода стекала ему в глаза и уши. Он надел халат и намылиллицо.

Теки, река, теки,

Вливайся в море, —

пел он фальшиво, скребяподбородок безопасной бритвой. «Мистер Гровер, боюсь, что натой неделе мне придется отказаться от работы у вас. Да, я уезжаю заграницу. Заграничным корреспондентом. В Мексику. Нет, скорее всего вИерихон,1корреспондентом «Болотной черепахи».

Было празднество в гареме,

И все евнухи плясали…

Он смазал лицоглицерином, завязал туалетные принадлежности в мокрое полотенце,проворно побежал по покрытой зеленым ковром, пахнущей капустойлестнице вниз и через переднюю в свою спальню. По дороге он встретилтолстую квартирную хозяйку в чепце, чистившую ковер. Хозяйка поднялаголову и бросила ледяной взгляд на его худые голые ноги,выглядывавшие из-под синего халата.

– Доброе утро,миссис Меджинис.

– Сегоднябудет жарко, мистер Херф.

– Да, кажется.

Стэн лежал на кровати ичитал «Восстание ангелов».1

– Черт возьми,я бы хотел знать несколько языков, как ты, Херфи.

– Французскийя уже забыл. Я забываю языки еще скорее, чем выучиваю их.

– Кстати, менявыгнали из колледжа.

– Как так?

– Декансказал, что лучше не возвращаться на будущий год. Он полагает, чтоесть другие поприща, где мои способности могут быть использованыгораздо лучше. Ты ведь его знаешь.

– Стыд и срам!

– Ничегоподобного! Я страшно рад. Я только спросил его, почему же он невыгнал меня раньше, если он был обо мне такого мнения. Отец будетадски злиться. Но у меня хватит денег еще на неделю, чтобы невозвращаться домой. Ну, так как же, есть у тебя выпивка?

– Эх, Стэн,может ли такой жалкий раб, как я, получающий тридцать долларов внеделю, иметь собственный винный погреб?

– Паршивая утебя, в общем, комната… Ты должен был бы родитьсякапиталистом, как я.

– Не так ужона плоха… А вот что меня действительно раздражает, так этосумасшедшие тревожные звонки на той стороне улицы… Всю ночь…

– Грабителейловят, должно быть.

– Какиеграбители! Там никто не живет. Провода соединились, или что-нибудь вэтом роде. Не помню, когда они перестали звонить, но когда я ложилсяспать, я злился ужасно.

– Джеймс Херф,уж не хотите ли вы уверить меня, что вы ежедневно возвращаетесь домойтрезвым?

– Надо бытьглухим, чтобы не слышать этого проклятого звона, независимо от того,пьян ты или трезв.

– Ладно. Вкачестве паука-капиталиста приглашаю тебя позавтракать со мной.Известно ли тебе, что ты возился со своим туалетом ровным счетом час?

Они спустились полестнице, пахнувшей сначала мыльным порошком, потом порошком длячистки меди, потом свиным салом, потом палеными волосами, потомпомоями и светильным газом.

– Ты чертовскисчастлив, Херфи, что никогда не был в колледже.

– Да ведь яокончил Колумбию, дурак ты эдакий! Ты бы не мог.

Колючий солнечный светударил Джимми в лицо, когда он открыл дверь.

– Это несчитается.

Боже, как я люблюсолнце! – воскликнул Джимми. – Я бы хотел житьв Колумбии.

– Вуниверситете?

– Нет, внастоящей, в той, где Богота, и Ориноко, и прочие штуки.

– Я зналодного чудесного парня, который уехал в Боготу. Он допился до смерти,чтобы избежать смерти от слоновой болезни.

– Все чтохочешь… Пускай слоновая болезнь, пускай бубонная чума, желтаялихорадка – лишь бы вырваться из этой дыры!

– Город оргий,радости и наслаждений.

– Какие кчерту оргии!.. Понимаешь ли ты, я прожил всю свою жизнь в этомпроклятом городе, за исключением четырех лет, когда был маленьким. Яродился здесь и, наверно, здесь умру. Мне бы хотелось поступить вофлот и повидать свет.

– Как тебенравится «Динго»? Он заново выкрашен.

– Он шикарен.Когда запылится, будет похож на настоящий «мерседес».

– Я хотелвыкрасить его в красный цвет, как пожарную машину, но шофер настоялна синем, полицейском… Как ты насчет того, чтобы пойти кМукену выпить абсента?

– Абсент назавтрак? Господи!

Они поехали по Тридцатьтретьей улице, сверкавшей отраженным блеском окон, световымиквадратами грузовых фургонов, вспыхивающими восьмерками никелевыхавтомобильных частей.

– Как поживаетРут, Джимми?

– Хорошо, ноона еще не получила места.

– Посмотри –«даймлер»!

Джимми буркнул что-тонеопределенное. Когда они завернули на Шестую авеню, их остановилполисмен.

– Что у вас сглушителем? – заорал он.

– Я еду вгараж, чтобы подправить его. Он сломан.

– Надоследить… В следующий раз заплатите штраф.

– Ты всегдавыходишь победителем, Стэн, – сказал Джимми. –А я никогда, хоть и на три года старше тебя.

– Это особыйдар.

В ресторане весело пахложареным картофелем, сигарами и коктейлем. Душная комната была полнаговорящих, потных лиц.

– Стэн, почемуты так романтически вращаешь глазами, когда спрашиваешь про Рут? Мы сней только друзья.

– Право, яничего плохого не думал… И все же мне очень больно слышатьэто. По-моему, это ужасно.

– Рут неинтересуется ничем, кроме сцены. Она прямо помешана на том, чтобыдобиться успеха. Ей плевать на все остальное.

– Почему это,черт возьми, все жаждут успеха? Я хотел бы встретить кого-нибудь, ктомечтал бы о провале. Провал – единственная прекрасная вещь.

– Да, если утебя есть средства.

– Все эточепуха… Ах, хорош коктейль! Херфи, я думаю, ты –единственный умный человек в этом городе. У тебя нет честолюбия.

– Почему тызнаешь, что нет?

– Ну, что тыбудешь делать с успехом, когда достигнешь его? Ты не можешь ни съестьего, ни выпить. Конечно, я понимаю, что люди, у которых нет средств ксуществованию, должны выкручиваться, карабкаться. Но успех…

– Моенесчастье в том, что я никак не могу решить, чего я больше всегохочу. Поэтому я все время беспомощно топчусь на месте.

– Но Бог всерешил за тебя. Ты это знаешь, но не хочешь себе признаться.

– Я знаю одно:больше всего я хочу выбраться из этого города, предварительноподложив бомбу под какой-нибудь небоскреб.

– Почему же тыэтого не сделаешь? Это только следующий шаг.

– Но ведь надознать, в каком направлении идти.

– Это уже неважно и не имеет значения.

– А потом –деньги…

– Ну, добытьденьги – это легче всего.

– Для старшегосына фирмы «Эмери и Эмери».

– Херф,нехорошо упрекать меня за грехи отца. Ты знаешь, что я не меньше тебяненавижу всю эту банду.

– Я не обвиняютебя, Стэн. Ты только чертовски счастливый малый, вот и все. Конечно,я тоже счастлив, счастливей многих. Оставленные моей матерью деньгиподдерживали меня до двадцати двух лет. И у меня еще есть несколькосот долларов, отложенных на пресловутый черный день. А мой дядя –будь он проклят! – выискивает мне новую службу каждый раз,когда меня выгоняют.

– Бэ-бэ,черный барашек!

– Яположительно боюсь своих дядей и теток. Ты бы поглядел на моегокузена Джеймса Меривейла! Всю свою жизнь он делает только то, что емуприказывают. И процветает, как зеленое деревцо… Идеальныйобразец библейской мудрой девы.

– А как тыдумаешь – хорошо жить с неразумной девой?

– Стэн, ты ужепьян. Ты начинаешь молоть чушь.

– Бэ-бэ! –Стэн положил салфетку и откинулся назад, смеясь горловым смехом.

Тошный, колючий запахабсента рос из стакана Джимми, как магический розовый куст. Онвдохнул его и поморщился.

– В качествеморалиста я протестую, – сказал он. –Удивительно все это…

– Мне бысейчас виски с содовой – залить коктейль!

– Я будуследить за тобой. Ведь я – рабочий человек. Я должен уметьотличать неинтересные новости от интересных новостей… Черт! Нежелаю я заводить об этом разговор… Как все это преступноглупо… Этот коктейль прямо-таки валит с ног.

– Пожалуйста,пей… И не думай, что я позволю тебе сегодня заниматьсячем-нибудь другим. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

– А ясобирался честно сесть за стол и написать статью.

– О чем?

– Так, чепуха…«Исповедь репортера».

– Слушай,сегодня четверг?

– Да.

– Ага, тогда язнаю, где она.

– Скоро я всеброшу, – мрачно сказал Джимми. – Поеду вМексику и разбогатею. Я теряю лучшую часть моей жизни, прозябая вНью-Йорке.

– Какимобразом ты разбогатеешь?

– Нефть,золото, разбой, все что угодно – только не газета.

– Бэ-бэ,черная овечка, бэ-бэ!

– Перестань,пожалуйста, блеять.

– Ну, к чертуотсюда. Завезем «Динго» в гараж и починим ему глушитель.

Джимми стоял в воротахгрязного гаража. Пыльное полуденное солнце копошилось яркими червямизноя на его лице и руках. Коричневые камни, красные кирпичи, асфальт,испещренный красными и зелеными буквами реклам, обрывки бумаги вводосточной канаве – все кружилось перед ним в медленномтумане. Два шофера разговаривали за его спиной:

– Понимаешь, яхорошо зарабатывал, пока не связался с этой паршивой бабой.

– А по-моему,она ничего, Чарли… И вообще после первой недели это ужебезразлично.

Стэн вышел из гаража иповел его по улице, обняв за плечи.

– Будет готовоне раньше пяти часов. Возьмем такси… Отель «Лафайет!»– крикнул он шоферу и хлопнул Джимми по колену. –Ну-с, Херфи, старое ископаемое, знаешь, что сказал губернаторСеверной Каролины губернатору Южной Каролины?

– Нет.

– «Какдолго длятся промежутки между выпивками!»

– Бэ-бэ, –блеял Стэн, когда они ворвались в кафе. – Элли, я привелбарашка! – крикнул он смеясь.

Внезапно его лицоокаменело. За столом напротив Эллен сидел ее муж, очень высоко поднявбровь и опустив другую на самые ресницы. Между ними бесстыдно стоялчайник.

– Хелло, Стэн,присаживайтесь, – спокойно сказала она; затем продолжала,улыбаясь Оглторпу: – Не правда ли, это чудесно, Джоджо?

– Элли,разрешите вас познакомить с мистером Херфом, – сказал Стэнугрюмо.

– Оченьприятно. Я часто слышала о вас у миссис Сондерленд.

Все сидели молча. Оглторппостукивал по столу ложечкой.

– Как выпоживаете, мистер Херф? – спросил он с внезапнойлюбезностью. – Разве вы не помните – мы с вамивстречались.

– Кстати, какобстоят дела дома, Джоджо?

– Ничего,понемножку. Кассандру покинул ее друг сердца, и по этому поводупроизошел невероятный скандал. На следующий вечер она вернулась домойпьяная в стельку и пыталась зазвать к себе шофера. Бедный пареньвсячески протестовал и заявлял, что ему нужна только плата за проезд.Это было что-то потрясающее!

Стэн медленно поднялся ивышел. Трое остальных сидели молча. Джимми старался не ерзать настуле. Он собирался встать, но что-то бархатисто-мягкое в ее глазахудержало его.

– Рут нашлаработу, мистер Херф?

– Нет, ненашла.

– Вот уж невезет ей!

– Это прямобезобразие. Я знаю, что она умеет играть. Но несчастье в том, что унее слишком сильное чувство юмора, чтобы подыгрываться кантрепренерам и к публике.

– Сцена –гнуснейшее ремесло. Правда, Джоджо?

– Наигнуснейшее,дорогая.

Джимми не мог оторватьглаз от нее, от ее маленьких прекрасных рук, от ее словно изваяннойшеи, от золотистого пушка на затылке, между рыжеватыми кольцами волоси воротником ярко-синего платья.

– Ну,дорогая… – Оглторп поднялся.

– Джоджо, япосижу здесь еще немного.

Джимми смотрел намаленькие треугольники лака, выглядывавшие из-за розовых гетрОглторпа. Неужели в них могут поместиться ноги? Он стремительновстал.

– Мистер Херф,посидите со мной еще четверть часа. Я останусь здесь до шести часов.Я забыла взять с собой книгу и не могу ходить в этих туфлях.

Джимми вспыхнул,опустился на стул и пробормотал:

– О, конечно…я с восторгом… Может быть, выпьем чего-нибудь?

– Я допью чай.А почему вы не возьмете себе джина с содовой? Я люблю смотреть, какпьют джин с содовой. Мне тогда кажется, что я сижу в какой-тотропической роще и жду челнока, который повезет меня по какой-нибудьсмешной, мелодраматической реке мимо малярийных деревьев.

– Человек,дайте джину с содовой.

Джо Харленд клонился состула до тех пор, пока его голова не упала на руки. Его глаза тупосмотрели сквозь грязные, окостенелые пальцы на узоры мраморногостола. Грязная закусочная безмолвствовала в скудном свете двухлампочек, висевших над стойкой, где под стеклянными колпаками лежалонесколько пирожков и человек в белой куртке клевал носом, сидя навысоком табурете. Время от времени его глаза на сером, одутловатомлице широко раскрывались; он сопел и осматривался. За дальним столомгорбились плечи спящих; лица, скомканные, как старая газета,покоились на локтях. Джо Харленд зевнул и потянулся. Толстая женщинав дождевике, с красными и лиловыми полосами на лице, похожем на кусоктухлого мяса, спрашивала кофе у стойки. Осторожно придерживая двумяруками кружку, она донесла ее до стола и села напротив Харленда. Онснова уронил голову на руки.

– А подаватьвы не хотите? – Голос женщины царапал уши Харленду, какскрип мела по доске.

– Что вамнадо? – проворчал человек за стойкой.

Женщина началавсхлипывать:

– Онспрашивает меня, что мне надо!.. Я не привыкла, чтобы со мной такгрубо разговаривали.

– Если вамчто-нибудь нужно, подходите и берите сами. Никто не станет подаватьвам ночью.

Харленд почувствовалзапах виски, когда женщина заплакала. Он поднял голову и уставился нанее. Она скривила вялый рот в улыбку и мотнула головой.

– Мистер, я непривыкла, чтобы со мной обращались грубо. Если бы мой муж был жив, онне потерпел бы этого. Не его это дело решать, нужно ли подавать ночьюдаме или нет. – Она откинула голову и расхохоталась так,что ее шляпа сползла на затылок. – Сморчок такой, невежа!А вот оскорблять ночью даму он умеет… – Несколькопрядей седых волос со следами краски упали ей на лицо.

Человек в белой курткеподошел к столу.

– Послушайте,матушка Мак-Кри, я вас выброшу отсюда, если вы будете безобразничать…Чего вы хотите?

– Орехов напять центов! – взвизгнула она, искоса глядя на Харленда.

Джо Харленд зарыл головув сгиб локтя и старался уснуть. Он слышал, как поставили тарелку,слышал беззубое чавканье и всасывающий звук, когда она пила кофе.Вошел новый посетитель и заговорил низким, ворчливым голосом черезстойку.

– Мистер,мистер, ведь это ужасно, когда хочется выпить! – Он сноваподнял голову и увидел ее глаза цвета мутного, водянистого молока,устремленные на него. – Что вы намерены делать, голубчик?

– Не знаю.

– Дева ипресвятые мученики, хорошо бы иметь мягкую кровать, нарядную ночнуюкофту и такого славного молодца, как вы, мистер.

– И это все?

– О мистер,если бы мой муж был жив, он не позволил бы так обращаться со мной.Мой муж утонул вчера на «Генерале Слокуме». Мне кажется,что это произошло вчера.

– Ему повезло.

– Но он умернераскаянным, без священника, голубчик. Это ужасно – умеретьнераскаянным.

– К черту! Яхочу спать.

Ее голос доносился к немуслабым, монотонным скрипом, от которого у него ныли зубы.

– Всепресвятые угодники против меня с тех пор, как я потеряла мужа на«Генерале Слокуме». Я не сумела остаться честнойженщиной… – Она снова начала всхлипывать. –Дева и пресвятые угодники – все против меня, все, все противменя… Неужели меня никто не приголубит?

– Я хочуспать, заткнитесь!

Она наклонилась и подняласвою шляпу с пола. Она сидела, всхлипывая, растирая глаза распухшими,грязными кулаками.

– О мистер,неужели вы не хотите приголубить меня?

Джо Харленд вскочил,тяжело дыша.

– Будьте выпрокляты! Замолчите! – Его голос перешел в визг. –Неужели нигде нельзя найти хоть капельку покоя? Нигде нет покоя!

Он надвинул кепку наглаза, сунул руки в карманы и поплелся из забегаловки. НадЧатэм-сквер красно-фиолетовое небо просвечивало сквозь стропилавоздушной железной дороги. Огни на пустом Баури казались двумя рядамимедных пуговиц.

Прошел полисмен,помахивая дубинкой. Джо Харленд почувствовал на себе его взгляд. Онпостарался идти быстро, как человек, идущий по делу.

– Итак, миссОглторп, как вам это нравится?

– Что именно?

– Вы жезнаете… Быть чудом девяти дней.

– Ничего непонимаю, мистер Голдвейзер.

– Женщины всепонимают, но никогда в этом не признаются.

На Эллен – шелковоезеленовато-стальное платье. Она сидит в кресле в углу длиннойкомнаты, гудящей голосами, мерцающей свечами и драгоценностями,пестрящей пятнами черных фраков и серебристыми красками женскихплатьев. Кривой нос Гарри Голдвейзера переходит прямо в покатый лысыйлоб, его большое туловище громоздится на треугольном золоченомтабурете, маленькие карие глазки впиваются в ее лицо, точно щупальца,когда он говорит с ней. Женщина, сидящая неподалеку, пахнетсандаловым деревом. Женщина с оранжевыми губами и меловым лицом, воранжевом тюрбане, ходит, разговаривая с мужчиной с остроконечнойбородой. Женщина с ястребиным носом и красными волосами кладет сзадируку на плечо мужчине.

– Какпоживаете, мисс Крюикшенк? Прямо удивительно, как все встречаются водном и том же месте, в одно и то же время.

Эллен сидит в кресле исонно слушает, холодок пудры на ее лице и руках, жир краски на еегубах, ее свежевымытое тело – фиалка под шелковым платьем, подшелковым бельем. Она сидит, мечтательно, сонно слушая. Мужские голосаобвивают ее. Она сидит холодная, белая, недосягаемая, как маяк.Мужские руки ползут, точно жуки по твердому стеклу. Мужские взглядыпорхают и бьются об него беспомощно, как мотыльки. Но в глубокой,бездонной черноте внутри нее что-то гремит, как пожарная машина.

Джордж Болдуин стоял унакрытого стола с газетой в руках.

– Помни,Сесили, – говорил он, – что мы должны бытьблагоразумны.

– Разве ты невидишь, что я стараюсь быть благоразумной? – сказала онарезким, простуженным голосом.

Он стоял, глядя на нее,не садясь, скатывая уголок газеты большим и указательным пальцами.Миссис Болдуин была высокая женщина с густыми, старательно завитымикаштановыми волосами, собранными в высокую прическу. Она сидела передсеребряным кофейным сервизом, постукивая по сахарнице белыми, какгрибки, пальцами с острыми розовыми ногтями.

– Джордж, я немогу больше переносить это! – Она крепко сжалавздрагивающие губы.

– Дорогая, тыпреувеличиваешь…

– Преувеличиваю?…Наша жизнь была сплошным обманом.

– Но, Сесили,мы любили друг друга.

– Ты женилсяна мне из-за моего общественного положения, ты это сам знаешь…Я была так глупа, что влюбилась в тебя… Очень хорошо! Теперьвсе кончено.

– Этонеправда. Я действительно любил тебя. Разве ты не помнишь, какойужасной тебе казалась мысль, что ты не сможешь полюбить меня?

– Ты изверг…Ты еще вспоминаешь об этом… Ужас!

Вошла горничная сяичницей и ветчиной на подносе. Они сидели молча, глядя друг надруга. Горничная вышла, прикрыв за собой дверь. Миссис Болдуинположила голову на край стола и заплакала. Болдуин сидел, уставившисьна заголовки газеты: «Убийство эрцгерцога чревато тяжелымипоследствиями. Мобилизация австрийской армии».1Он поднялся, подошел к ней и положил руку на ее завитые волосы.

– БеднаяСесили, – сказал он.

– Не трогайменя!

Она выбежала из комнаты,прижав платок к лицу. Он сел за стол и принялся за яичницу светчиной; все казалось ему безвкусным как бумага. Он прервал еду,чтобы записать кое-что на листке блокнота (блокнот лежал у него вгрудном кармане вместе с платочком): «См. иск Коллинза кАрбэтноту; Касс. деп.». Шаги и щелканье ключа в прихожейпривлекли его внимание. Лифт только что начал опускаться. Он сбежалпо лестнице. В стеклянную с чугунной решеткой дверь вестибюля онувидел ее высокий застывший силуэт – она натягивала перчатки.Он выбежал на улицу и взял ее за руку как раз в тот момент, когдаподъезжало такси. Пот выступил у него на лбу и потек за воротник. Онпредставил себе, как он стоит в смешной позе, с салфеткой в руке, анегр-швейцар говорит, ухмыляясь: «Доброе утро, мистер Болдуин,кажется, сегодня будет хорошая погода». Стиснув ее руку, онпроговорил тихим голосом сквозь зубы:

– Сесили, яхочу кое о чем поговорить с тобой. Подожди минутку, мы поедем вместе.

– Подождите,пожалуйста, пять минут, – сказал он шоферу, –мы сейчас спустимся.

Крепко сжимая ее руку, онвместе с ней вернулся к лифту. Когда они очутились в прихожей, онавнезапно посмотрела ему прямо в лицо сухими, сверкающими глазами.

– Иди сюда,Сесили, – сказал он мягко.

Он запер дверь спальни наключ.

– Теперь давайпоговорим спокойно. Присядь, дорогая.

Он подставил ей стул. Онасела машинально, не сгибаясь, как марионетка.

– Слушай,Сесили, ты не должна так говорить о моих друзьях. Миссис Оглторп –мой друг. Мы иногда совершенно случайно вместе пили чай вобщественных местах, и это все. Я пригласил бы ее сюда, но я боюсь,что ты будешь с ней резка… Ты не должна давать волю своейбезрассудной ревности. Я предоставляю тебе полную свободу ибезусловно доверяю тебе. Я думаю, что я имею право на такое жедоверие с твоей стороны. Сесили, будь же снова моей разумной, милойдевочкой. Ты поверила тому, что куча старых баб нарочно наплела длятого, чтобы сделать тебя несчастной.

– Она неединственная.

– Сесили, ясознаюсь откровенно, что были случаи вскоре после нашей свадьбы…Но все это было много лет тому назад… И чья это вина? Сесили,женщина, подобная тебе, не может понять физических потребностейтакого мужчины, как я.

– Разве я неделала все, что могла?

– Моя дорогая,в таких вещах никто не виноват… Я не обвиняю тебя. Если бы тыдействительно любила меня тогда…

– Ради чего жея остаюсь в этом аду, если не ради тебя? О, какое ты животное! –Она сидела, глядя сухими глазами на свои ноги в серых замшевых туфляхи комкая мокрый платок.

– Послушай,Сесили, развод отразится на моем положении в городе, особенно вданный момент. Но если ты действительно не хочешь больше оставатьсясо мной, то я подумаю, как это устроить… Во всяком случае, тыдолжна доверять мне. Ты знаешь, что я люблю тебя. И, ради Бога, неговори об этом ни с кем, не посоветовавшись предварительно со мной.Ты не хочешь скандала и жирных заголовков в газетах, не правда ли?

– Хорошо…Оставь меня сейчас… Мне все это безразлично.

– Ну ипрекрасно! Я очень опаздываю. Я поеду в город на такси. Не хочешь липоехать за покупками?

Она покачала головой. Онпоцеловал ее в лоб, взял соломенную шляпу, тросточку в прихожей ишмыгнул за дверь.

– О, как янесчастна! – простонала она и поднялась.

Ее голова горела, какбудто ее стянули раскаленной проволокой. Она подошла к окну ивыглянула на улицу. Пламенно-голубое небо было загромождено лесамистроящегося дома. Паровые заклепки шумели беспрерывно; время отвремени свистела паровая машина, лязгали цепи, и стальная балкаповисала наискось в воздухе. Рабочие в синих блузах копошились налесах. Позади, на северо-западе, компактная, светящаяся масса облаковплыла по небу, точно кочан капусты. «Хоть бы дождь пошел!»Когда эта мысль пришла ей в голову, раздался раскат грома,заглушивший грохот стройки и уличного движения. «Хоть бы дождьпошел!»

Эллен повесила ситцевуюзанавеску на окно, чтобы замаскировать ее пестрым узором из красных илиловых цветов вид на запущенные задние дворы и кирпичные стеныдомов. Посреди пустой комнаты стояла кушетка; на ней стояли чайныечашки и керосинка. Желтый деревянный пол был усеян обрезками ситца иобойными гвоздиками; книги, постельное белье, платья выпирали изсундука в углу. От новой швабры около камина пахло кедровым маслом.Эллен, прислонясь к стенке, в кимоно цвета нарцисса, веселоосматривала большую комнату, похожую на сапожную коробку. Ее вниманиеотвлек звонок на парадной. Она отбросила прядь волос со лба и нажалана кнопку, открывающую дверной замок. В дверь слабо постучали. Втемной передней стояла женщина.

– Это вы,Касси? Я никак не могла понять, кто это пришел? Войдите… В чемдело?

– Я вам непомефаю?

– Конечно,нет. – Эллен наклонилась, чтобы поцеловать ее.

Кассандра Вилкинс былаочень бледна, ее веки нервно подергивались.

– Может быть,вы мне посоветуете… Я сейчас подниму занавески… Как выдумаете, подходит красный цвет к серым обоям? По-моему, так хорошо.

– По-моему,чудесно. Какая квасивая комната! Как вы будете счастливы тут!

– Поставьтекеросинку на пол и садитесь. Я приготовлю чай. Тут есть кухонька вванной комнате.

– А вас это незатвуднит?

– Нисколько…Но, Касси, в чем дело?

– Я пришла,чтобы рассказать вам все, но не могу начать.

– Я в восторгеот этого помещения. Подумайте, Касси, первый раз в жизни у менясобственная квартирка. Папа хотел, чтобы я жила с ним, но я чувствую,что не смогу.

– А как мистерОглторп? Впрочем, это несквомно с моей стовоны… Пвостите меня,Элайн, я совсем сумафедфая. Я не знаю, что я гововю.

– О, Джоджотакой милый. Он даже согласен дать мне развод, если я захочу. Что бывы сделали на моем месте?

Не ожидая ответа, онаисчезла за дверью. Касси осталась сидеть на краю кушетки.

Эллен вернулась с синимчайником в одной руке и с кастрюлькой кипящей воды в другой.

– Вы несердитесь, нет ни лимона, ни сливок. Там на камине есть сахар. Этичашки чистые, я их только что мыла. Правда, они хорошенькие? Вы неможете себе представить, как уютно чувствуешь себя в собственнойквартире! Я терпеть не могу жить в отеле. Честное слово, эта комнатаделает меня домоседкой… Конечно, самое курьезное – этото, что я должна буду отказаться от нее или сдать, как только приведуее в порядок. Через три недели наша труппа уезжает в турне. Я хотелауйти из труппы, но Гарри Голдвейзер не пускает меня.

Касси пила чай маленькимиглотками с ложечки. Она начала тихо плакать.

– Что такое,Касси, возьмите себя в руки! В чем дело?

– О, вы такаясчастливая, Элайн, а я такая несчастная!

– Что вы! Явсегда думала, что мне надо выдать первый приз за невезение. В чемдело?

Касси поставила чашку иповисла у нее на шее.

– Дело втом… – сказала она сдавленным голосом. –Я думаю, что у меня скоро будет вебенок. – Она уронилаголову на колени и заплакала.

– А вы в этомуверены?

– Я хотела,чтобы наша любовь всегда была чистой и квасивой, но он сказал, чтоникогда больше не придет, если я… Я ненавижу его! –Она произносила слова отрывисто, между рыданиями.

– Почему же выне поженитесь?

– Не могу. Нехочу. Это помефает мне.

– Как давно выоб этом узнали?

– Дней десятьтому назад. Я знаю, я бевеменна… А мне ничего не нужно, квометанцев. – Она перестала плакать и опять начала пить чаймаленькими глотками.

Эллен ходила взад ивперед перед камином.

– Послушайте,Касси, совершенно бесполезно так расстраиваться. Я знаю одну женщину– она вам поможет. Возьмите себя, пожалуйста, в руки.

– Не могу, немогу… – Блюдце соскользнуло с ее колен на пол иразбилось. – Скажите, Элайн, вы когда-нибудь были в такомположении?… Ах, какая жалость! Я куплю вам другое блюдце,Элайн. – Она поднялась, шатаясь, и поставила чашку сложечкой на камин.

– Конечно,бывала. Когда я только что вышла замуж, мне было очень тяжело…

– Ах, Элайн,как все это отвратительно! Жизнь могла бы быть такой пвеквасной,свободной, естественной без этого… Я чувствую, как этот увасвползает в меня, убивает меня…

– Да, таковажизнь, – угрюмо промолвила Эллен.

Касси снова заплакала:

– Мувчины такгвубы и эгоистичны!

– Выпейте ещечашку чая, Касси.

– Не могу,довогая. Я чувствую смевтельную тофноту. Кажется, меня сейчасстофнит.

– Ваннаякомната направо в дверь, потом налево.

Эллен ходила взад ивперед по комнате, стиснув зубы. «Я ненавижу женщин. Я ненавижуженщин».

Через некоторое времяКасси вернулась с зеленовато-белым лицом и полотенцем на лбу.

– Ложитесьсюда, бедняжка моя, – сказала Эллен, очищая место накушетке. – Теперь вам будет гораздо лучше.

– Пвоститеменя, я пвичиняю вам столько волнений.

– Полежитеминутку спокойно и забудьте все.

– Если бы ятолько могла успокоиться.

Руки Эллен были холодны.Она подошла к окошку и выглянула в него. Мальчик в ковбойском костюмебегал по двору, размахивая веревкой. Он споткнулся и упал. Элленувидела его лицо – оно было все в слезах, когда он встал. Вконце двора низенькая черноволосая женщина развешивала белье.Воробушки чирикали и дрались на заборе.

– Элайн,довогая, дайте мне немножко пудвы, я потеряла свою пудвеницу.

Эллен отошла от окна.

– Кажется…Да, на камине… Вы теперь чувствуете себя лучше, Касси?

– О да, –сказала Касси дрожащим голосом. – А губная помада у васесть?

– К сожалению,нет… Я не крашу губ. Достаточно с меня грима на сцене.

Она ушла в альков, снялакимоно, надела простенькое зеленое платье, собрала волосы и надвинулана лоб черную шляпу.

– Пойдемтескорее, Касси, я хочу поесть до шести. Терпеть не могу обедать запять минут до спектакля.

– Я так боюсь,Элайн… Обещайте, что вы не оставите меня одну.

– Но онаничего не будет делать сегодня… Она только осмотрит вас и,может быть, даст вам что-нибудь принять внутрь… Подождите-ка,взяла ли я ключ…

– Нам придетсявзять такси. А у меня только шесть долларов, довогая.

– Я попрошупапу дать мне сто долларов на покупку мебели. Это будет замечательно!

– Элайн, выангел. Вы заслужили ваш успех.

На углу Шестой авеню онисели в такси. У Касси стучали зубы.

– Повалуйста,пойдем в двугой ваз, я увасно волнуюсь.

– Дорогая, этоединственное, что осталось делать.

Джо Харленд, попыхиваятрубкой, запер широкие, шаткие ворота и заложил их болтом. Последнийотблеск гранатового солнечного света таял на высокой стене дома по тусторону рва. Синие руки кранов казались на фоне ее черными. ТрубкаХарленда погасла, и он стоял, посасывая ее, спиною к воротам, глядяна ряд пустых тележек, на кучи ломов и лопат, на небольшой навес дляпаровой машины и на паровые сверла, угнездившиеся на каменной глыбе,как хижины горцев на скале. Эта картина казалась ему мирной, несмотряна грохот уличного движения, просачивавшийся сквозь забор. Он вышелво двор через калитку, уселся на стул под телефоном, вытряхнул, снованабил и зажег трубку, развернул на коленях газету.

Предприниматели отвечают назабастовку строительных рабочих локаутом.

Он зевнул и откинулголову. Свет был слишком синим – нельзя было читать. Он долгосидед, глядя на свои рваные ботинки. В голове у него была приятная,легкая пустота. Вдруг он увидел себя во фраке, в цилиндре, с орхидеейв петлице. Чародей Уолл-стрит посмотрел на морщинистое красное лицо иседые волосы под грязной кепкой, на большие руки с грязными, опухшимисуставами и, усмехнувшись, растаял. Он смутно вспомнил запах«корона-корона», когда полез в карман куртки за дешевымтрубочным табаком.

– Какаяразница, хотел бы я знать? – сказал он вслух.

Когда он зажег спичку,ночь вокруг него стала чернильной. Он задул спичку. Его трубка былавеселым маленьким красным вулканом, тихо булькавшим каждый раз, когдаон затягивался. Он курил очень медленно, глубоко вдыхая дым. Высокиездания кругом были окружены красноватым ореолом от уличного освещенияи электрических реклам. Глядя вверх, сквозь мерцающую пеленуотраженного света, он увидел сине-черное небо и звезды. Табак былприятен на вкус. Он был очень счастлив.

Светящийся уголек сигарыпроплыл мимо калитки. Харленд поднял фонарь и вышел. Фонарь осветилбелокурого молодого человека с толстым носом и толстыми губами, ссигарой в углу рта.

– Как вы сюдапопали?

– Боковаякалитка была открыта.

– Вранье! Коговам надо?

– Вы тутночной сторож?

Харленд кивнул.

– Оченьприятно. Берите сигару. С вами-то я как раз и хотел поговорить. Яорганизатор сорок седьмого района. Покажите вашу карточку.

– Я не членсоюза.

– Ну такбудете. Мы, строительные рабочие, должны держаться вместе. Мы вербуемв члены союза всех работников района от ночного сторожа до инспектора– мы должны создать единый фронт против предпринимателей,грозящих нам локаутом.

Харленд зажег сигару.

– Вот что,паренек. Со мной вы понапрасну тратите слова. Ночной сторож всегданужен, есть забастовка или нет. Я старый человек, у меня нет большесил для борьбы. Это первое приличное место, которое я получил за пятьлет. Прежде, чем отнять его у меня, вам придется меня застрелить. Всяэта ерунда – для таких ребят, как вы. Я уже вышел из этоговозраста. Уверяю вас, вы зря потратите время, если будете ходить иагитировать ночных сторожей.

– Скажите,пожалуйста… По вашему разговору видно, что вы раньше незанимались этим делом.

– Может, и незанимался.

Молодой человек снялшляпу и провел рукой по лбу и курчавым стриженым волосам.

– Черт возьми,трудная это работа – уговаривать… Чудесная ночь, правда?

– Да, ночьхороша, – сказал Харленд.

– Меня зовутО'Киф, Джо О'Киф… Бьюсь об заклад, что вы могли бы рассказатьмного интересного. – Он протянул руку.

– Меня тожезовут Джо… Джо Харленд. Двадцать лет тому назад это имякое-что говорило многим.

– Двадцать леттому назад?

– Знаете, вымало подходите к роли бродячего агитатора… Послушайте советастарого человека – бросьте это дело. Для молодого парнишки,который хочет проложить себе дорогу в жизни, оно не годится.

– Временаменяются… В забастовке заинтересованы большие тузы. Не далее,как сегодня вечером, я говорил о создавшемся положении с членомторговой палаты Мак-Нийлом в его собственной конторе.

– Я вамповторяю: если вы на чем-нибудь можете свернуть себе шею в этомгороде, так это на рабочем движении… Когда-нибудь вспомнитеслова старого пьяницы, но будет поздно.

– Стало быть,всему виной пьянство? Ну, этого я не боюсь. Я в рот не беру спиртного– разве что пива выпью за компанию.

– Будьтеосторожны, сейчас наш сыщик будет делать обход. Лучше убирайтесьвосвояси.

– Не боюсь яникаких сыщиков… Ну ладно, зайду к вам на днях.

– Прикройтедверь за собой.

Джо Харленд выпил воды изжестянки, уселся поудобнее на стуле, потянулся и зевнул. Одиннадцатьчасов. Сейчас начинается театральный разъезд: мужчины во фраках,женщины в открытых платьях; мужчины едут домой к своим женам илюбовницам; город ложится спать. Такси гудели и хрипели по ту сторонузабора, небо мерцало золотой пылью электрических реклам. Он бросилокурок и раздавил его каблуком. Он поежился и медленно побрел построительному участку, освещая себе путь фонарем.

Уличный свет слабозолотил громадную вывеску, на которой был изображен небоскреб, белыйс черными окнами, на фоне голубого неба и белых облаков. «Сегали Хайнз воздвигнут на этом участке современное двадцатичетырехэтажноездание, предназначенное специально Для контор и магазинов. Помещениясдаются с января 1915 года. Цены еще не повышены. Справки…»

Джимми Херф читал, сидяна зеленой кушетке под лампочкой в углу большой пустой комнаты. Ондошел до смерти Оливье в «Жане-Кристофе»1и читал со все возрастающим интересом. В его памяти воскресал шумРейна, ревущего и бьющегося о подножье сада того дома, где родилсяЖан-Кристоф. Европа казалась ему зеленым садом, полным музыки,красных флагов и движущихся толп. Порой снежно-мягкий, задыхающийсявой пароходной сирены врывался с реки в комнату. С улицы доносилисьгудки такси и ноющий визг трамваев.

В двери постучали. Джиммивстал, его глаза горели и слезились от чтения.

– Хелло, Стэн.Откуда тебя черт несет?

– Херфи, япьян в стельку.

– Это неновость.

– Я простосообщаю тебе бюллетень погоды.

– Скажи мнелучше, почему в этой стране никто ничего не делает. Никто не пишетмузыки, никто не устраивает революций, никто не влюбляется. Туттолько и делают, что напиваются и рассказывают сальные истории.По-моему, это отвратительно…

– Ну-ну…говори за себя. Я бросаю пить… Нехорошо пить, надоедает этодело… слушай, есть ванна?

– Конечно,есть. Чья это, по-твоему, квартира? Моя?

– А чья?

– Лестера. Ятолько сторожу ее, пока он болтается за границей, счастливец этакий!

Стэн начал раздеваться,роняя одежду к ногам.

– Я бы хотелпоплавать… На кой черт люди живут в городах?

– Почему явлачу жалкое существование в этом сумасшедшем, эпилептическомгороде?… Вот что я хотел бы знать.

– Зови,Гораций, банщика-раба! – заорал Стэн, попирая ногами своюодежду и слегка покачиваясь, темнокожий, с тугими, закругленнымимускулами.

– Прямо вдверь. – Джимми вытащил из сундучка, стоявшего в углу,полотенце, бросил его вслед Стэну и опять взялся за книгу.

Стэн, спотыкаясь,вернулся в комнату, отряхиваясь, бормоча из-под полотенца.

– Как тебенравится? Я забыл снять шляпу. Херфи, ты должен сделать мне одноодолжение. Ты ничего не имеешь против?

– Конечно,нет. В чем дело?

– Можно мневоспользоваться твоей комнатой на сегодняшнюю ночь?

– Конечно,можно.

– Я буду неодин.

– Распоряжайсякомнатой, как хочешь. Можешь привести сюда хоть всех хористок из«Зимнего сада». Никто ничего не узнает. Здесь естьпожарная лестница, она спускается прямо в аллею. Я пойду спать изапру свою дверь, так что в твоем распоряжении будет эта комната сванной.

– Это наглостьс моей стороны, но муж одной особы начинает кое-что подозревать, инам приходится быть чрезвычайно осторожными.

– Утром можешьтоже не беспокоиться. Я уйду рано, так что вся квартира будет в вашемраспоряжении.

– Чудесно!

– Ну, я пойду.

Джимми собрал свои книги,пошел в спальню и разделся. Часы показывали четверть первого. Ночьбыла лунная. Он погасил свет и долго сидел на краю кровати. Отдалекого воя сирены с реки у него пробежали мурашки по спине. С улицыдоносились звуки шагов, мужские и женские голоса, тихий молодой смехидущих домой парочек. Где-то играл граммофон. Джимми лежал на спинеповерх одеяла. В окно проникал запах бензина, кислой требухи, пыльныхмостовых. Пахло прелью неубранных каморок, в которых извивалисьодинокие мужские и женские тела, мучимые ночью и юной весной. Онлежал, уставившись сухими глазами в потолок, его тело горело итрепетало в лихорадке, как раскаленный докрасна металл.

Возбужденный женскийшепот разбудил его; кто-то толчком открыл дверь:

– Я не хочувидеть его. Я не хочу видеть его. Ради Бога, Джимми, поговорите сним. Я не хочу видеть его!

Элайн Оглторп, закутаннаяв простыню, вошла в комнату. Джимми вскочил с кровати.

– В чем дело?

– Спрячьтеменя куда-нибудь. Я не хочу говорить с Джоджо, когда он в такомсостоянии.

Джимми оправил своюпижаму.

– За спинкойкровати стоит шкаф.

– Хорошо…Джимми, будьте ангелом, поговорите с ним и заставьте его уйти.

Джимми угрюмо вышел всоседнюю комнату.

– Шлюха,шлюха! – кричал кто-то из окна.

Горел свет. Стэн,задрапированный, как индеец, в серое одеяло с розовыми полосами,сидел, скрючившись, между двумя кушетками, составленными вместе. Онбесстрастно глядел на Джона Оглторпа; тот, перегнувшись снаружи черезподоконник, выл, размахивал руками и ругался, точно балаганный паяц.Его спутанные волосы падали на глаза. Он размахивал тросточкой, а вдругой руке держал светло-палевую фетровую шляпу.

– Иди сюда,шлюха! Я тебя поймал на месте преступления… На местепреступления! Недаром предчувствие привело меня по пожарной лестницев квартиру Лестера Джонса. – Он замолчал и уставился наДжимми широко открытыми, пьяными глазами. – А, вот он,младенец-репортер, желтый журналист! Посмотрите, какой у негоневинный вид! Хотите знать, что я о вас думаю? Хотите знать, какого яо вас мнения? Я достаточно слышал о вас от Рут и других. Я знаю, высчитаете себя динамитчиком и человеком, чуждым всем нам… Вы –проститутка, газетная проститутка, оплачиваемая построчно! Вамнравится ваш желтый билет? Вы думаете, что я актер, артист, что яничего не смыслю в этих вещах? Я слышал от Рут ваше мнение обактерах.

– Послушайте,мистер Оглторп, вы ошибаетесь, уверяю вас.

– Я себе читаюи молчу. Я из числа молчаливых наблюдателей. Я знаю, что каждаяфраза, каждое слово, каждая запятая, которая появляется в газете,обдумана, обработана, отшлифована в интересах лиц, дающих объявления,и держателей акций. Река национальной жизни отравлена у самогоисточника!

– Валяйте,выкладывайте все! – закричал вдруг Стэн; он вскочил скушетки и захлопал в ладоши.

– Япредпочитаю быть ничтожнейшим актеришкой на выходах… Япредпочитаю быть старушкой-уборщицей, подметающей сцену… Этолучше, чем сидеть в бархатном редакторском кресле самой большойгазеты города. Быть актером – достойная, почетная, скромная,джентльменская профессия. – Речь внезапно оборвалась.

– Ну ладно,что же вы, в сущности, хотите от меня? – спросил Джимми,скрестив руки на груди.

– Ну вот,дождь пошел, – заговорил Оглторп дрожащим, хнычущимголосом.

– Вы бы лучшешли домой, – сказал Джимми.

– И пойду…Уйду туда, где нет шлюх – ни женщин-шлюх, ни мужчин-шлюх…Я уйду в великую ночь…

– Как тыдумаешь, может он один дойти до дому, Стэн?

Стэн сидел на краюкушетки и трясся от смеха. Он пожал плечами.

– Моя кровьпадет на твою голову, Элайн!.. Во веки веков… Ты слышишь? Вовеки веков!.. В ночь, где никто не сидит и не издевается надо мной…Не думай, что я не вижу тебя… Если случится катастрофа, то непо моей вине.

– Спокойнойно-очи! – заорал Стэн; в последнем спазме смеха онупал с кушетки и покатился по полу.

Джимми подошел к окну ипосмотрел вниз на пожарную лестницу и на аллею. Оглторп исчез. Шелсильный дождь. Стены дома пахли мокрым кирпичом.

– Ну разве этоне сумасшествие?

Он пошел к себе вкомнату, не глядя на Стэна. В дверях мимо него шелково прошелестелаЭллен.

– Я ужасноогорчена, Джимми… – начала она.

Он захлопнул дверь передее носом и повернул ключ.

– Проклятыедураки! Ведут себя как сумасшедшие! – проговорил он сквозьзубы. – Что они думают, черт бы их побрал?

Его руки были холодны идрожали. Он натянул на себя одеяло. Он лежал и прислушивался кмонотонному стуку дождя и журчанью льющейся по желобу воды. Время отвремени холодный ветер ударял ему в лицо. В комнате все еще плавалмягкий запах кедрового дерева, исходивший от ее волос, от шелковоготела, только что лежавшего на его простынях.

Эд Тэтчер сидел наподоконнике, обложившись воскресными газетами. Его волосы поседели, ащеки были изборождены морщинами. Верхняя пуговица на широких брюкахбыла расстегнута, чтобы дать простор круглому брюшку. Он сидел уоткрытого окна, глядя на сверкающий асфальт, на бесконечный потокавтомобилей, сновавших во всех направлениях мимо желто-кирпичныхрядов магазинов и краснокирпичной станции, на фронтоне которой виселачерная доска с мерцающими золотыми буквами: «Пассаик». Изсмежных квартир доносился жалобный воскресный скрежет граммофонов. Наколенях у него лежало театральное приложение «Нью-Йорк таймс».Он смотрел слезящимися глазами в дрожащий зной и чувствовал, как егоребра напрягаются от неотступной боли. Он только что прочел заметку вотделе «В городе и свете».

Злым языкам дает обильную пищуто обстоятельство, что автомобиль молодого Стэнвуда Эмери ежевечернедежурит у театра «Никербокер». Говорят, что он постоянноотвозит домой некую очаровательную юную актрису, которая вскореобещает стать звездой первой величины. Стэнвуд Эмери – тотсамый молодой джентльмен, отец которого является главой одной изнаиболее уважаемых в городе юридических контор. Он недавно покинулГарвардский университет при довольно неблагоприятных обстоятельствахи долгое время удивлял горожан выходками, которые, как мы уверены,являются лишь следствием избытка юношеского темперамента. Sapientisat.1

Три раза позвонили. ЭдТэтчер уронил газеты и поплелся к двери.

– Элли, как тыпоздно! Я боялся, что ты совсем не придешь.

– Папа, развея хоть раз тебя обманула?

– Нет-нет,дорогая.

– Как тыпоживаешь? Как дела в конторе?

– МистерЭлберт в отпуску… Когда он вернется, я, должно быть, тожеполучу отпуск. Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной на озеро Спрингна несколько дней. Тебе это будет полезно.

– Не могу,папочка… – Она сняла шляпу и бросила ее на диван. –Смотри, папа, я принесла тебе розы.

– Спасибо.Твоя мать любила красные розы. Ты очень внимательна… Но мнетак неприятно ехать в отпуск одному.

– О, ты,наверно, встретишь там множество старых друзей.

– Почему ты неможешь поехать со мной, хотя бы на неделю?

– Во-первых,мне нужно искать работу… Труппа едет в турне, и я с ними нееду. Гарри Голдвейзер ужасно об этом горюет.

Тэтчер снова сел наподоконник и положил газеты на стул.

– Папочка,зачем тебе отдел «В городе и свете»?

– О, я никогдане читаю его. Я просто хотел посмотреть, что это за штука. –Он покраснел и сжал губы, засовывая листок между газетами.

– Шантажныйлисток!

Эллен расхаживала покомнате. Она поставила розы в вазу. Острая прохлада разлилась от нихв тяжелом, пыльном воздухе.

– Папа, якое-что должна тебе сказать. Мы с Джоджо собираемся развестись.

Эд Тэтчер сидел, положивруки на колени, сжав губы. Он кивал головой, не произнося ни слова.Лицо у него было серое и темное, почти такого же цвета, как его серыйкостюм.

– Тут ничегоне поделаешь. Мы решили, что мы не можем больше жить вместе. Всебудет сделано тихо-мирно, как полагается… Мой друг ДжорджБолдуин взял это дело на себя.

– Он работаетв фирме «Эмери и Эмери»?

– Да.

– Гм…

Они молчали. Элленнаклонилась над розами, глубоко вдыхая их запах. Она следила, какмаленький зеленый червячок ползает по бронзовому листику.

– Честноеслово, я очень люблю Джоджо, но я схожу с ума от жизни с ним…Я обязана ему очень многим, я это знаю.

– Лучше бы тыникогда не встречалась с ним.

Тэтчер кашлянул иотвернулся. Он смотрел в окно на два бесконечных ряда автомобилей,тянувшихся мимо станции. Они вздымали пыль, сверкали стеклом, эмальюи никелем. Эллен опустилась на диван и бродила глазами по выцветшимкрасным розам ковра.

Раздался звонок.

– Я открою,папа… Здравствуйте, миссис Колветир!

Толстая краснощекаяженщина в черном с белыми полосами шифоновом платье, отдуваясь, вошлав комнату.

– Простите,пожалуйста, что я так ворвалась. Я только на минутку… Какпоживаете, мистер Тэтчер?… Знаете, Дорогая, ваш бедный отецчувствует себя очень плохо.

– Ерунда! Уменя только немножко болела спина.

– Прострел,дорогая моя.

– Почему тымне ничего не сказал, папочка?

– Проповедьсегодня была очень хорошая, мистер Тэтчер… Мистер Луртон был вударе.

– Я думаю, мнебы следовало изредка ходить в церковь, но я, знаете ли, ужасно люблюсидеть дома по воскресеньям.

– Конечно,мистер Тэтчер, это ваш единственный день отдыха. Мой муж тоже любилсидеть дома по воскресеньям… Но мистер Луртон совсем не похожна других проповедников. У него такие современные взгляды! Право же,кажется, что вы не в церкви, а на какой-то интереснейшей лекции…Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Знаете что,миссис Колветир? В следующее воскресенье, если будет не слишкомжарко, я, пожалуй, пойду. А то я совсем заплесневею.

– О, маленькаяперемена всем приносит пользу!.. Миссис Оглторп, вы даже представитьсебе не можете, как мы внимательно следим за вашими успехами повоскресным газетам и… вообще… Это прямо удивительно! Ятолько вчера говорила мистеру Тэтчеру, что надо иметь большую силуволи и много глубокой христианской веры, чтобы противостоять всемискушениям артистической жизни… Душа радуется, когдаподумаешь, какой чистой и неиспорченной вы остались!

Эллен упорно смотрела впол, чтобы не встретиться глазами с отцом. Он барабанил пальцами поручке кресла. Миссис Колветир сияла, сидя на диване. Наконец онавстала.

– Ну, мне порабежать. У меня ужасно неопытная кухарка, и я уверена, что обедиспорчен… Не заглянете ли вы ко мне после обеда?…Совсем запросто… Я испекла пирожки и у нас есть имбирное пивона случай, если кто-нибудь зайдет.

– С величайшимудовольствием, миссис Колветир, – сказал Тэтчер, с трудомподнимаясь.

Миссис Колветирвыпорхнула, шурша пышным платьем.

– Ну, Элли,пойдем кушать… Очень славная и добрая женщина…Постоянно носит мне варенье и мармелад! Она живет наверху у своейсестры. Она вдова коммивояжера.

– Она съязвиланасчет актерской жизни, – усмехнулась Эллен. –Пойдем скорее, а то все будет полно. Избегать толпы – мойдевиз.

– Ну что ж, небудем копаться, – ворчливым скрипучим голосом сказавТэтчер.

Эллен раскрыла зонтик,когда они вышли на улицу из двери, увешанной с обеих сторон ящикамидля писем и звонками. Стена серого зноя ударила им в лицо. Они прошлимимо станции, мимо аптекарского магазина на углу; оттуда из-подзеленой парусины капала тухлая прохлада холодильников для содовой имороженого.

Они перешли через улицу,увязая в дымящемся расплавленном асфальте, и остановились уресторана. Часы в окне, с надписью на циферблате «Пора есть»,показывали ровно двенадцать. Под часами красовался запыленныйпапоротник; на карточке было написано: «Обеды – 1.25».Эллен задержалась на пороге и посмотрела на дрожащую улицу.

– Наверно,будет гроза, папа.

Невероятно белые облакагромоздились на аспидном небе.

– Какоекрасивое облако! Вот было бы хорошо, если бы разразилась гроза.

Эд Тэтчер взглянул,покачал головой и прошел в матовую стеклянную дверь. Элленпоследовала за ним. В ресторане пахло лаком и кельнершами. Они селиза стол подле двери под жужжащий электрический вентилятор.

– Здравствуйте,мистер Тэтчер. Как ваше здоровье, сэр? Здравствуйте, мисс. –Скуластая кельнерша с обесцвеченными перекисью волосами дружескинагнулась над ними. – Что прикажете, сэр, жареную уточкуили жареного молочного каплуна?

IV. Пожарная машина

В такие дни автобусывыстраиваются вереницей, как слоны в цирке. Фаты и щеголихи шатаются,обнявшись, из улицы в улицу, обнимаются, шатаясь из серого сквера всерый сквер, пока не увидят молодого месяца, пляшущего надВихаукеном,1пока тяжкий ветер мертвого воскресенья не швырнет им пыль в лицо –пыль пьяных сумерек.

Они идут по алееЦентрального парка.

– Выглядиттак, словно у него нарыв на шее, – говорит Эллен передстатуей Бёрнса.2

– Да, –шепчет Гарри Голдвейзер с жирным вздохом, – но он былвеликим поэтом.

Она идет в большой шляпе,в светлом, свободном платье, которое время от времени под ударамиветра облипает ей ноги и руки; она шелково, плавно идет среди большихрозоватых, пурпуровых и фисташково-зеленых сумеречных пятен,возникающих от травы и деревьев и прудов, льнущих к высоким серымдомам, которые окружают, точно гнилые зубы, южную часть парка, тающуюв индиговом зените. Когда Голдвейзер заговаривает, роняя круглыесентенции с толстых губ, не сводя с ее лица коричневых глаз, оначувствует, как его слова давят ее тело, тыкаются в складки ее платья.Она едва дышит от страха, слушая его.

– «ZinniaGirls»3будут иметь большой успех, Элайн, я вам говорю, и эта роль написанаспециально для вас. Я с наслаждением проработаю ее с вами, честноеслово… Вы какая-то особенная… Все девушки в Нью-Йоркеодинаковые, монотонные… Вы будете прекрасно петь, еслизахотите. Я одурел в первый же миг, как увидел вас, а с тех порпрошло уже добрых шесть месяцев. Сажусь есть – еда не лезет мнев горло… Вы никогда не поймете, каким одиноким становитсячеловек, когда он из года в год должен убивать в себе всякое чувство!Когда я был молодым парнем, я был совсем другой. Но что поделаешь?Надо было зарабатывать деньги и пробиваться. И так шло из года в год.Теперь я впервые радуюсь, что делал это, что продвигался изарабатывал большие деньги, потому что теперь могу предложить все этовам. Понимаете, что я хочу сказать?… Все идеалы, все красивое,что было придушено во мне, пока я пробивал себе дорогу, все это былокак семя в душе, а теперь из семени вырос цветок, и этот цветок –вы.

Он то и делодотрагивается до ее руки; она стискивает руку в кулак, угрюмоотдергивает ее от его горячих, жирных пальцев.

В парке бродят парочки исемейства в ожидании музыки. Пахнет детьми, подмышниками и рисовойпудрой. Продавец воздушных шаров проходит мимо них; он тащит за собойкрасные, желтые и розовые шары, точно ветку винограда.

– Купите мнешар. – Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успелаостановить их.

– Эй, дайтемне по одному шарику всех цветов! Вот-вот, и золотой тоже…Сдачи не надо.

Эллен вкладываетверевочки шаров в грязные руки трех обезьяноподобных девочек вкрасных шапочках. В каждом шаре трепещет фиолетовый свет дуговогофонаря.

– Ах, вылюбите детей, Элайн, да? Мне нравится, когда женщина любит детей.

Эллен неподвижно сидит застоликом на террасе казино. Горячий запах кушаний и ритм музыкиудушливо кружатся вокруг нее; время от времени она намазывает масломкусочек булки и кладет его в рот. Она чувствует себя оченьбеспомощной, как муха, пойманная его клейкими, тягучими словами.

– Никто вовсем Нью-Йорке, кроме вас, не заставил бы меня идти так далеко…Я слишком много ходил в былые дни. А потом был рассыльным вигрушечном магазине Шварца… Я бегал весь день – тольковечером отдыхал в вечерней школе. Я думал, что стану юристом. Всемальчишки с Истсайд мечтают быть юристами. Потом я одно лето служилкапельдинером в театре на площади Ирвинга1и увлекся сценой… Оказалось, что это довольно выгодное дело,только хочу наверстать потерянное. Только об этом я и беспокоюсь. Мнетридцать пять лет, и мне на все наплевать. Десять лет тому назад ябыл клерком в конторе старого Эрлангера, а теперь многие люди,которым я когда-то чистил сапоги, будут рады и счастливы, если япозволю им подметать полы в моей квартире на Сорок восьмой улице…Я могу вас сейчас повезти, куда вы захотите, как бы дорого, как бышикарно это ни было… А в былое время мы, ребята, думали, чтомы в раю, когда у нас было пять долларов в кармане и мы могли повестинаших девушек на Кони-Айленд… Держу пари, что вы жили совсеминаче, Элайн… Я хочу вернуть это старое чувство, понимаете?Куда мы поедем?

– А почему бынам не поехать на Кони-Айленд? Я никогда там не была.

– Там многопростонародья… Но все-таки поехать можно. Поедем! Я вызову мойавтомобиль.

Эллен сидит одна исмотрит в свою чашку. Она кладет кусочек сахара на ложку, обмакиваетего в кофе, кладет в рот и медленно растирает кристаллики сахараязыком о нёбо. Оркестр играет танго.

Луч солнца, пробившись вконтору из-под закрытых ставен, прорезал яркой полосой сигарный дым.

– Все оченьпросто, – цедил Джордж Болдуин. – Гэс, мы легкосправимся с этим делом.

Гэс Мак-Нийл, с воловьейшеей, с багровым лицом и тяжелой часовой цепочкой, ползущей пожилету, сидел в кресле, молча кивая головой и посасывая сигару.

При таком положении вещейникакой суд не поддержит подобного иска. Этот иск, по-моему, –чистейшая политика со стороны судьи Коннора. Но есть тут некоторыеобстоятельства…

– Вы ужеговорили… Послушайте, Джордж, я предоставляю все это темноедело вам. Вы вытянули меня из истсайдского болота, и мне кажется, чтовы вытянете меня и теперь.

– Но, Гэс, втом деле вы все время действовали в пределах закона. Если бы это былоне так, то я, конечно, не взялся бы за него, даже ради такого старогодруга, как вы.

– Вы знаетеменя, Джордж… Я никогда никого не оставлял в беде и не хочу,чтобы меня покидали друзья. – Гэс тяжело поднялся на ногии стал ходить по кабинету, прихрамывая и опираясь на палку с золотымнабалдашником. – Коннор – сукин сын! Вы не поверите,но он был порядочный малый до тех пор, пока не попал в Олбени.2

– Я построюмою защиту на том, что ваше поведение в этом деле все время намеренноизвращалось. Коннор использовал свое званье судьи ради политическихцелей.

– Господи, какбы мне хотелось подцепить его наконец! А я-то думал, что онпорядочный человек; да он и был порядочным человеком, пока невыдвинулся и не спутался с этими вшивыми республиканцами. Многоприличных людей погибло в Олбени.

Болдуин отошел отплоского стола красного дерева и положил руку на плечо Гэса.

– Не теряйтесна из-за этого.

– Я чувствовалбы себя прекрасно, если бы не интербороуские бумаги.

– Какиебумаги? Кто их видел?… Ну-ка, позовем того парня, Джо…И вот еще что, Гэс. Ради Бога, держите язык за зубами… Есликакой-нибудь репортер или вообще кто-нибудь сунется к вам, скажите,что вы ездили на Бермуды… У нас будет достаточно гласности,когда нам понадобится. А теперь мы как раз должны держать газеты вполном неведении, а то за вами будут стаями бегать реформисты.

– А разве высами не связаны с реформистами? Вы можете сговориться с ними.

– Гэс, яадвокат, а не политический деятель… Я вообще не впутываюсь вэти дела. Они меня не интересуют.

Болдуин нажал ладоньюстоячий звонок. Черноволосая молодая женщина со смуглым лицом итяжелыми мрачными глазами вошла в комнату.

– Здравствуйте,мистер Мак-Нийл.

– Как вы чудновыглядите, мисс Левицкая!

– Эмили,пришлите того молодого парня, что ждет мистера Мак-Нийла.

Джо О'Киф вошел, слегкаволоча ноги, держа в руках соломенную шляпу.

– Здравствуйте,сэр.

– Джо, чтосказал Мак-Карзи?

– Союздомовладельцев и подрядчиков решил в понедельник объявить локаут.

– А как вашсоюз?

– У нас полнаякасса денег. Мы будем бороться.

Болдуин сел на крайстола.

– Я бы хотелзнать, как относится ко всему этому мэр Митчел?

– Шайкареформистов, как всегда, толчет воду в ступе, – сказалГэс, озлобленно покусывая сигару. – Когда же будетоглашено решение?

– В субботу.

– Прекрасно.Продолжайте держать с нами связь, Джо.

– Хорошо, сэр.

– Да,пожалуйста, не вызывайте меня по телефону. Это неудобно. Видите ли,это не моя контора. Могут подключиться к телефону. Эти молодцы ниперед чем не остановятся. Ну, мы еще увидимся, Джо.

Джо поклонился и вышел.Болдуин нахмурился и повернулся к Гэсу.

– Гэс, я незнаю, что я буду делать, если вы не бросите возиться с рабочимдвижением. Прирожденный политик, как вы, должен иметь больше здравогосмысла. Так вы далеко не уйдете.

– Но весьгород ополчился на нас.

– Я знаюмножество людей в городе, которые и не подумали ополчаться. Но, славаБогу, это меня не касается. Дело с акциями в порядке, но если выввяжетесь еще и в забастовку, то я откажусь от вашего дела. Фирма неможет отвечать за такие дела! – прошептал он яростно;потом сказал громко, обычным голосом: – Как поживает ваша жена,Гэс?

Снаружи в сияющеммраморном вестибюле Джо О'Киф в ожидании лифта насвистывал веселуюпесенку. «Славненькую он завел себе секретаршу, однако!»Он перестал свистеть и медленно выпустил изо рта набранный воздух. Влифте он поздоровался с лупоглазым человеком в клетчатом костюме.

– Хелло, Бэк!

– Ну как, былив отпуску?

Джо стоял, расставив ногии заложив руки в карманы брюк. Он покачивал головой.

– Нет, еду всубботу.

– А я намеренпровести несколько дней в Атлантик-Сити.

– Как это выустраиваетесь?

– Будьтеспокойны – у меня башка работает.

Когда О'Киф вышел наулицу, ему пришлось прокладывать себе дорогу в толпе, собравшейся поднавесом подъезда. Аспидное небо, проглядывая между высокими домами,заплевывало улицу серебряными монетами. Мужчины спасались бегством,пряча соломенные шляпы под пиджаки. Две девицы соорудили колпаки изгазет и надели их на свои летние шляпки. Проходя мимо них, он поймалвзглядом синеву их глаз, румянец губ и блеск зубов. Он быстро добежалдо угла и вскочил на ходу в трамвай. Дождь продвигался по улицеплотной завесой, блестя, кружась, прибивая к мостовой обрывки газет,танцуя серебряными нитями по асфальту, хлеща по окнам, играя бликамина лаке такси и трамваев. На Четырнадцатой улице не было дождя,воздух был душный.

– Страннаяштука – погода, – сказал старик, стоявший рядом сО'Кифом.

О'Киф что-то промычал.

– Когда я былмальчиком, я раз видел, как на одной стороне улицы молния ударила вдом, а на противоположный тротуар не упало ни одной капли дождя…А один старик выставил в окно томаты и все ждал дождя.

Пересекая Двадцать третьюулицу, О'Киф увидел башню на Мэдисон-сквер. Он спрыгнул с трамвая ипо инерции пробежал за ним еще несколько шагов. Потом он отвернулворотник и перешел площадь. На скамейке под деревом дремал ДжоХарленд. О'Киф шлепнулся рядом с ним.

– Хелло, Джо,возьмите сигару.

– Хелло, Джо,рад видеть вас, мой мальчик. Благодарю. Давно я не курил таких сигар…Ну, что поделываете?

– Мне что-тоскучно последнее время. Возьму в субботу билет на бокс.

– А что свами?

– Черт егознает… Все как-то не ладится. Я с головой влез в политическуюигру, но ничего хорошего в ней не вижу. У нее нет будущего. Эх, еслиб я был таким образованным, как вы!

– Подумаешь,помогло мне мое образование!

– Не скажите…Если бы я мог выбраться на ту дорогу, на которой вы стояли, я бы ужес нее не сошел, будьте уверены.

– Никто ничегоне знает, Джо. Странные вещи случаются с человеком.

– Наверное,женщины и прочее такое?

– Нет, я неэто имею в виду… Просто все становится противным.

– Черт возьми,я не понимаю, как это человеку с мошной вдруг все может опротиветь?

С минуту они сиделимолча. Солнечный закат сверкал. Синий сигарный дым вился над ихголовами.

– Посмотрите-ка,какая шикарная баба!.. Посмотрите, как она идет! Ну не прелесть ли?Вот таких я люблю: стройная, гибкая, с накрашенными губами…Много, должно быть, денег стоит гулять с такими бабами.

– Они такиеже, как все, Джо.

– Черта с два!

– Нет ли увас, Джо, лишнего доллара?

– Может, иесть.

– У меняжелудок что-то не в порядке… Мне бы надо принять чего-нибудьтакого, а я до субботней получки пуст… Вы, надеюсь, несердитесь? Дайте мне ваш адрес, и я пришлю вам в понедельник утром.

– Черт с ним,не беспокойтесь, встретимся еще.

– Спасибо,Джо. И, ради Бога, не покупайте больше угольных акций, не спросивменя предварительно. Может, я и бывший человек, но прибыльную сделкуя могу учуять с закрытыми глазами.

– Я ведьвернул свои деньги…

– Исключительнаяудача!

– Да, забавно,в общем, что я одалживаю доллар человеку, которому принадлежалаполовина Уолл-стрит.

– Ну, всущности у меня вовсе не было так много денег, как обо мне говорили.

– Странно…

– Что именно?

– Вообщестранно… Ну, Джо, я, пожалуй, пойду, возьму билет…Говорят, интересный будет бой.

Джо Харленд смотрел начастые, подпрыгивающие шаги О'Кифа, который удалялся по дорожке,сдвинув соломенную шляпу набекрень. Потом поднялся и зашагал поДвадцать третьей улице. Тротуары и стены домов дышали зноем, хотясолнце уже село. Он остановился у кабачка на углу и стал внимательноразглядывать серые от пыли чучела, красовавшиеся в центре витрины.Сквозь хлопающие двери на улицу просачивались спокойные звуки голосови солодовая прохлада. Он вдруг покраснел, прикусил верхнюю губу,бросил беглый взгляд вверх и вниз по улице, шагнул через порог инеуклюжей походкой подошел к медной, сверкающей бутылками стойке.

После свежего воздухазатхлый запах кулис ударил им в нос. Эллен повесила мокрый дождевикна дверь и поставила в угол уборной зонтик. Под ним сразу жеобразовалась небольшая лужица.

– Единственное,что я помню, – тихо говорила она Стэну, который следовалза нею спотыкаясь, – это смешная песенка, которую кто-топел мне, когда я была маленькой девочкой:

Лишь один человек пережил потоп —

Длинноногий Джек с Перешейка.

– Я непонимаю, почему люди имеют детей. Это признание своей слабости.Деторождение – это признание в несовершенстве своего организма.Деторождение – признание своей слабости.

– Стэн, радиБога, не кричи так – рабочие услышат… Не следовалоприводить тебя сюда. Ты знаешь, сколько сплетен вокруг театра…

– Я будутихий, как мышь… Только позволь мне остаться до тех пор, покаМилли придет одевать тебя. Видеть, как ты одеваешься, –это единственное мое удовольствие… Я сознаю, что мой организмнесовершенен.

– У тебявообще не останется никакого организма, если ты не перестанешь пить.

– Я буду пить…Я буду пить до тех пор, пока из любого пореза на моем теле не потечетвиски. На что человеку кровь, когда есть виски?

– Ах, Стэн!

– Единственное,что остается делать несовершенному человеку, – это пить…Твой организм совершенен, прекрасен, он не нуждается в алкоголе…Я пойду, лягу бай-бай.

– Ради Бога,не надо, Стэн. Если ты сейчас выйдешь из моей уборной, я никогда непрощу тебя.

В дверь тихо постучалидва раза.

– Войдите,Милли.

Милли была маленькойженщиной с черными глазами и морщинистым лицом. Примесь негритянскойкрови сказывалась в иссера-красных, толстых губах на очень бледномлице.

– Уже четвертьдевятого, дорогая, – сказала она, быстро окинув взглядомСтэна.

Она повернулась к Эллен,слегка нахмурившись.

– Стэн, тебепридется уйти. Я встречусь с тобой после в «Beaux Arts»или где-нибудь в другом месте.

– Я хочубай-бай.

Сидя перед туалетнымзеркалом, Эллен полотенцем стирала с лица кольдкрем. Отгримировального ящика исходил запах жирных красок и кокосового масла.

– Я не знаю,что с ним делать, – шепнула она Милли, снимая платье. –О, как бы я хотела, чтобы он перестал пить.

– Я поставилабы его под душ и пустила бы на него струю холодной воды.

– Какой сборсегодня, Милли?

– Оченьнебольшой, мисс Элайн.

– Это из-запогоды… Я буду ужасна сегодня…

– Непозволяйте ему утомлять вас, дорогая. Мужчины этого не стоят.

– Я хочубай-бай, – Стэн раскачивался и морщился, стоя посерединекомнаты.

– Мисс Элайн,я поведу его в ванную, никто его там не заметит.

– Хорошо,пусть спит в ванне.

– Элли, япойду бай-бай в ванну.

Женщины втолкнули его вванную комнату. Он шлепнулся в ванну и заснул в ней ногами кверху,головой на кранах. Милли укоризненно щелкнула языком.

– Он похож наспящего ребенка, – нежно шепнула Эллен.

Она подложила ему подголову сложенный мат и разгладила потные волосы на лбу. Он дышалтяжело. Она нагнулась и нежно поцеловала его глаза.

– Мисс Элайн,поторопитесь… Занавес поднимается.

– Посмотритескорее, все ли на мне в порядке.

– Вы хороши,как картинка… Да благословит вас Бог!

Эллен сбежала вниз полестнице, обогнула кулисы и остановилась, тяжело дыша, словно толькочто избежала опасности попасть под автомобиль. Она выхватила из рукпомощника режиссера ноты, поймала реплику и вышла на яркую сцену.

– Как вы этоделаете, Элайн? – говорил Гарри Голдвейзер, качая телячьейголовой.

Он сидел на стуле позадинее. Она видела его в зеркале, перед которым снимала грим. Высокийчеловек с седыми усами и бровями стоял около него.

– Помните,когда вас впервые пригласили на эту роль, я говорил мистеру Фаллику:«Сол, она не справится». Правда, я это говорил, Сол?

– Говорили,Гарри.

– Я думал, чтомолодая и красивая девушка никогда не сумеет изобразить…знаете ли… страсть и ужас… понимаете?… Сол и я –мы были поражены этой сценой в последнем акте.

– Чудесно,чудесно! – простонал мистер Фаллик. – Скажите,как вам это удалось, Элайн?

Грим сходил, черный ирозовый, на тряпку. Милли тихо двигалась в глубине комнаты с места наместо, развешивая платья.

– Знаете, ктопомог мне справиться с этой сценой? Джон Оглторп. Прямо удивительно,как он знает сцену.

– Да, этопозор, что он так ленив… Он был бы очень ценным актером.

– Тут дело нетолько в лени.

Эллен распустила волосы исплела их в косу обеими руками. Она видела, как Гарри Голдвеизерподтолкнул мистера Фаллика.

– Хороша, а?

– Как идет«Красная роза»?

– О, неспрашивайте, Элайн! Всю прошлую неделю играли перед пустым залом. Непонимаю, почему эта вещь не идет… Она очень эффектна… УМей Меррил прелестная фигура… Театральное дело теперь гроша нестоит.

Эллен воткнула последнююшпильку в бронзовые кольца волос. Она вздернула подбородок.

– Я бы хотелапопробовать что-нибудь в этом роде.

– Нельзя жеделать две вещи зараз, моя милая юная леди. Мы только что началивыдвигать вас как эмоциональную актрису.

– Я ненавижуэти роли; они насквозь фальшивые. Иногда мне хочется подбежать крампе и крикнуть публике: «Идите домой, проклятые дураки!Идиотская пьеса и фальшивая игра – как вы этого не понимаете?»В музыкальной комедии невозможно быть искренней.

– Не говорил явам, что она душка, Сол? Не говорил я вам, что она душка?

– Я используюкое-что из вашей декларации для рецензии на будущей неделе. Я это какследует обработаю.

– Вы непозволите ей сорвать пьесу!

– Нет, но ямогу использовать это для статьи о претензиях знаменитостей…Например, председатель компании «Зозодонт» обязательнохочет быть пожарным. А другой, банкир, мечтает быть сторожем взоологическом саду… Чрезвычайно любопытные человеческиедокументы…

– Можетенаписать, мистер Фаллик, что, по-моему, всем женщинам место всумасшедшем доме.

– Ха-ха-ха! –засмеялся Гарри Голдвейзер, обнажая золотые зубы в углу рта. –Вы танцуете и поете лучше всех, Элайн.

– Да ведь ядва года служила в хоре, прежде чем вышла замуж за Оглторпа.

– Вы должныбыли стать актрисой еще в колыбели, – сказал мистерФаллик, насмешливо глядя на нее из-под седых бровей.

– Ну, господа,я должна просить вас удалиться на минуту, пока я переоденусь. Я всямокрая после последнего акта.

– Придетсяпокориться… Можно мне зайти на секунду в ванную?

Милли стояла перед дверьюв ванную. Эллен поймала злой взгляд ее черных глаз на бледном лице.

– Боюсь, чтонельзя, Гарри, она не в порядке.

– Тогда япойду к Чарли… Я велю Томсону прислать водопроводчика. Ну-с,спокойной ночи, дитя. Будьте паинькой.

– Спокойнойночи, мисс Оглторп, – сказал мистер Фаллик своим скрипучимголосом. – И если вы не можете быть паинькой, то будьте покрайней мере осторожны.

Милли закрыла за нимидверь.

– Фу, славаБогу! – воскликнула Эллен, потягиваясь.

– Дорогая, яужасно испугалась… Никогда не приводите с собой в театр такихмолодчиков. Я видела много прекрасных актеров, погибших из-заподобных вещей. Я говорю вам это потому, что я люблю вас, мисс Элайн,и потому, что я стара и хорошо знаю актерские дела.

– Высовершенно правы, Милли… Посмотрим, нельзя ли разбудить его…Боже мой, Милли, поглядите-ка сюда!

Стэн лежал в той же позе,в какой они его оставили, но ванна была полна воды. Полы его пиджакаи одна рука плавали на поверхности воды.

– Вылезай,Стэн, идиот!.. Ты насмерть простудишься. Сумасшедший, сумасшедший!

Эллен схватила его заволосы и изо всех сил трясла его голову.

– Ой,больно! – захныкал он сонным, детским голосом.

– Вставай,Стэн, ты весь промок.

Он откинул голову иоткрыл глаза.

– Вот так-так!

Он поднялся, держасьруками за края ванны, и стоял, покачиваясь; вода, пожелтевшая от егоплатья и ботинок, капала с него. Он громко гоготал. Элленприслонилась к двери ванной и тоже смеялась сквозь слезы.

– На негонельзя сердиться, Милли, – вот что ужасно. Ну, что мыбудем делать?

– Счастье, чтоон не утонул… Дайте мне ваши бумаги и записную книжку, сэр. Япопробую высушить их полотенцем, – сказала Милли.

– Но как тыпройдешь мимо швейцара в таком виде… если даже мы тебя выжмем?Стэн, тебе придется снять твое платье и надеть мое. Потом ты наденешьмой дождевик, мы доберемся до такси и отвезем тебя домой. Как выдумаете, Милли?

Милли вращала глазами икачала головой, выжимая пиджак Стэна. Она разложила в умывальникеразмокшие остатки блокнота, карандаш, складной карманный ножик, двекатушки пленки, фляжку.

– Я все равнохотел принять ванну, – сказал Стэн.

– Я, кажется,побью тебя… Хорошо, что ты по крайней мере трезв.

– Трезв, какпингвин.

– Прекрасно,тогда надевай мое платье.

– Я не станунадевать женское платье.

– Придется…У тебя ведь даже нет дождевика. Если ты не переоденешься, я запрутебя в ванной.

– Ну хорошо,Элли… Честное слово, я ужасно огорчен.

Милли заворачивала платьев газету, предварительно выжав его над ванной. Стэн смотрел на себя взеркало.

– У меня прямонеприличный вид в этом платье… Какая мерзость!

– В жизни невидала ничего более отвратительного… Нет-нет, ты выглядишьочень мило… Только платье немного узковато. Ради Бога,повернись ко мне лицом, когда мы будем проходить мимо швейцара.

– Мои ботинкисовсем размокли.

– Ничего неподелаешь… Благодари Бога, что у меня есть дождевик…Милли, вы прямо ангел.

– Спокойнойночи, дорогая, и помните, что я вам сказала… Я вам говорю, всеэто…

– Стэн, делаймелкие шаги. Если кого-нибудь встретишь, продолжай идти прямо ипрыгай в первое попавшееся такси… Ты проскользнешь незаметно,если пройдешь быстро.

Руки Эллен дрожали, когдаони спускались по лестнице. Она взяла Стэна под руку и оживленнозащебетала:

– Знаешь,дорогая, папочка пришел к нам в театр посмотреть пьесу два или тридня тому назад. Он был шокирован до смерти. Он сказал, что девушкаунижает себя, обнажая свои сокровенные чувства перед толпой…Не правда ли, ужасно?… Все же отзывы обо мне в воскресныхномерах произвели на него большое впечатление… Спокойной ночи,Барней, какая скверная погода… А вот и такси. Куда ты поедешь?

В темном чреве такси егоглаза под голубым капором казались такими черными и яркими, что онаиспугалась, словно она заглянула в глубокий колодец.

– Поедем комне… Шофер, поезжайте, пожалуйста, на Банк-стрит.

Такси тронулось. Онимчались по Бродвею сквозь зигзаги красного света, желтого света,зеленого света, унизанного бусами реклам. Вдруг Стэн наклонился ибыстро, крепко поцеловал ее в губы.

– Стэн, тыдолжен перестать пить. Это уже выходит за пределы шутки.

– А почемунельзя выйти за пределы шутки? Вот ты, например выходишь за пределышутки, и я очень доволен этим.

– Но, дорогой,ты убьешь себя.

– Ну и что же?

– Я не понимаютебя, Стэн.

– А я непонимаю тебя, Элли, но я очень, очень люблю тебя.

В его тихом голосепослышалась дрожь, которая наполнила ее счастьем.

Эллен расплатилась стакси. Сирена завыла, забралась наверх и оборвалась глухим стоном.Промчалась пожарная машина, красная и сверкающая, за ней –выдвижная лестница с звенящим колокольчиком.

– Пойдем напожар, Эллен.

– В такомкостюме?… Нет-нет.

Он молча вошел вслед занею в дом и поднялся по лестнице. В длинной комнате было прохладно ипахло свежестью.

– Элли, ты несердишься на меня?

Она развязала мокрый узелс платьем и унесла его в кухню, чтобы высушить на газовой плите.Звуки граммофона заставили ее вернуться. Стэн снял с себя платье. Онтанцевал по комнате со стулом, ее голубой купальный халатикразвевался вокруг его тонких волосатых ног.

– О, Стэн,дорогой глупыш…

Он поставил стул инаправился к ней, коричневый, мужественный, стройный, в дурацкомхалатике. Граммофон доиграл песенку до конца, а пластинка все ещекрутилась и крутилась, хрипя.

V. Пошли на базар к зверям1

Красный свет. Колокол.

Сбитая в четыре ряда массаавтомобилей застыла на скрещенье дорог, фонари сияют, жарко мурлычутмоторы, тянет бензином, автомобили из Вавилона и с Ямайки, автомобилииз Монтока, Порт Джефферсона, Патчога, лимузины с Лонг-Бич,Фар-Рокэвей, дорожные машин с Грейт-Нек…2автомобили, полные астр и влажных купальных костюмов, спаленныхсолнцем шей, ртов, пересохших от содовой и пирожков…автомобили, осыпанные пыльцой золотарника и бессмертника.

Зеленый свет. Моторы рвутсявперед, рычаги скрежещут, переходя на первую скорость. Автомобилирасползаются, текут длинной лентой по призрачной асфальтовой дороге,между темнооконными глыбами фабричных зданий, между грязными, яркимикрасками рекламных щитов, к зареву над городом, вздымающемусянеправдоподобно в ночное небо, точно зарево огромного шатра, точножелтый, высокий купол цирка.

«Сараево»…Слово застревало у нее в горле, когда она пыталась произнести его.

– Это ужасно,ужасно, – стонал Джордж Болдуин. – Биржаполетит ко всем чертям… Ее надо закрыть – этоединственный исход.

– А я никогдане была в Европе… Должно быть, война – страшноинтересная штука. Вот бы посмотреть! – Эллен, в синембархатном платье и манто, откинулась на подушки плавно катившегосятакси. – Я всегда представляла себе историю, как налитографиях в учебниках. Генералы произносят зажигательные речи,маленькие фигурки, растопырив руки, перебегают по полям, факсимилеподписей…

Конусы света врезаются вконусы света вдоль горячего, жужжащего шоссе, фонари окатываютдеревья, дома, рекламные щиты, телеграфные столбы широкими мазкамибелил. Такси завернуло и остановилось перед гостиницей, источавшейрозовый свет и звуки рэгтайма из всех щелей.

– Большойсъезд сегодня, – сказал шофер Болдуину, когда тот платил.

– Почемуэто? – спросила Эллен.

– Наверно,из-за убийства в Кэнэрси.

– Что заубийство?

– Я видел…Ужасная штука!

– Вы виделиубийство?

– Нет, какубивали, я не видел. Я видел только труп перед тем, как его унесли вморг. Мы называли старика Санта-Клаусом, потому что у него была седаяборода… Я помню его еще, когда был мальчишкой. –Позади них гудели и хрипели автомобильные клаксоны. – Ну,надо двигаться… Будьте здоровы, леди.

В красном вестибюле пахлоомарами, креветками и коктейлем.

– Хелло,Гэс!.. Элайн, позвольте представить вам мистера и миссис Мак-Нийл…Мисс Оглторп…

Эллен пожала широкую рукукурносого человека с красной шеей и маленькую, туго обтянутуюперчаткой руку его жены.

– Гэс, мы ещеувидимся перед уходом.

Эллен последовала зафрачными фалдами метрдотеля в конец танцевального зала. Они сели застолик у стены. Оркестр играл «Все это делают». Болдуинподпевал. Он на секунду склонился над ней, укладывая манто на спинкуее стула.

– Элайн, выочаровательная женщина… – начал он, усевшисьнапротив нее. – Ужас! Я не могу понять, как это возможно.

– Что именно?

– Война. Я нио чем другом не могу думать.

– А я могу… –Она внимательно просматривала меню.

– Вы обратиливнимание на ту пару, с которой я вас познакомил?

– Да. Это тотМак-Нийл, о котором все время пишут в газетах? Какой-то шум по поводузабастовки строительных рабочих, интербороуских бумаг…

– Это всеполитика. Держу пари, что он рад войне, бедный старый Гэс. Она емупоможет. Благодаря войне газеты перестанут трепать его имя. Я вампотом расскажу о нем… Кажется, вы не любите креветок? Они туточень хороши.

– Джордж, яобожаю креветки.

– Тогда мызакажем настоящий курортный обед. Как вы на это смотрите?

Откладывая в сторонуперчатки, она задела вазу с увядшими красными и желтыми розами. Дождьсветлых сухих лепестков посыпался на ее руку, на перчатки, на стол.Она отряхнула лепестки.

– Велитеубрать эти отвратительные розы, Джордж… Я ненавижу увядшиецветы.

Пар поднимался надмельхиоровым блюдом креветок и плавал в розовом свете абажура.Болдуин следил, как ее пальцы, розовые и тонкие, вытаскивали длинныешейки, погружали их в топленое масло и клали в рот. Она былапоглощена едой. Он вздохнул.

– Элайн, яочень несчастный человек… Вот я встретил жену Мак-Нийла…В первый раз за много лет… Подумайте, когда-то я был безумновлюблен в нее, а теперь не могу даже вспомнить, как ее зовут…Смешно, не правда ли? Мои дела были ужасно плохи, когда я занялсясамостоятельной практикой. Надо было торопиться, так как прошло всегодва года с тех пор, как я окончил университет, а денег у меня не былони гроша. Но я в те дни умел работать. Я решил, что если я не достануклиента, то я немедленно брошу все и опять стану клерком. Однажды япошел прогуляться, чтобы освежить голову, и вот на Одиннадцатой авенюя увидел, как поезд налетел на молочную тележку. Это было ужасно! Япомог поднять пострадавшего и сказал себе: либо я добьюсь, чтобы емувыплатили справедливое вознаграждение, либо разорюсь окончательно. Явыиграл дело, и это привлекло ко мне внимание многих деловых людей.Так началась его и моя карьера.

– Так он былмолочником? По-моему, все молочники – милейшие люди. Моймолочник – прямо душка.

– Элайн, неговорите никому то, что я вам рассказал… Я доверяю вамбезусловно.

– Это оченьмило с вашей стороны, Джордж… Прямо удивительно, как нынче всеженщины стараются быть похожими на миссис Кэсл. Посмотрите кругом.

– Она была какдикая роза, Элайн, – свежая, розовая, чистокровнаяирландка. А теперь она скучная, деловая, усталая женщина.

– А он всетакой же изящный и ловкий… Так всегда бывает.

– Удивительно…Вы не знаете, каким пустым и безотрадным казался мне мир до тех пор,пока я не встретил вас. Мы с Сесили только делаем друг друганесчастными.

– Где онатеперь?

– ВБар-Харбор…1Мне везло, я имел успех, когда был молодым человеком… Мне ещенет сорока.

– Вы, наверно,любите свое дело, иначе вы не имели бы успеха.

– Ах, успех,успех… Что значит успех?

– Я бы хотелаиметь хоть капельку успеха.

– Но, дорогаядевочка, вы его имеете.

– О нет! Этоне то, что я хочу.

– А меня мойуспех не радует и не интересует. Я только и делаю, что сижу в контореи заставляю моих молодых помощников работать. Мое будущее совершенноясно для меня. Мне кажется, я стану торжественным, помпезным и будупредаваться разным маленьким порокам… А ведь я чувствую, чтово мне есть нечто большее.

– Почему вы незайметесь политикой?

– К чему мнелезть в Вашингтон, в эту сточную канаву, когда я сижу в том месте,откуда фактически управляется страна? Как ни тошнит от Нью-Йорка, ауйти из него некуда. И это самое ужасное… Нью-Йорк –вершина мира. Нам остается только крутиться и крутиться, как белка вколесе.

Эллен смотрела натанцующих; на них были светлые летние платья, и они кружились навощеном паркете в центре залы. В дальнем конце у стойки она увиделаовальное, розовато-белое лицо Тони Хентера. Оглторпа с ним не было.Друг Стэна Херф сидел к ней спиной. Она следила за тем, как онсмеялся, за его всклокоченной черной головой, посаженной несколькокриво на тонкой шее. Двое мужчин, сидевших с ним, были ей незнакомы.

– На кого высмотрите?

– Здесьнесколько друзей Джоджо… Удивляюсь, как они могли попастьсюда. Здесь неподходящее для них место.

– Так всегдабывает, как только я захочу уединиться с кем-нибудь, –сказал Болдуин, криво усмехаясь.

– Мне кажется,что вы всю жизнь делаете только то, что вам хочется.

– Ах, Элайн,если бы вы только позволили мне сделать то, что мне сейчас хочется. Яхочу, чтобы вы позволили мне сделать вас счастливой. Вы, маленькаядевочка, так храбро пробиваете себе дорогу в жизни. Вы полны любви,тайны и блеска… – Он запнулся, отпил большой глотоквина и продолжал, багровея: – Я чувствую себя школьником…Я начинаю терять рассудок. Элайн, я готов сделать для вас все насвете.

– Хорошо. Покая попрошу убрать омары. По-моему, они невкусные.

– Черт!..Может быть… Человек!.. Я был так взволнован… незамечал, что я ем…

– Закажите мневместо них цыпленка.

– Бедное дитя,вы, наверно, умираете от голода?

– И немногозелени… Я понимаю теперь, почему вы такой хороший юрист,Джордж. Любой присяжный разрыдался бы, услышав такую страстную речь.

– А вы, Элайн?

– Джордж,пожалуйста, не спрашивайте меня.

За столом, где сиделДжимми Херф, пили виски и содовую. Желтолицый человек со светлымиволосами, тонким кривым носом и детскими синими глазами говорилконфиденциальным певучим голосом:

– Честноеслово, полиция чудовищно заблуждается, утверждая, что тут имели местоизнасилование и самоубийство. Старик и его очаровательная дочка былиубиты, зверски убиты! И вы знаете, кем? – Он ткнултолстым, желтым от табака пальцем в Тони Хентера.

– Неприговаривайте меня к высшей мере, господин судья, я ни в чем неповинен, – сказал тот, опуская длинные ресницы.

– «Чернойрукой»!

– Чепуха,Беллок! – рассмеялся Джимми Херф.

Беллок ударил кулаком постолу так, что зазвенели тарелки и стаканы.

– Кэнэрсиполон «черных рук», полон анархистов, похитителей детей инежелательного элемента. Наша обязанность – вывести их начистую воду и отомстить за бедного старика и его дочь. Мы отомстим забедную старую обезьяну!.. Кстати, как его звали?

– Макинтош, –сказал Джимми. – Его называли тут Санта-Клаусом. Всепризнают, что он уже много лет был сумасшедшим.

– Мы непризнаем ничего, кроме великой американской нации… Но, чертвозьми, что за польза от всех этих дел, когда проклятая войназанимает всю первую полосу в любой газете? Я хотел написать статью нацелую полосу – ее урезали до половины столбца. Разве это жизнь?

– Вы должнынаписать, что он был тайным наследником австрийского престола и чтоего убили по политическим причинам.

– Неплохаяидея, Джимми!

– Но это такужасно… – сказал Тони Хентер.

– Вы думаете,что мы бессердечные звери, Тони?

– Нет, нотолько я не вижу удовольствия в чтении подобных вещей.

– Это нашаповседневная работа, – сказал Джимми. – А вотчто действительно приводит меня в ужас, так это мобилизация армий,бомбардировка Белграда, вторженье в Бельгию и прочее. Я просто немогу себе этого представить… Убили Жореса…1

– А кто онтакой?

– Французскийсоциалист.

– Этипроклятые французы – выродки, они только и умеют драться надуэлях да спать с чужими женами. Я держу пари, что немцы будут вПариже через две недели.

– Это не можетдолго продолжаться, – сказал Фремингхэм, высокий,церемонный человек с пушистыми белокурыми усами, сидевший подлеХентера.

– Я не прочьпоехать военным корреспондентом.

– Скажите,Джимми, вы знаете здешнего хозяина? Он, кажется, француз?

– Конго Джека?Знаю, конечно.

– Он хорошиймалый?

– Ничего себе.

– Пойдем,поговорим с ним. Может быть, он расскажет нам детали убийства. Вотбыло бы хорошо, если бы можно было пристегнуть это дело к мировойвойне!

– Я уверен, –начал Фремингхэм, – что англичане как-нибудь уладят этодело.

Беллок направился кстойке. Джимми последовал за ним. По дороге он увидел Эллен. Ееволосы казались очень красными в свете лампы, стоявшей около нее.Болдуин склонился к ней над столом; губы его были влажны, глазаблестели. Джимми почувствовал, что в его груди развернулась какая-топружина. Он отвернулся; ему вдруг стало страшно, что она его увидит.

Беллок обернулся итолкнул его в бок.

– Скажите-ка,Джимми, кто эти два молодчика, что сидели с нами?

– Друзья Рут.Я не особенно хорошо их знаю. Кажется, Фремингхэм работает подекоративной части.

За стойкой, подизображением «Лузитании», стоял смуглый человек в белойкуртке, плотно облегавшей его широкую грудь гориллы. Он встряхивалволосатыми руками миксер с коктейлем. У стойки стоял лакей сподносом, уставленным стаканами. В стаканах пенился зеленовато-белыйкоктейль.

– Хелло,Конго, – сказал Джимми.

– Ah, bonsoir,monsieur d'Erf, ça biche?2

– Недурно,Конго. Я хочу познакомить вас с моим другом. Это – ГрантБеллок, корреспондент «Америки».

– Оченьприятно. Угодно вам выпить?

Лакей поднял звенящийподнос со стаканами на уровень плеча и поднес его, держа на ладони.

– Я думаю, чтоджин испортит мне вкус виски, но я, пожалуй, все-таки выпью. А вывыпьете с нами, Конго?

Беллок поставил ногу намедную решетку и отхлебнул из стакана.

– Интересно, –начал он медленно, – что у вас тут говорят про этоубийство?

– У всякогосвоя версия.

Джимми заметил, что Конгоподмигивает ему глубоко сидящим черным глазом.

– Вы здесьживете? – спросил он, стараясь не рассмеяться.

– Я ночьюуслышал шум автомобиля, мчавшегося очень быстро с открытымглушителем. Я решил, что он наскочил на что-нибудь, потому что оностановился очень резко и помчался назад еще быстрее.

– А выстрел выслышали?

Конго с таинственнымвидом покачал головой.

– Я слышалголоса, раздраженные голоса.

– Черт возьми,я этим делом займусь, – сказал Беллок, допивая коктейль. –Вернемся к девочкам.

Эллен глядела насморщенное, как грецкий орех, лицо и мертвые, рыбьи глаза лакея,разливавшего кофе, Болдуин сидел, откинувшись на спинку стула, исмотрел на нее из-под опущенных ресниц. Он говорил тихим, монотоннымголосом:

– Неужели выне видите, что я сойду с ума, если вы не будете моей? Вы единственноесущество на свете, которым я жажду обладать.

– Джордж, я нехочу, чтобы мною обладал кто бы то ни было. Как вы не понимаете, чтоженщине нужна свобода. Будьте благоразумны! Мне придется уехатьдомой, если вы не перестанете.

– Почему же выпозволяли мне ухаживать за вами? Я не из той породы мужчин, скоторыми можно играть. Вы это отлично знаете.

Она посмотрела на негобольшими серыми глазами; свет играл золотыми искорками в коричневыхточках ее ириса.

– Ужаснотяжело, когда ни с кем нельзя быть просто другом.

Она посмотрела на своипальцы, лежавшие на краю стола. Его глаза были устремлены на медноемерцанье ее ресниц. Вдруг он разрезал натянувшееся молчание:

– Ну что ж,давайте танцевать.

J'ai fait trois fois le tour du monde

Dans mes voyages,1

напевал Конго Джек,встряхивая волосатыми руками миксер. Узкий, оклеенный зелеными обоямибар взбухал и пузырился журчащими голосами, спиральными испаренияминапитков, резким звоном льда и стаканов и изредка – волноймузыки из соседней комнаты. Джимми Херф одиноко стоял в углу,потягивая джин с содовой. Невдалеке Мак-Нийл хлопал Беллока по плечуи орал ему в ухо:

– Если биржуне закроют… Боже праведный!.. Перед общим крахом можно будетздорово нажиться… Только не зевать! Паника – самыйподходящий случай сделать деньги для человека с головой на плечах.

– Было уженесколько крупных банкротств, а это еще только первый удар грома.

– Случайстучится в дверь к молодому человеку только один раз… Слушайтеменя: когда банкротится крупный маклер, честные люди могутблагословлять судьбу… Но вы, я надеюсь, не тиснете того, что явам говорю, в газете? Нет?… Будьте другом, а то ваш братгазетчик такое напишет, что человек никогда и не говорил. Никому извас нельзя верить. Тем не менее я скажу вам, что локаут –замечательная штука для подрядчиков. Во время войны все равно никтоне будет строиться.

– Да ведьвойна продлится не более двух недель, и я не вижу, какое она имеет кнам касательство.

– Она имееткасательство ко всему миру… Хелло, Джо, какого черта вы здесь?

– Мне надопоговорить с вами наедине, сэр. Есть важные новости.

Бар постепенно пустел.Джимми Херф все еще стоял в углу, прислонившись к стене.

– Вас никогдане увидишь пьяным, мистер Эрф. – Конго Джек сел в глубинебара выпить чашку кофе.

– Япредпочитаю наблюдать.

– И хорошоделаете. Нет никакого смысла выбрасывать уйму денег, чтобы наследующий день встать с головной болью.

– Неподходящиеречи для владельца бара.

– Я говорю,что думаю.

– Послушайте,я давно собираюсь спросить вас… Если вы не имеете ничегопротив, скажите мне, откуда у вас это имя – Конго Джек?

Конго рассмеялся груднымсмехом.

– Сам не знаю…Когда я был мальчишкой и впервые вышел в море, меня называли Конго,потому что у меня были курчавые черные волосы, как у негра. Потом,когда я приехал в Америку и служил на американском пароходе, менякак-то спросили: «Как ты себя чувствуешь, Конго?» А яответил: «Джек». С тех пор так и прозвали меня –Конго Джек.

– Стало быть,прозвище… А я думал, что вы навсегда останетесь моряком.

– Нет, уморяка несладкая жизнь. Знаете, мистер Эрф, меня всю жизнь преследуютнесчастья. Самые ранние мои воспоминания – о том, как меняежедневно избивает какой-то человек, не мой отец. Потом я удрал иработал на парусниках в Бордо. Знаете Бордо?

– Кажется, я вдетстве бывал в Бордо…

– Наверно,бывали… Вы эти вещи понимаете, мистер Эрф. Впрочем, такойчеловек, как вы, – образованный, воспитанный и прочеетакое – не знает, что такое жизнь. Когда мне стукнулосемнадцать лет, я приехал в Нью-Йорк. Ничего хорошего… Я думалтолько об удовольствиях и веселой жизни. Потом я опять попал накорабль и побывал всюду, в самом аду. В Шанхае я научился говоритьпо-американски и принюхался к трактирному делу. Возвратился в Фрискои женился. Теперь я хочу быть американцем. И все-таки я несчастныйчеловек… До женитьбы я жил с моей девочкой целый год вместе, ижил замечательно, а когда мы поженились – все пошло прахом. Онаиздевалась надо мной, называла меня французиком, потому что я плохоговорил по-американски, гнала из дому… Ну, я и сказал ей,чтобы она убиралась к черту. Забавная штука – человеческаяжизнь.

J'ai fait trois fois le tour du monde

Dans mes voyages, —

пропел он низкимбаритоном.

Кто-то положил руку наплечо Джимми. Он повернулся.

– Элли, чтослучилось?

– Со мной тутодин сумасшедший. Вы должны мне помочь избавиться от него.

– Позвольтевам представить Конго Джека. Вы должны познакомиться с ним. Онхороший человек. А это – une très grande artiste,1Конго.

– Не угодно лианисовой, сударыня?

– Выпейте снами… Теперь, когда все ушли, тут очень уютно.

– Нет,благодарю, я пойду домой.

– В разгарвечера?

– Хорошо, яостанусь. Только вам тогда придется заняться моим сумасшедшимспутником. Слушайте, Херф, вы видели сегодня Стэна?

– Нет, невидел.

– Он непришел, а я ждала его.

– Я бы хотел,чтобы вы отучили его пить, Элли. Меня это начинает беспокоить.

– Я не нянька.

– Я знаю, новы ведь понимаете, что я хочу сказать.

– Ну а что жедумает наш друг о войне?

– Я не пойдувоевать… У рабочего нет родины. Я приму американскоегражданство… Я служил когда-то во флоте, но… –Он хлопнул себя по колену и рассмеялся. – Moi je suisanarchiste, vous comprenes, monsieur?1

– Но тогда выне можете быть американским гражданином.

Конго пожал плечами.

– Он мне оченьнравится, он интересный, – шепнула Эллен на ухо Джимми.

– А вы знаете,почему они воюют?… Чтобы рабочие не сделали революции…Война отвлечет их. Вот потому-то Вильгельм, и Вивиани,2и L'Empereur d'Autriche,3и Крупп,4и Ротшильд,5и Морган, все кричат: «Давайте войну!» И что же ониделают прежде всего? Они убивают Жореса, потому что он социалист.Правда, социалисты изменили Интернационалу, но все же…

– Но как жеони могут заставить людей воевать, если те не хотят?

– В Европелюди были рабами тысячи лет. Не то, что здесь… Я уже раз былна войне. Очень забавно! Я держал бар в Порт-Артуре, совсем ещемальчишкой. Это было очень забавно.

– Я бы хотелбыть военным корреспондентом.

– А я могла быбыть сестрой милосердия.

– Бытькорреспондентом – хорошая штука… Сидишь себе, пьяный влоск, где-нибудь в Америке в баре за тысячи миль от сражения.

Они рассмеялись.

– А мы развене за тысячи миль от сражения, Херф?

– Правильно!Давайте лучше потанцуем. Вы уж меня простите в случае чего – яочень плохо танцую.

– Я толкну васногой, если вы собьетесь.

Когда он обнял ее, егоруки были как из гипса. Высокие серые стены с грохотом рушилисьвнутри него. Он парил, как воздушный шар, над благоуханием ее волос.

– Следите завашими ногами и двигайтесь в такт музыке. Двигайтесь по прямой линии,в этом весь секрет.

Ее голос резал воздух,как тонкая, острая, гибкая стальная пила. Локти, лица, выпученныеглаза, жирные мужчины и тонкие женщины, тонкие женщины и жирныемужчины вертелись вокруг них. Он был крошащимся гипсом, что-тоболезненно грохотало в его груди, она была сложная стальная зубчатаямашина, ярко-белая, ярко-синяя, ярко-бронзовая в его руках. Когда ониостановились, он почувствовал, как ее грудь и бедро плотно прижалиськ нему. Он, как скаковая лошадь, вдруг наполнился кровью, дымящейсяпотом. Ветерок, подувший из открытой двери, вымел табачный дым испертый розовый воздух из ресторана.

– Херф, я хочувзглянуть на коттедж, где произошло убийство. Поведите меня туда,пожалуйста.

– Я виделдостаточно мест, где совершались преступления.

В вестибюле перед нимивырос Джордж Болдуин. Он был бледен как мел, его черный галстук сползнабок, ноздри его тонкого носа, испещренные маленькими краснымивенами, раздувались.

– Хелло,Джордж!

Его голос хрипелпрерывисто, как клаксон.

– Элайн, яискал вас. Я должен поговорить с вами… Может быть, вы думаете,что я шучу?… Я никогда не шучу.

– Херф,простите, пожалуйста, на одну минуту… Ну, что случилось,Джордж? Вернемтесь к столу… Джордж, я тоже не шутила…Херф, будьте добры, наймите мне такси.

Болдуин схватил ее закисть руки.

– Довольно выиграли мной, слышите? Когда-нибудь вас пристрелят. Вы думаете, чтомной можно играть, как любым сопливым щенком?… Вы не лучшелюбой панельной проститутки.

– Херф, япросила вас пойти за такси.

Джимми закусил губы ивышел.

– Элайн, чтовы намерены делать?

– Джордж, неприставайте ко мне.

Что-то никелевое блеснулов руке Болдуина. Гэс Мак-Нийл ринулся вперед и схватил его за кистьсвоей огромной красной рукой.

– Отдайте,Джордж… Ради Бога, возьмите себя в руки! – Он сунулревольвер в карман.

Болдуин, шатаясь, припалк стене. Большой палец его правой руки сочился кровью.

– Таксиподано, – сказал Херф, глядя на их напряженные, бледныелица.

– Ладно,отвезите дамочку домой… Ничего страшного не случилось, простонебольшой нервный припадок. Только не устраивайте паники! –Мак-Нийл орал таким голосом, словно он произносил речь, стоя на ящикеиз-под мыла.

Метрдотель и девица привешалке смущенно переглянулись.

– Ничего неслучилось… Джентльмен просто немножко нервничает…переработался, утомлен, понимаете? – Мак-Нийл понизилголос до ласкового мурлыканья. – Забудьте об этом.

Когда они садились втакси, Эллен внезапно сказала детским голосом:

– Я забыла…Мы ведь хотели посмотреть место убийства… Пусть он подождет. Ябы хотела немножко пройтись по свежему воздуху.

Пахло солончаком. Ночьбыла мраморная от облаков и луны. Лягушки в канавах звенели, точноколокольчики.

– Этодалеко? – спросила она.

– Нет, сразуза углом.

Их шаги поскрипывали напеске, потом застучали по асфальту. Фонарь осветил их, ониостановились, чтобы пропустить автомобиль; запах бензина захлестнулих, потом растаял в запахе солончака.

Серый дом с остроконечнойкрышей и маленьким крыльцом прямо на дорогу; кругом – сломанныйзабор, Сзади росла акация. Полисмен расхаживал перед домом взад ивперед, тихо насвистывая. Молочный краешек луны высунулся на минуткуиз-за облаков, превратил обломок стекла в зияющем окне в фольгу,выхватил из мрака маленькие круглые листья акации и вновь закатился вщель между облаками, как потерянная монета.

Никто не произнес нислова. Они пошли обратно к гостинице.

– Это правда,Херф, что вы не видели Стэна?

– Не видел. Ядаже не представляю себе, где он скрывается.

– Если выувидите его, скажите ему, чтобы он немедленно позвонил мне…Херф, как назывались те женщины, которые следовали за армией во времяфранцузской революции?

– Дайте-кавспомнить… Кажется, cantonnières.

– Да, что-то вэтом роде… Так вот, я хотела бы быть cantonnières.

Электрический поездсвистнул где-то вдалеке, прогрохотал вблизи и исчез в гудящемпространстве.

Истекая звуками танго,ресторан таял розово, как мороженое. Джимми полез вслед за Эллен втакси.

– Нет, я хочубыть одна, Херф.

– Позвольтемне отвезти вас домой… Мне не хочется оставлять вас одну.

– Будьтедругом, оставьте меня.

Они не подали друг другуруки. Машина метнула облако пыли и волну бензина ему в лицо. Он стоялна ступеньках; ему не хотелось возвращаться в шум и дым.

Нелли Мак-Нийл сиделаодна за столом. Напротив нее боком стоял стул, на котором только чтосидел ее муж; на спинке стула висела салфетка. Она пристальносмотрела прямо перед собой – танцоры проплывали перед ней, кактени. В конце зала она увидела Джорджа Болдуина, бледного иосунувшегося; он медленно, точно больной, пробирался к своему столу.Он постоял у стола, внимательно проверил счет, заплатил, опятьпостоял, растерянно поглядывая крутом. Он не мог не видеть ее. Лакейпринес на подносе сдачу и низко поклонился. Болдуин обвел мрачнымвзглядом лица танцующих, круто повернулся и вышел. Вспоминаяневыносимую сладость лилий, она почувствовала, что глаза еенаполняются слезами. Она достала из серебряной сумочки карне1и быстро пробежала его, ставя крестики серебряным карандашом. Потомподняла голову – усталая кожа ее лица была стянута отвращением– и кивнула лакею.

– Будьтедобры, скажите мистеру Мак-Нийлу, что миссис Мак-Нийл хочетпоговорить с ним. Он в баре.

– Сараево,Сараево… Телеграфные провода сходят с ума! – оралБеллок у стойки в лица и стаканы.

– Слушайте-ка, –конфиденциально говорил Джо О'Киф, ни к кому в частности необращаясь, – один парень, работающий на телеграфе,рассказывал мне, что недалеко от Сент-Джона, Ньюфаундленд, былобольшое морское сражение. Говорят, британцы потопили там сорокнемецких военных судов.

– Война сейчасже прекратится.

– Да ведь онаеще не объявлена.

– Откуда вызнаете? Кабели так забиты, что невозможно узнать ни одной новости.

– А вы слыхали– на Уолл-стрит еще четверо обанкротились?

– Чикагскийхлебный рынок взбесился…

– Надо закрытьвсе биржи, пока не уляжется буря.

– А вот когданемцы снимут штаны с Англии, они дадут Ирландии свободу.

– Биржа будетзавтра закрыта.

– У кого естькапитал и голова на плечах, тому теперь самое время заработать.

– Ну, Беллок,старина, я иду домой! – сказал Джимми. –Сегодня у меня день отдыха, и я хочу использовать его.

Беллок подмигнул и пьянопомахал рукой. Голоса дрожали в ушах Джимми резиновым гулом, близко,далеко, близко, далеко. «Умереть как собака, марш вперед!»– сказал он. Он истратил все деньги. У него оставался одинчетвертак. «Расстрелян на рассвете. Объявление войны. Началовоенных действий. И они оставили его наедине с его славой. Лейпциг,Пустыня, Ватерлоо – там построенные в боевом порядке парнистояли и стреляли…2Не могу взять такси, все равно, я хотел пройтись пешком. Ультиматум.Воинские поезда поют, несутся на бойню, засунув цветок за ухо. Ипозор тому, кто сидит дома, в то время как…»

Когда он шел по песчанойтропинке к шоссе, кто-то взял его под руку.

– Вы ничего небудете иметь против, если я пойду с вами? Я больше не хочу оставатьсяздесь.

– Конечно,идем, Тони, я собираюсь прогуляться.

Херф шел большими шагами,глядя прямо перед собой. Небо затянулось тучами и чуть заметносветилось молочным лунным светом. Справа и слева, за лиловато-серымиконусами случайных дуговых фонарей, мрак был испещрен редкимиогоньками. Впереди смутными уступами вставало зарево улиц, желтое икрасное.

– Вы не любитеменя, правда? – задыхаясь, спросил Тони Хентер, помолчавнесколько минут.

Херф замедлил шаги.

– Я вас малознаю, но мне кажется, что вы очень славный человек…

– Не лгите! Увас нет никаких оснований лгать… Я покончу жизнь самоубийствомсегодня же ночью.

– Не делайтеэтого… К чему?

– Вы не имеетеправа говорить, чтобы я не убивал себя! Вы ничего не знаете обо мне.Если бы я был женщиной, вы не были бы так равнодушны.

– Что же васмучает?

– Я схожу сума… Все так ужасно! Когда я впервые встретил вас у Рут, топодумал, что мы будем друзьями, Херф. Вы казались таким симпатичным,таким чутким… Я думал, что вы такой же, как я, но теперь выстали таким бесчувственным…

– Я думаю, этоиз-за газеты. Но меня скоро выставят оттуда, не беспокойтесь.

– Я устал отвечной нищеты. Я хочу удачи.

– Ну, вы ещемолоды… Вы, наверно, моложе меня.

Тони ничего не ответил.

Они шли по широкой улице,между двумя рядами почерневших домов. Трамвай, желтый и длинный, сосвистом и шипением промчался мимо них.

– Мы, должнобыть, в Флэтбуше?

– Херф, ядумал, что вы такой же, как я, но теперь я все время встречаю вас сженщинами.

– Что выхотите этим сказать?

– Я никогданикому не говорил об этом… Боже мой, если вы толькокому-нибудь скажете!.. В детстве, когда мне былоодиннадцать-двенадцать лет… Я ужасно рано созрел. –Он рыдал.

Проходя под фонарем,Джимми увидел блеск слез на его щеках.

– Я и вам быничего не рассказал, если бы не был пьян…

– Ну, вдетстве это бывает почти со всеми… Не стоит из-за этогоогорчаться.

– Но я итеперь такой, вот в чем ужас! Я не могу любить женщин. Я пробовал,пробовал… Вы понимаете, меня поймали. Мне было так стыдно, чтоя несколько недель не ходил в школу. Моя мать плакала. Мне такстыдно! Я так боюсь, что все узнают… Я борюсь, борюсь, скрываюсвои чувства…

– Но, можетбыть, все это фантазия? Это может пройти. Пойдите к психоаналитику…

– Я никому немогу рассказать. Сейчас я пьян и потому говорю об этом. Я искал вэнциклопедии… Этого нет даже в словаре! – Оностановился и, прислонясь к фонарному столбу, закрыл лицо руками. –Этого нет даже в словаре!

Джимми Херф погладил егопо спине.

– Неубивайтесь, ради Бога. Таких, как вы, очень много. Сцена кишит ими.

– Я ненавижуих… В таких я не влюбляюсь… Я ненавижу себя. Я уверен,что теперь вы тоже будете ненавидеть меня.

– Что заглупости. Какое мне дело!

– Теперь вызнаете, почему я решил покончить с собой… Это несправедливо,Херф, несправедливо!.. Мне не повезло в жизни. Мне пришлосьзарабатывать кусок хлеба, как только я окончил школу. Я служил лакеемв летних отелях. Моя мать жила в Леквуде, и я посылал ей все, чтозарабатывал. Я много работал, чтобы стать тем, что я есть. Но есликто-нибудь узнает – будет страшный скандал, все откроется и яокажусь на улице.

– Этот грехприписывают всем юношам, и никто особенно не возмущается.

– Когда мне недают какой-нибудь роли, я всегда думаю, что это из-за того. Яненавижу и презираю этих людей… Я не хочу быть «мальчиком»!Я хочу играть на сцене. Какой это ад, какой это ад!

– Но вы жесейчас репетируете что-то?

– Дурацкуюпьесу, которая никогда не выйдет за пределы нашего театра. Ну вот,если вы теперь услышите, что я это сделал, то вы не будете удивлены.

– Что именносделали?

– Покончил ссобой.

Они шли молча. Началнакрапывать дождик. В конце улицы, за низкими, зелено-чернымикоробками домов изредка мелькала розовато-серая молния. От асфальтаподнимался запах мокрой пыли, прибитой крупными каплями дождя.

– Тут должнабыть поблизости станция подземной дороги… Кажется, там, вдали,синий фонарь… Пойдемте-ка скорее, а то мы промокнем.

– К черту.Тони, мне наплевать, промокну я или нет.

Джимми снял шляпу и махалею. Дождевые капли холодили ему лоб, запах дождя, крыш, грязи иасфальта ослаблял едкий вкус виски и сигар во рту.

– Ужас! –вскричал он внезапно.

– Что?

– Все этиполовые истории. Я никогда до сего дня не представлял себе всегоужаса этих переживаний. Господи, вы, должно быть, безумно страдаете…Мы все страдаем. Просто вам безумно не повезло. Мартин обычноговорил: «Все было бы много лучше, если бы вдруг зазвониликолокола и каждый рассказал каждому, как он жил, что делал, каклюбил…» Когда пытаешься скрыть некоторые вещи, ониначинают гнить. Как все это ужасно! Как будто и без того жизньнедостаточно сложна и трудна.

– Я пойду настанцию.

– Вам придетсяцелый час ждать поезда.

– Что жеделать… Я устал и не хочу больше мокнуть.

– Ну,спокойной ночи.

– Спокойнойночи, Херф.

Раздался долгий раскатгрома. Дождь пошел сильней. Джимми нахлобучил шляпу и поднялворотник. Ему хотелось бежать, и выть, и ругаться, надрывая легкие.Молния сверкала в стылых, мертвых окнах. Дождь барабанил по мостовой,по окнам магазинов, по бурым каменным ступеням. Его колени былимокры, дождевые капли щекотали спину, холодные струйки стекали изрукавов по рукам, все его тело зудело и чесалось. Он шел по Бруклину.Полчища кроватей в спальнях-каморках, спящих людей, переплетенных искрюченных, как корни растений в цветочном горшке. Полчища ног,скрипящих по ступеням меблированных домов, рук, нащупывающих дверныеручки. Полчища пульсирующих висков и одиноких тел, распростертыхнеподвижно на кроватях.

J'ai fait trois fois le tour du monde…

Vive le sang, vive le sang!1

«Moi monsieur, jesuis anarchiste…» И трижды приплывал прелестный нашкорабль, и трижды приплывал… К черту! И погрузился на дноморское… Мы в мясорубке…

J'ai fait trois fois le tour du monde…

Dans mes voy… ages.

Объявление войны…рокот барабанов… едоки мяса маршируют в красных мундирах застремительной палочкой тамбурмажора в мохнатой шапке, похожей намуфту, серебряные палочки выбивают стремительную дробь, дробь, дробь…перед лицом мировой революции… Начало военных действий –бесконечным шествием по залитым дождем, пустым улицам. Экстренныйвыпуск, экстренный выпуск, экстренный выпуск! Санта-Клаус убил своюдочь, которую пытался изнасиловать. И сам застрелился из ружья…упер ружье в подбородок и нажал курок большим пальцем ноги. Звездысмотрят вниз на Фредериктаун. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!Vive le sang, vive le sang!»

– Черт побери,я весь промок! – громко сказал Джимми Херф.

Куда он ни глядел, передним в пелене дождя простиралась пустынная улица между двумя рядамимертвых окон, кое-где унизанных лиловыми бляхами дуговых фонарей. Онбезнадежно пошел дальше.

VI. Пять законных оснований

Пара поспешно садится. СТОЯТЬВ ВАГОНЕТКАХ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ. Цепь скрежещет, цепляется за зубцы;вагонетка толчками всползает наверх, покидая жужжащие огни, покидаязапах толпы и солонины и земляных орехов, карабкаясь и скрежеща ввысокой ночи сентябрьских метеоров.

Море, болотные испарения,огни парохода, покидающего док. За широкой полосой лилового индигомерцает маяк. Вниз. Море всхлипывает, огни взлетают. Ее волосы у егогуб, его рука на ее ребрах, их бедра трутся.

Вихрь падения захлестнул ихвопль, они с грохотом взлетают вверх мимо кружевных стропил. Вниз.Вверх. Пузырчатые огни в сандвиче из мрака и моря. Вниз. СОХРАНЯЙТЕВАШИ МЕСТА ДЛЯ СЛЕДУЮЩЕЙ ПОЕЗДКИ.

– Войдите,Джо, я посмотрю – может быть, старуха даст вам что-нибудьпоесть.

– Оченьлюбезно с вашей стороны… э… я не… э-э…одет… все-таки дама…

– Ей всеравно. Она же мне мать. Садитесь, я ее сейчас позову.

Харленд сел в темнойкухне в кресло возле двери и положил руки на колени. Он смотрел наних. Они были красные, грязные, шершавые и дрожали. От дешевоговиски, которое он пил всю последнюю неделю, его язык стал похожим натерку, во всем теле чувствовались оцепенение и тупая боль. Он смотрелна свои руки.

Джо О'Киф вернулся вкухню.

– Она внизу.Говорит, что на плите есть суп… Вот вам пока. Это васподкрепит… Эх, Джо, вот бы вам туда, где я был вчера! Я был вресторане за городом – возил хозяину известие о том, что наднях закрывается биржа… Ну и насмотрелся я там! Вы ничегоподобного в жизни не видали. Один парень – кажется, онизвестный адвокат – стоял в прихожей и орал, как помешанный.Какой у него был вид! А потом он вытащил револьвер или что-то в этомроде, а мой хозяин спокойненько подходит – знаете, как онходит, прихрамывая и опираясь на палочку, – отнимает утого револьвер и прячет его к себе в карман, прежде чем кто-нибудьуспел рот раскрыть… Этот самый адвокат, Болдуин, –его приятель, понимаете? Ничего подобного я в жизни не видал! АБолдуин, представьте себе, весь скрючился…

– Я вамговорю, паренек, – сказал Джо Харленд, – всемрано или поздно придет конец…

– А как ониедят! Отчего вы, кстати, не едите?

– У меня нетаппетита.

– Ничего,ничего, поешьте… А скажите-ка, Джо, что это за история свойной?

– Кажется, наэтот раз дело серьезное… Я знал, что война неминуема, еще вовремя Агадирского инцидента.1

– Черт побери,мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь снял штаны с Англии за то, что онане хочет дать автономию Ирландии.

– Нам придетсяпомогать Англии… Но все-таки я не представляю себе, чтобы этозатянулось надолго. Те люди, что держат в руках международныефинансы, не допустят затяжной войны. В конце концов, кошелечек-то вруках у банкира.

– Мы не станемпомогать Англии после всего, что она проделала с Ирландией и во времяамериканской революции, и во время гражданской войны…

– Джо, вынапичкались историческими книгами из публичной библиотеки… Вылучше читайте биржевые отчеты и не позволяйте дурачить себя газетнойболтовней о забастовках, восстаниях и социализме… Я бы хотел,чтобы вам было хорошо, Джо… Ну ладно, я пойду.

– Куда вы?Подождите минутку, мы разопьем бутылочку.

Они услышали, как кто-тотяжело споткнулся и затопал по коридору.

– Кто там?

– Это ты, Джо?

Огромный парень сльняными волосами, широкими плечами, четырехугольным красным лицом итолстой короткой шеей, пошатываясь, ввалился в комнату.

– Кто это,по-вашему?… Это мой брат Майк.

Майк стоял, покачиваясь,упирая подбородок в грудь. Его плечи уходили под низкий потолоккухни.

– Видали кита?Майк, сколько раз тебе говорил, чтобы ты не приходил домой, когда тыпьян!.. Этот верзила способен разнести весь дом в щепы.

– Что? Уж идомой приходить нельзя? С тех пор, как ты стал моим опекуном, Джо, тыпридираешься ко мне еще больше, чем покойный отец. Слава Богу, что яскоро уезжаю из этого проклятого города. Тут с ума спятить можно!Если бы я мог попасть на какую-нибудь посудину, уходящую в морераньше «Золотых Ворот», клянусь Богом, меня бы уже тут небыло.

– Да я вовсене гоню тебя. Но я не хочу, чтобы у меня в доме вечно был кавардак.

– Я делаю, чтохочу, понял?

– Уходи, Майк!Ты вернешься, когда протрезвишься.

– Хочупосмотреть, как ты меня отсюда выкинешь. Харленд поднялся.

– Ну, япойду, – сказал он. – Надо поглядеть –может быть, достану работу.

Майк со сжатыми кулакамилез на Джо. Тот выдвинул челюсть и схватил стул.

– Я тебе череппрошибу!

– ПресвятаяБогородица, неужели старой женщине нет покою в собственном доме? –Маленькая седоволосая старуха, визжа, бросилась между ними.

У нее были блестящиечерные глаза, широко расставленные на сморщенном, как печеное яблоко,лице. Она махала заскорузлыми кулаками.

– Замолчитевы! Вы только и умеете ругаться и драться, безбожники проклятые!..Майк, иди наверх, ложись в кровать и протрезвись.

– Это самое ия ему говорю, – сказал Джо.

Она повернулась кХарленду и скрипучим голосом крикнула:

– И вы тожеубирайтесь! Не желаю, чтобы ко мне в дом шлялись пьяные бродяги.Убирайтесь вон отсюда! Мне плевать, кто вас привел.

Харленд посмотрел на Джосо слабой, горькой улыбкой, пожал плечами и вышел.

– Поденщица, –пробормотал он, бредя по пыльной улице мимо темнолицых кирпичныхдомов.

Ноги у него окостенели иныли. Знойное полуденное солнце било в спину, как кулаком. В ушах –голоса прислуг, поденщиц, кухарок, стенографисток, секретарш: «Да,мистер Харленд; благодарю вас, мистер Харленд; о сэр, благодарювас; сэр, благодарю от всей души, мистер Харленд…»

Щекоча веки краснымииглами, солнце будит ее; она вновь погружается в лиловые войлочныекоридоры сна, вновь просыпается, переворачивается, зевая, на другойбок, подгибает колени к подбородку, чтобы потуже натянуть вокруг себясладкодремотный кокон. Тележка дребезжит на улице, солнце ложитсяжаркими полосами ей на спину. Она отчаянно зевает, опятьповорачивается и лежит, уже совсем проснувшись, подложив руки подголову, глядя в потолок. Откуда-то издалека сквозь улицы и стеныдомов к ней проникает вопль пароходной сирены – так хилаяводоросль пробивается сквозь прибрежный песок. Эллен садится накровати, трясет головой, чтобы согнать севшую ей на лицо муху. Мухаулетает и растворяется в солнечных лучах, но где-то внутри нееостается глухое, безотчетное гудение, какой-то остаток горьких ночныхмыслей. Но она счастлива, она проснулась, и еще рано. Она встает ибродит в ночной сорочке по комнате.

Паркетный пол нагрелся отсолнца и жжет подошвы ног. Воробьи чирикают на подоконнике. Изверхнего окна доносится стук швейной машины. Когда она выходит изванны, ее тело становится упругим и гладким; вытираясь полотенцем,она считает часы предстоящего долгого дня. Прогулка по шумным пестрымгородским улицам, к той пристани на Ист-ривер, где громоздятсябольшие брусья красного дерева, потом утренний завтрак в одиночествеу «Лафайета», хрустящие булочки и сливочное масло,покупки у Лорда и Тэйлора1прежде, чем магазин будет полон и продавщицы устанут; второй завтракс… И тут мука, терзавшая ее всю ночь, взбухает и прорывается.

– Стэн, Стэн,ради Бога! – говорит она громко.

Она сидит перед зеркаломи тупо смотрит в черноту своих расширенных зрачков.

Она поспешно одевается ивыходит, идет вниз по Пятой авеню и потом по Восьмой улице ни на когоне глядя. Солнце уже стало жарким и закипает аспидно на тротуарах, настеклах витрин, на мраморно-пыльных эмалированных вывесках. Лицапроходящих мужчин и женщин смяты и серы, как подушки, на которыхслишком долго спали. Когда она переходит Лафайет-стрит, ревущуюгрузовиками и фургонами, во рту у нее – вкус пыли; пыль хруститна зубах. Она проходит мимо разносчиков с тележками; продавцывытирают мраморные доски киосков с прохладительными напитками,шарманка заполняет всю улицу яркими, крикливыми завитушками«Дунайских волн», от ларька с пряностями веет острым иедким. На Томпкинс-сквер дети, визжа, копошатся на влажном асфальте.У ее ног вьется рой мальчишек в грязных рваных рубашонках, сослюнявыми ртами; они толкаются, дерутся, царапаются, от них пахнетзаплесневелым хлебом. Вдруг Эллен чувствует, что у нее слабеютколени. Она поворачивается и идет обратно той же дорогой.

Солнце – такоетяжелое, как его рука на ее спине, оно ласкает ее голые руки, как егопальцы ласкали ее; оно – его дыхание на ее щеке.

– Все пятьзаконных оснований, – сказала Эллен в крахмальную грудьхудощавого человека с выпуклыми, похожими на устрицы глазами.

– Стало быть,развод – дело решенное? – спросил он торжественно.

– Да, разводрешен обоюдно.

– Мне, какстарому другу обеих сторон, чрезвычайно прискорбно слышать это.

– Поверьте,Дик, я очень люблю Джоджо. Я ему многим обязана… Он –чудесный человек во многих отношениях, но мы должны развестись.

– Естькто-нибудь третий?

Она посмотрела на негоблестящими глазами и полуутвердительно кивнула.

– Но ведьразвод – очень серьезный шаг, моя дорогая юная леди.

– Не такойсерьезный, как все остальное.

Они увидели ГарриГолдвейзера. Он шел к ним через большой, с ореховыми панелями зал.Она повысила голос:

– Говорят, чтобитва на Марне решит исход войны.

Гарри Голдвейзер сжал ееруку двумя пухлыми ладонями и склонился над ней.

– Как эточудесно, Элайн, что вы приходите к старым холостякам, проводящим летов городе, и не даете им надоесть друг другу до смерти! Хелло, Сноу!Как дела, старик?

– Почему выеще в городе?

– Разные дела…И, кроме того, я ненавижу летние курорты… На Лонг-Бич1еще ничего. А в Бар-Харбор я не поеду и за миллион.

Мистер Сноу фыркнул.

– Как будто быя слышал, что вы приобрели себе около какого-то курорта кусочекземли, Голдвейзер.

– Я купил себедачу, вот и все. Прямо удивительно! Человек не может купить себедачу, чтобы об этом завтра же не знал каждый газетчик с Таймс-сквер.2Идемте обедать, сейчас сюда придет моя сестра.

Рыхлая женщина в усеянномблестками платье вошла, как только они уселись за стол в просторном,увешанном оленьими рогами обеденном зале; у нее был высокий бюсти желтоватый цвет лица.

– О, миссОглторп, я так рада видеть вас, – прощебетала она тихимголоском попугая. – Я часто видела вас на сцене. Вы душка…Я умоляла Гарри познакомить меня с вами.

– Это моясестра Рэчел, – сказал Голдвейзер, обращаясь к Эллен и невставая. – Она ведет мое хозяйство.

– Сноу, яхочу, чтобы вы помогли мне уговорить мисс Оглторп участвовать в«Zinnia Girls». Честное слово, эта роль прямо для неенаписана.

– Но она такаямаленькая…

– Конечно, этоне главная роль, но с точки зрения вашей репутации как актрисыкапризной и изысканной она – гвоздь пьесы.

– Хотите ещерыбы, мисс Оглторп? – пискнула мисс Голдвейзер.

Мистер Сноу фыркнул.

– Теперь нетбольше великих актеров. Бутс,3Джефферсон,4Мэнсфилд5– все умерли. В наше время самое важное – реклама. Актерыи актрисы рекламируются на рынке, как патентованные лекарства. Ведьтак, Элайн?… Реклама, реклама!

– Нет,рекламой не создать успеха. Если бы вы могли посредством рекламыдобиться всего, то любой режиссер в Нью-Йорке был бы ужемиллионером, – вмешался Голдвейзер. – Нет, тутдело в какой-то таинственной, оккультной силе, которая заставляетуличную толпу идти именно в этот, а не в какой-нибудь другой театр исоздает этому театру успех. Понимаете? Ни реклама, ни хвалебныестатьи не помогут. Быть может, это гений, быть может, это удача, ноесли вы сумеете дать публике именно то, чего она хочет, в нужныймомент и в нужном месте, то вы создадите гвоздь сезона. И именно этоЭлайн дала нам в последнем спектакле… У нее был контакт созрительным залом. Вы можете взять лучшую пьесу в мире, раздать роливеличайшим актерам – и пьеса провалится с треском… Я незнаю, в чем тут дело, да и никто этого не знает… Вечером выложитесь спать с головой, набитой трухой, а наутро просыпаетесь сблестящей идеей, которой обеспечен оглушительный успех. Режиссер также мало в этом повинен, как метеоролог в хорошей погоде. Так ведь?

– Но вкусынью-йоркского зрителя ужасно извратились со времен покойногоУоллока.1

– Ах нет, явидела несколько прелестных пьес, – чирикнула миссГолдвейзер.

Весь долгий день любовьвилась в завитках волос… в темных завитках… вспыхивалав темной стали… билась… высоко… о Господи…высоко… ярко… Она вонзала вилку в извилистое, белоесердце салата. Она произносила слова, в то время как совсем другиеслова рассыпались внутри нее, точно разорванная нитка бус. Онасидела, разглядывая картину: две женщины и двое мужчин обедали застолом в комнате с высокими панелями под дрожащим хрустальнымканделябром. Она подняла голову и увидела маленькие, грустные, птичьиглаза мисс Голдвейзер, устремленные на ее лицо.

– О да, летомНью-Йорк гораздо приятнее, чем зимой. Летом меньше шума, суеты…

– О да, высовершенно правы, мисс Голдвейзер. – Эллен вдруг обвеластол улыбкой.

Весь долгий день любовьвилась в завитках над высоким лбом, вспыхивала в темной стали глаз…

В такси толстые колениГолдвейзера прижимались к ее коленям, в его глазах трепетала тонкаяпаутина, его глаза ткали сладкую, душную сеть вокруг ее шеи и лица.Мисс Голдвейзер сидела, расползаясь рядом с ней. Дик Сноу сосалнезажженную сигару, катая ее языком. Эллен старалась точно вспомнить,как выглядит Стэн, вспомнить его гибкое тело канатного плясуна. Онане могла вспомнить все его лицо полностью, она видела глаза, губы,ухо.

Таймс-сквер была полнаразноцветных огней, световых зигзагов, извилин. Они поднялись налифте в отель «Астор». Эллен шла вслед за мисс Голдвейзермежду столиками сада на крыше. Мужчины во фраках и женщины в легкихмуслиновых платьях оглядывались и провожали ее взглядами, которыеприлипали к ней, как клейкие усики виноградных побегов. Оркестр играл«В моем гареме». Они сели за столик.

– Будемтанцевать? – спросил Голдвейзер.

Она улыбнулась ему в лицокривой, надломленной улыбкой и позволила обнять себя за талию. Егобольшое, поросшее торжественными, одинокими волосами ухо было науровне ее глаз.

– Элайн, –дышал он ей в ухо, – честное слово, я думал, что яблагоразумный человек. – Он перевел дух. – Ноэто не так. Вы волнуете меня, дорогая девочка, и я с ужасом признаюсьв этом. Почему вы не можете полюбить меня хоть немножко? Я бы хотел…чтобы мы обвенчались, как только вы официально получите развод…Неужели же вы не можете быть хоть немножко поласковее со мной? Я бымог сделать для вас очень много… В Нью-Йорке я мог бы быть вамочень полезен…

Музыка замолкла. Онистояли в стороне под пальмой.

– Элайн,поедем в мою контору, подпишите контракт… Я хотел пригласитьФеррари… Мы вернемся через пятнадцать минут.

– Я должнаподумать… Я никогда ничего не делаю, не продумав ночь.

– Вы сводитеменя с ума!

Внезапно она вспомнилавсе лицо Стэна. Он стоял перед ней в мягкой рубашке, с кривоповязанным бантом, со встрепанными волосами, пьяный.

– Элли, я такрад видеть вас…

– Познакомьтесьс мистером Эмери, мистер Голдвейзер.

– Я только чтовернулся из замечательно интересного путешествия. Жалко, что вас небыло с нами… Мы ездили в Монреаль, Квебек1и вернулись через Ниагару. И с того момента, как только мы покинулимилый, старый Нью-Йорк, мы ни одной минуты не были трезвы, пока насне арестовали на Бостонском шоссе за то, что мы ехали с недозволеннойскоростью. Так ведь, Перлайн?

Эллен пристально гляделана покачивавшуюся рядом со Стэном девушку в маленькой соломеннойшляпке с цветами, надвинутой на водянистые голубые глаза.

– Элли,познакомьтесь с Перлайн… Красивое имя, правда? Я чуть нелопнул, когда она сказала мне, что произошло… Ах да, вы ничегоне знаете!.. Мы так далеко забрались на Ниагаре, что, когдаспохватились, оказалось, что мы женаты… У нас есть дажебрачное свидетельство с анютиными глазками.

Эллен не могла смотретьна него. Оркестр, гул голосов, стук тарелок вздымались спиральновокруг нее все громче и громче.

– Спокойнойночи, Стэн. – Ее голос царапал ей язык; произнося слова,она отчетливо слышала их.

– Элли,пожалуйста, побудьте с нами…

– Нет…Спасибо…

Она снова началатанцевать с Гарри Голдвейзером. Сад закружился сначала очень быстро,потом медленнее. Колыхание шума вызывало тошноту.

– Простите,Гарри, я на минутку, – сказала она, – я вернуськ столу.

В дамской комнате онаосторожно опустилась на плюшевый диван. Достала из сумочки круглоезеркальце и поглядела в него. Из черных отверстий ее зрачков темнотаизливалась до тех пор, пока все кругом не стало черным.

Джимми Херф устал: онгулял весь день. Он сел на скамейку неподалеку от Аквариума и сталсмотреть на воду. Свежий сентябрьский ветер подернул сталью мелкуюзыбь гавани и аспидно-голубое, пятнистое небо. Большой белый пароходс желтой трубой проходил мимо статуи Свободы. Дым тащившего егобуксира был вырезан резкими зубцами, точно из бумаги. Несмотря наскученные постройки верфей, конец Манхэттэна казался ему носом баржи,медленно и ровно плывшей по водам гавани. С криком кружились чайки.Он внезапно вскочил. «Черт, надо что-нибудь начать делать!»

Он стоял в течениесекунды, напрягая мускулы, балансируя на пятках. У оборванца,разглядывавшего иллюстрации в воскресной газете, было знакомое лицо.

– Хелло, –сказал он нерешительно.

– Я знаю, ктовы такой, – сказал оборванец не подавая ему руки. –Вы – сын Лили Херф… Я думал, что вы не заговорите сомной… И действительно, зачем вам со мной разговаривать?

– Ну да,конечно, вы кузен Джо Харленд!.. Я ужасно рад вас видеть… Ячасто думал о вас.

– Что думали?

– Не знаю…Знаете, это смешно… Родственники всегда кажутся совсем другимилюдьми, чем ты сам. – Херф опять сел на скамью. –Хотите папиросу?… Плохую, правда…

– Мне всеравно… Чем вы занимаетесь, Джимми? Вы не сердитесь, что я вастак называю? – Джимми Херф зажег спичку; она потухла, онзажег другую и поднес ее Харленду. – Я неделю не курил…Спасибо.

Джимми посмотрел насидевшего рядом с ним человека. Глубокая впадина его серой щеки ирезкая складка, тянувшаяся от угла рта, образовали острый угол.

– Должно быть,думаете, какой я подонок? – сказал Харленд, брызгаяслюной. – Вы жалеете, что сели рядом со мной? Вам жалко,что ваша мать воспитала вас джентльменом, а не ханжой, как всепрочие?

– Я работаюрепортером в «Таймc»… Мерзкое занятие, меня тошнитот него, – сказал Джимми, с трудом выдавливая из себяслова.

– Не говоритетак, Джимми, вы еще слишком молоды… С такими взглядами нажизнь вы недалеко уйдете.

– Предположите,что я и не хочу пойти далеко.

– БедняжкаЛили так гордилась вами. Она хотела, чтобы вы были великим человеком…Вы были предметом ее честолюбия… Вы не должны забывать вашумать, Джимми. Она была мне единственным другом во всем этом проклятомсемействе.

Джимми рассмеялся:

– А разве яговорю, что я не честолюбив?

– Ради Бога,ради вашей покойной матери, будьте осмотрительны. Вы только начинаетежить… Вся наша жизнь зависит от ближайших двух-трех лет.Взгляните на меня.

– Да,неважную, можно сказать, жизнь устроил себе Чародей Уолл-стрит…Нет, дело в том, что я не хочу больше подчиняться всему тому, чемунужно подчиняться в этом проклятом городе. Мне надоелоподхалимствовать перед кучкой тупиц, которых я не уважаю… А вычто делаете, кузен Джо?

– Неспрашивайте…

– Смотрите…Вы видите тот пароход с красными трубами? Это французский крейсер.Смотрите – с кормового орудия снимают брезент… Я хочупойти на войну… Одна беда – я плохой вояка.

Харленд кусал губы.Помолчав, он вдруг заговорил хриплым, надтреснутым голосом.

– Джимми, яхочу вас кое о чем попросить… ради Лили… Э-э… увас есть… э-э… какая-нибудь мелочь? Обстоятельства…так сложились, что я не ел как следует уже два-три дня… Я,знаете ли, немножко ослаб…

– Конечно! Якак раз хотел предложить вам выпить со мной чашечку кофе или чаю…На Вашингтон-стрит есть замечательный восточный ресторан.

– Пойдемте, –сказал Харленд, с трудом поднимаясь. – А вам не стыднопоказаться с таким чучелом?

Харленд уронил газету.Джимми наклонился, чтобы поднять ее. Из бесформенных коричневых пятенклише всплыло лицо; что-то задергалось внутри Джимми, как нервбольного зуба. Нет, это не она, она так не выглядит, да…Талантливая молодая актриса, имевшая оглушительный успех в «ZinniaGirls».

– Спасибо, небеспокойтесь, я ее тут нашел, – сказал Харленд.

Джимми уронил газету. Онаупала лицом вниз.

– Какие у нихотвратительные фотографии, правда?

– А я люблю ихразглядывать… Я люблю быть в курсе всего, что делается вНью-Йорке… Нищим, знаете ли, тоже не возбраняется смотреть накоролей.

– Да нет, ятолько хотел сказать, что они отвратительно снимают.

VII. Американские горы

Свинцовый сумрак тяжелоложится на худые плечи пожилого человека, идущего по направлению кБродвею. На углу у киоска что-то щелкает в его глазах. Сломаннаякукла среди раскрашенных говорящих кукол, он бредет дальше, уронивголову в кипение и гуд, в жерло унизанного бусами букв зарева.

– Я помню, когдатут были луга, – ворчит он, обращаясь к маленькомумальчику.

«Ассоциация ЛуисЭкспрессе» – красные буквы плаката пляшут джигу в глазахСтэна. Традиционные юбилейные танцы. Молодые люди и девушки входят.«Парами звери вошли – кенгуру слонов вели». Гром извон оркестра вырывается из дверей зала. На улице дождь. «Ещерека. Еще мне осталась одна река». Он отворачивает воротникпиджака, собирает губы в трезвую улыбку, платит два доллара и входитв большой, гулкий зал, увешанный красными, белыми и синими тряпками.Вдруг – такое головокружение, что на минуту прислоняется кстене. «Еще мне осталась река…» Пол, на которомтанцуют бесчисленные парочки, колышется, как палуба корабля. «Устойки вернее».

– Гэс Мак-Нийлздесь, – шепчут кругом. – Добрый старый Гэс.

Тяжелые руки хлопают пошироким спинам, черные на красных лицах орут рты. Стаканы поднимаютсяи звенят, сверкая, поднимаются и звенят, танцуя. Рыхлый краснолицыйчеловек с глубоко сидящими глазами и курчавыми волосами проходит позале, хромая, опираясь на палку.

– Каковпарень, а?

– Да, Гэс –это человек.

– Хозяйскаяголова!

– Молодчинастарик Мак-Нийл!.. Наконец-то заглянул к нам.

– Здравствуйте,мистер Мак-Нийл.

В зале стихает. ГэсМак-Нийл машет палкой.

– Спасибо,ребята… Ну-ну, веселитесь… Бэрк, старина, налейте всемза мой счет.

– И патерМолвени с ним… Молодец патер Молвени!

– Прямо корольэтот Мак-Нийл!

Он такой веселый, славный малый,

Кто посмеет это отрицать?…

Широкие, почтительносогнутые спины провожают медленно шагающую среди танцоров группу.«Павиан большой, озарен луной, расчесывал длинные волосы».

– Хотитетанцевать?

Девушка поворачивается кнему белой спиной и уходит.

Я холостяк и живу одиноко,

Я ткацким живу ремеслом…

Стэн видит себя; он поетво все горло перед своим отражением в зеркале. Одна бровь у неговздернута кверху до самых волос, другая опустилась на ресницы.

– Нет, я нераспутник, я женатый человек… Бейте всякого, кто скажет, что яне женат и не гражданин города Нью-Йорка, графство Нью-Йорк, штатНью-Йорк… – Он стоит на стуле и говорит речь,ударяя кулаком правой руки по ладони левой. – Ри-имляне,сограждане, друзья, одолжите мне пять долларов!.. Я Цезаря пришелпохоронить, а не хвалить… Согласно конституции городаНью-Йорка, графство Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, надлежащим образомзасвидетельствованной и подписанной генеральным прокурором, согласноакта от тринадцатого июля тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года…К черту римского папу!

– Бросьтрепаться!

– Ребята,выкиньте этого молодца за дверь… Он не из наших!

– Черт егознает, как он сюда попал… Он мертвецки пьян.

Стэн, закрыв глаза,прыгает в гущу кулаков. Его хватили в глаз, в челюсть, и, точно пуля,он вылетает на моросящую дождем, прохладную, тихую улицу «Ха-ха-ха!»

Ибо я холостяк и живу одиноко,

И еще мне осталась одна река,

Еще река до Иордана,

Еще мне осталась одна река…

Когда он опомнился, влицо ему дул холодный ветер, и он сидел на скамье парома. Зубы егостучали, он трясся.

«У меня белаягорячка. Кто я? Где я? Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк… СтэнвудЭмери, двадцати двух лет, род занятий – студент… ПерлайнАндерсон, двадцати одного года, род занятий – актриса…Ну ее к черту! У меня было сорок девять долларов и восемьдесятцентов. Где я был, черт возьми? И никто меня не колотил. И никакойбелой горячки у меня нет. Я чувствую себя прекрасно, только немножкохрупко. Мне ничего не нужно, кроме небольшой выпивки, а вам? Фу ты,черт, я думал – тут кто-то есть. Лучше помолчать».

Сорок девять долларов висели на стене,

Сорок девять долларов висели на стене.

За оловянной водой –высокие стены, над березовой рощей загородных домов мерцало розовоеутро, точно призыв рога в шоколадно-буром тумане. Когда паром подошелближе, дома сомкнулись в гранитную гору, изрезанную узкими, каклезвие ножа, каньонами. Паром прошел вплотную мимо бочкообразногопарохода, стоявшего на якоре и накрененного в сторону Стэна таксильно, что он мог видеть всю палубу. Рядом с пароходом стоял буксир.С палубы, загроможденной, точно дынями, повернутыми кверху лицами,тянуло затхлым. Три дикие чайки с жалобными стонами кружились надней. Одна из чаек взвилась спиралью, белые крылья поймали луч солнца,чайка неподвижно повисла в бело-золотом сиянии. Край солнца поднялсянад лиловой грядой облаков за Нью-Йорком. Миллионы окон загорелисьпламенем. Глухой шум и рокот доносились из города.

И парами звери вошли —

Кенгуру слонов вели,

Еще мне осталась одна река,

Еще река до Иордана.

В белесом рассветефольговые чайки кружились над разбитыми ящиками, над гнилыми кочанамикапусты, над апельсинными корками, выглядывавшими из-за расщепленныхсвай, зеленые волны пенились под круглым носом, паром тормозилтечение, глотал взволнованную воду, громыхал, скользил, медленновошел в гнездо. Зажужжали лебедки, загрохотали цепи, распахнулисьворота. Стэн вместе с толпой вошел в деревянный, пропахший навозомтуннель и вышел к солнечному стеклу и скамьям Бэттери. Он сел наскамью и обхватил колени руками, чтобы они не тряслись. Его головазвенела и бренчала, как механическое пианино.

Великая дева на белом коне…

Перстни на пальцах, на ногах бубенцы,

И несет она гибель во все концы…

«Были Вавилон иНиневия, они были построены из кирпича. Афины – златомраморныеколонны. Рим – широкие гранитные арки. В Константинополеминареты горят вокруг Золотого Рога, как огромные канделябры…О, мне осталась одна река… Сталь, стекло, черепица, цемент –из них будут строиться небоскребы. Скученные на узком острове,миллионнооконные здания будут, сверкая, вздыматься – пирамиданад пирамидой – подобно белым грядам облаков на грозовом небе…»

Шел дождь сорок дней и сорок ночей,

Опрокинулась в небе лейка,

Лишь один человек пережил потоп —

Длинноногий Джек с Перешейка.

«Господи, я быхотел быть небоскребом!»

Замок крутился,выталкивая ключ. Стэн искусно выждал момент и поймал замок. Онпроскочил стремглав в открытую дверь, пробежал длинную переднюю и,зовя Перлайн, помчался в спальню. Пахло как-то странно, пахло запахомПерлайн. «К черту!» Он схватил стул – стул хотелубежать, он взлетел над головой Стэна и грохнулся в окно, стеклозадрожало и зазвенело. Он выглянул на улицу. Улица встала на дыбы.Выдвижная лестница и пожарная машина карабкались по ней, кувыркаясь,волоча за собой пронзительный вой сирены. Пожар, пожар, воды, воды!Убытков на тысячу долларов, убытков на сто тысяч долларов, убытков намиллион долларов. Небоскребы вздымаются пламенем, в пламени, впламени. Он отскочил в комнату. Стол перекувырнулся. Горка с фарфоромвскочила на стол. Дубовые стулья взобрались на горку, потянулись кгазовому рожку. «Воды, воды! Не люблю я этого запаха – вгороде Нью-Йорке, графство Нью-Йорк, штат Нью-Йорк». Он лежитна спине на полу вертящейся кухни и смеется, и смеется. «Одинчеловек пережил потоп – он едет верхом на великой деве на беломконе. Вверх, в пламя, вверх, вверх!»

– Керосин, –прошептал потнорожий бидон в углу кухни.

«Воды, воды!»

Он стоял, шатаясь, наскрипучих, перевернутых стульях, на перевернутом столе. Керосин лизалего белым холодным языком. Он качнулся, вцепился в газовый рожок,газовый рожок поддался; он лежит на спине в луже, зажигает спички –влажные, не загораются. Спичка вспыхнула, зажглась; он осторожноприкрыл огонек ладонями.

– Да, но моймуж ужасно честолюбив, – говорила Перлайн синей шерстянойженщине в бакалейной лавке. – Он любит хорошо пожить итому подобное, но я в жизни не встречала более честолюбивогочеловека. Он хочет уговорить своего отца, чтобы тот послал нас заграницу, – он будет изучать архитектуру. Он намерен статьархитектором.

– Ах, для васэто будет сплошным удовольствием. Такая поездка… Еще чтоприкажете, мисс?

– Нет,кажется, я ничего не забыла… Если бы это был кто-нибудьдругой, я бы волновалась. Я его уже два дня не видела. Наверно,поехал к отцу.

– А вы толькочто обвенчались?

– Я бы вам нерассказывала, если бы что-нибудь было не в порядке. Нет, он ведетсебя честно, хорошо… Ну, прощайте, миссис Робинзон.

Она взяла свертки подмышку и, размахивая бисерной сумочкой, вышла на улицу. Солнце ещепригревало, хотя в ветерке уже чувствовалось дыхание осени. Онаподала монету слепцу, крутившему на шарманке вальс из «Веселойвдовы». Надо будет все-таки слегка побранить его, когда онвернется домой, а то он будет часто пропадать. Она свернула вДвухсотую улицу. Люди смотрели из окон, собиралась толпа. Где-тогорело. Она вдохнула запах гари. У нее побежали мурашки по спине; оналюбила пожары. Она заторопилась. «Ого, как раз перед нашимдомом!» Дым, плотный, как джутовый мешок, валил из окна пятогоэтажа. Она вдруг начала дрожать. Мальчишка-негр, прислуживавший улифта, бежал к ней навстречу. У него было зеленое лицо.

– В нашейквартире! – взвизгнула она. – Только неделютому назад привезли мебель… Пустите меня!

Она уронила свертки,бутылка со сливками разбилась о плиты тротуара. Перед ней выросполисмен, она бросилась на него и начала колотить его по широкойсиней груди. Она не могла удержать свой визг.

– Все впорядке, дамочка, все в порядке, – бурчал он низким басом.

Она билась головой об егогрудь и чувствовала, как в груди гудит его голос.

– Его снесливниз, он только угорел, только угорел.

– Стэнвуд, моймуж! – завизжала она.

Все кругом почернело. Онаухватилась за две блестящие пуговицы на мундире полисмена и упала вобморок.

VIII. Еще река до Иордана

Человек кричит, стоя на ящикеиз-под мыла на углу Второй авеню и Хаустона1напротив кафе «Космополитен»:

– Друзья…рабы заработной платы, каким когда-то был и я… Эти люди сидяту вас на шее… они вырывают у вас пищу изо рта. Где все текрасивые девушки, которых я раньше видел на бульваре? Поищите их взагородных кабаках… Ребята, они выжимают нас, как губку…рабочие, нет, не рабочие, а рабы – так будет вернее… ониотнимают у нас нашу работу, наши идеи, наших женщин… Онистроят отели, клубы миллионеров, театры, стоящие много миллионов,военные корабли, а что они оставляют нам?… Они оставляют намнедоедание, рахит и грязные улицы, залитые помоями… Вы бледны,друзья? Вам не хватает крови?… Почему у вас нет крови вжилах?… В России бедняки… немногим беднее, чем мы…верят в вампиров, высасывающих по ночам кровь из людей… Вотэто и есть капитализм… вампир, высасывающий вашу кровь…днем… и… ночью…

Падает снег. Хлопья егозолотятся, падая мимо уличных фонарей. Сквозь зеркальные стекла кафе«Космополитен», полное голубых, зеленых и опаловыхрасселин дыма, кажется мутным аквариумом; белые лица плавают вокругстолов, похожие на странных рыб. Зонтики пузырятся гроздьями надзаснеженной улицей. Оратор поднимает воротник и быстро идет поХаустону, неся грязный ящик из-под мыла на отлете, чтобы не замаратьбрюки.

Лица, шляпы, руки, газетыплясали в потном, ревущем вагоне подземной дороги, как зерна вжаровне.

– Джордж, –сказал Сэндборн Джорджу Болдуину, который висел на ремне возленего, – видите новый дом Фитцджералда?

– Я скороувижу кладбище, если не выберусь отсюда сию же минуту.

– Вам,плутократам, иногда бывает полезно посмотреть, как путешествуетпростая публика… Может быть, вы приглядитесь и уговорите вашихприятелей из Таммани-холла2прекратить болтовню и хоть сколько-нибудь облегчить нам, рабамзаработной платы, существование… Черт побери, я бы мог имкое-что посоветовать… У меня есть план бесконечных движущихсяплатформ под Пятой авеню.

– Это выпридумали лежа в больнице, Фил?

– Я много чегопридумал, лежа в больнице.

– Сойдем здесьи пойдем пешком. Я больше не могу… Я не привык.

– Хорошо…Я позвоню Эльзи, что опоздал к обеду… Нынче не часто с вамиможно встретиться, Джордж… Совсем как в былые дни.

Клубок мужчин и женщин,рук, ног, сдвинутых на потные затылки шляп вынес их на платформу. Онипошли по Лексингтон-авеню, недвижной в винном закатном зареве.

– В самомделе, Фил, как это вас угораздило попасть под колеса?

– Честноеслово, не знаю, Джордж… Последнее, что я помню, – яповернул голову, чтобы посмотреть на какую-то чертовски красивуюженщину, проезжавшую в такси, а потом я сразу очнулся в больнице ипил воду со льдом из чайника.

– Стыдно, Фил,в ваши годы!..

– Знаю, знаю…Только не я один грешен.

– Да,удивительно, как такие вещи врываются в жизнь… Позвольте, ачто вы обо мне слышали?

– Ничего,Джордж, не волнуйтесь – ничего особенного… Я видел ее в«Zinnia Girls»… Она имеет успех. Премьерша у нихгораздо слабее.

– Послушайте,Фил, если вы услышите какие-нибудь сплетни про мисс Оглторп, радиБога, пресекайте их. Это чертовски глупо! Стоит вам пойти выпитьчашку чая с женщиной, как уже всякий и каждый считает себя вправетрепать языком по всему городу. Я не хочу скандала, хотя мне вообщенаплевать.

– Придержитеконей, Джордж.

– Я внастоящий момент нахожусь в очень щекотливом положении – этимвсе сказано. А затем мы с Сесили наконец как-то договорились, создаликакой-то модус… Я не хочу опять нарушать его.

Они молча пошли дальше.

Сэндборн шел, держа шляпув руке. Он был почти совсем сед, но брови у него были еще черные игустые. Через каждые несколько шагов он менял походку, точно ему былобольно ступать. Он откашлялся.

– Джордж, выспрашивали меня, не придумал ли я чего-нибудь, лежа в больнице…Помните, много лет тому назад старик Спекер говорил о стекловидной исуперэмалированной черепице. Так вот, в больнице я работал над егоформулой… У одного из моих приятелей на заводе есть печь надве тысячи градусов каления; он обжигает в ней глиняную посуду.По-моему, это дело можно поставить по-коммерчески… Можнопроизвести революцию в промышленности. В соединении с цементом такаячерепица невероятно увеличила бы податливость материалов, имеющихся враспоряжении архитекторов. Мы могли бы изготовлять черепицу любогоцвета, размера и отделки… Вообразите себе этот город, когдавсе эти дома, вместо серо-грязного цвета, засверкают яркими красками.Представьте себе красные карнизы на небоскребах. Цветная черепицапроизведет переворот во всей городской жизни! Вместо того чтобыподражать готическому и романскому стилю, мы могли бы создать новыерисунки, новые краски, новые формы. Если бы город был хоть чуточкукрасочным, кончилась бы вся эта жестокая, бессодержательная,скованная жизнь… Было бы больше любви и меньше разводов…

Болдуин расхохотался:

– Вот ещевыдумал!.. Мы еще как-нибудь поговорим об этом, Фил. Приходите к намобедать, когда Сесили будет дома, – расскажите нам всеподробно… А почему Паркхерст вам не поможет?

– Я не хочупосвящать его в это дело. Он будет тянуть переговоры добесконечности, а когда формула будет у него в руках, он меня оставитс носом. Я не доверю ему и пяти центов.

– Почему он невозьмет вас в компаньоны, Фил?

– Он крутитмной как хочет. Он знает, что на мне лежит вся работа в его проклятойконторе. Но он знает и то, что я почти ни с кем не умею ладить.Ловкая штучка!

– Все-таки, ядумаю, вы могли бы предложить ему ваш проект.

– Он крутитмной как хочет и знает это… Я делаю всю работу, а он загребаетденьги… Я думаю, что, в сущности, так и должно быть. Если бы уменя были деньги, я все равно бы их истратил. Я – непутевыйчеловек.

– Нопослушайте, Фил, вы же немногим старше меня… У вас еще всякарьера впереди.

– Да-да,десять часов в день за чертежным столом… Знаете, мне бы оченьхотелось, чтобы вы заинтересовались моим проектом.

Болдуин остановился науглу и похлопал ладонью по своему портфелю.

– Вы знаете,Фил, что я рад оказать вам любую помощь… Но как раз в данныймомент мои финансовые дела ужасно запутаны. Я впутался в кое-какиедовольно рискованные предприятия, и Бог знает, как я из нихвыкручусь… Вот почему я сейчас не хочу ни развода, нискандала, ничего вообще… Я не буду браться ни за какие новыедела по крайней мере в течение года. Из-за войны в Европе все нашидела стали ужасно неустойчивы. Бог знает, что может случиться.

– Ну ладно.Спокойной ночи, Джордж.

Сэндборн резко повернулсяна каблуках и пошел обратно по авеню. Он устал. Ноги у него болели.Уже почти стемнело. По дороге к станции грязные кирпичные и каменныестены монотонно тянулись мимо него, как дни его жизни.

Железные тиски сдавливаютвиски под кожей; кажется, что голова вот-вот лопнет, как яйцо. Онаначинает ходить большими шагами по комнате, духота колет ее иглами,цветные пятна картин, ковры, кресла окутывают ее душным, жаркимодеялом. Задний двор за окном исполосован синими, фиолетовыми итопазовыми лентами дождливых сумерек. Она открывает окно. Не поспетьза сумерками, как говорил Стэн. Телефон протянул к ней трепещущие,бисерные щупальца звона. Она с силой захлопывает окно. «Черт быих побрал, не могут оставить человека в покое!»

– А, Гарри, яне знала, что вы вернулись… Не знаю, смогу ли я… Да,думаю, что смогу. Приходите после спектакля… Что вы говорите!Вы мне потом все расскажете… – Не успела онаповесить трубку, как телефон опять зазвенел. – Хелло…Нет, не могу… Да, может быть, смогу… Когда выприехали? – Она засмеялась звонким телефонным смехом. –Говард, я ужасно занята… Честное слово… Вы были наспектакле?… Ужасно интересно, как вы съездили… Вы мнерасскажете… Прощайте, Говард.

«Надо пойтипогулять – лучше станет».

Она сидит за туалетнымстоликом и распускает волосы. «Сколько возни с ними. Надо будетвовсе остричься… Быстро отрастут… Тень белой смерти…Нельзя так поздно вставать, круги под глазами… И у дверейНевидимая Гибель… Если бы я могла плакать. Есть люди, которыемогут выплакать себе глаза, по-настоящему ослепнуть от слез…Все равно, развод надо довести до конца… Черт, уже шестьчасов!» Она снова начинает ходить взад и вперед по комнате. «Яродилась ужасно далеко, невероятно далеко…»

Звонит телефон.

– Хелло…Да, это мисс Оглторп… А, Рут! Мы с вами целую вечность невиделись… со времен миссис Сондер-ленд… С радостьюповидаю вас. Приходите, мы перекусим по дороге в театр… Третийэтаж.

Она дает отбой и вынимаетиз шкафа дождевик. Запах меха, нафталина и платьев щекочет ей ноздри.Она снова распахивает окно и глубоко вдыхает холодный, влажный,гниловатый осенний воздух. С реки доносится пыхтенье большогопарохода. «Ужасно далеко от этой бессмысленной жизни, от этойидиотской, тупой толчеи. Мужчина может обручиться с морем вместоженщины; а женщина?»

Телефон снова сыплетбисерный звон. Одновременно звонят на парадной.

– Хелло…Нет, к сожалению, не узнаю… Кто говорит?… ЛарриХопкинс? А я думала, что вы в Токио… Вас еще не отправили?…Конечно, мы должны повидаться… Дорогой мой, это просто ужасно,но я эти две недели нарасхват. Сегодня вечером прямо сумасшедший дом.Позвоните завтра в двенадцать, может быть, я как-нибудь устроюсь…Обязательно встретимся, друг мой…

Рут Прин и КассандраВилкинс входят, отряхивая зонтики.

– Ну, будьтездоровы, Ларри… Как это мило с вашей стороны…Раздевайтесь. Касси, хотите с нами обедать?

– Ячувствовала, что должна повидать вас. Вы имели такой успех, такойудивительный успех, – проговорила Касси надорваннымголосом. – Ах, милочка, я была в таком ужасе, когда узналапро мистева Эмеви. Я плакава, плакава… Пвавда, Вут?

– Какая у васпрелестная комната! – одновременно с ней восклицает Рут.

В ушах Эллен –болезненный звон.

– Мы всекогда-нибудь умрем, – вырывается у нее неожиданно грубо.

Рут постукивает ногой вкалоше по полу; она перехватывает взгляд Касси – та мямлитчто-то и замолкает.

– Не пойти линам? Уже поздно, – говорит Рут.

– Проститеменя на минутку, Рут.

Эллен бежит в ванную изахлопывает дверь. Она сидит на краю ванны и колотит себя сжатымикулаками по коленям. «Эти женщины сведут меня с ума!»Потом напряжение ослабевает, она чувствует, как что-то вытекает изнее, точно вода из умывальника. Она спокойно подкрашивает губы.

Возвратившись в комнату,она говорит своим обычным голосом:

– Ну,пойдемте… Получили роль, Рут?

– Мнепредставлялась возможность поехать в Детройт с одной труппой. Яотказалась… Я не уеду из Нью-Йорка, что бы ни случилось.

– А я не знаю,что бы дала – лишь бы уехать из Нью-Йорка… Честноеслово, если бы мне предложили петь в кино в самой глухой провинции, ябы сразу же согласилась.

Эллен берет зонтик, и триженщины спускаются гуськом по лестнице и выходят на улицу.

– Такси! –зовет Эллен.

Проезжающий автомобильскрежещет и останавливается. Красное ястребиное лицо шофера вплываетв свет уличного фонаря.

– НаЧетырнадцатую улицу, – говорит Эллен, пока Рут и Кассивлезают в автомобиль.

Зеленоватые огни и кускимрака мелькают мимо унизанных бусинками света окон.

Она стояла под руку сГарри Голдвейзером, глядя поверх перил сада на крыше. ГарриГолдвейзер был в смокинге. Под ними, мерцая огнями, испещренныйтуманными пятнами, лежал, как упавшее небо, парк. Сзади на нихшквалами налетали звуки танго, шум голосов, шарканье танцующих ног.

– Бернар,Рашель,1Дузе,2Сиддонс… Понимаете, Элайн, нет выше искусства, чем театр.Никакое искусство не может так передать человеческие переживания…Если бы я только мог сделать то, что мне хочется, мы были бывеличайшим в мире народом, а вы – величайшей актрисой… Ябыл бы великим режиссером, гениальным творцом – понимаете? Нопублике не нужно искусство, наш народ не позволяет о себе заботиться.Ему нужна мелодрама с сыщиками или мерзкий французский фарс сдрыганьем ножками, смазливыми хористками и музыкой… Ну что ж,обязанность режиссера – давать публике то, что она требует.

– По-моему, вэтом городе живут легионы людей, жаждущих непостижимых вещей…Посмотрите на него.

– Ночью, когданичего не разобрать, он хорош. Но в нем нет художественности, неткрасивых зданий, нет духа старины – вот в чем ужас.

Минуту они стояли молча.Оркестр заиграл вальс из «Лилового домино».

Вдруг Эллен повернулась кГолдвейзеру и проговорила необычно резко:

– Вы можетепонять женщину, которой порой хочется быть проституткой, простойдевкой?

– Моя дорогаяюная леди, как странно слышать такие слова от прелестной молодойженщины!

– Вы, наверно,шокированы?

Она не слыхала егоответа. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Он вонзила острыеногти в ладони рук; она задерживала дыхание до тех пор, пока несосчитала до двадцати. Потом сказала дрожащим голосом маленькойдевочки:

– Гарри,пойдем, потанцуем немножко.

Небо над картоннымидомами – свинцовый свод. Если бы шел снег, было бы не такмрачно. Эллен нанимает такси на углу Седьмой авеню, падает на сиденьеи трет онемевшими в перчатке пальцами правой руки ладонь левой.

– На Пятьдесятседьмую улицу, пожалуйста.

Из-под болезненной маскиусталости она сквозь трясущееся окно провожает глазами фруктовыелавки, вывески, строящиеся дома, тележки, девушек, посыльных,полисменов. «Если у меня будет ребенок, ребенок Стэна, онвырастет, чтобы трястись по Седьмой авеню под свинцовым бесснежнымнебом и провожать глазами фруктовые лавки, вывески, строящиеся дома,тележки, девушек, посыльных, полисменов…» Она сдвигаетколени, выпрямляется на краю сиденья, стискивает руками живот.«Господи, со мной сыграли гнусную шутку, у меня отняли Стэна,сожгли его, мне ничего не оставили – только то, что шевелитсяво мне и убьет меня!» Она всхлипывает в онемевшие ладони.«Господи, хоть бы снег пошел!»

Она стоит на сероймостовой и роется в кошельке. Порыв ветра, крутящий в сточной канавеклочки бумаги, набивает ее рот пылью. Лицо у лифтера круглое, изчерного дерева с инкрустацией из слоновой кости.

– МиссисСтоунтон Уэллс.

– Да, мадам,восьмой этаж.

Лифт жужжит, поднимаясь.Она стоит, глядя на себя в узкое зеркало. Внезапно что-то неудержимовеселое прохватывает ее. Он смахивает пыль с лица скомканным носовымплатком, отвечает улыбкой на улыбку лифтера, открывающего рот, какклавиатуру рояля, и бодро стучит в дверь. Дверь открывает плоенаягорничная.1В квартире пахнет чаем, мехом и цветами, женские голоса щебечут подзвон чайных чашек, точно куры на птичьем дворе. Взгляды порхаютвокруг ее лица, когда она входит в комнату.

Скатерть была залитавином и томатным соусом. В ресторане было дымно; на стенах виселиголубые и зеленые акварели с видами Неаполитанского залива. Элленоткинулась на спинку стула. Она сидела за столом в компании молодыхлюдей и следила, как дым ее папиросы обвивается спиралью вокругпузатой бутылки кьянти, стоявшей перед ней. На ее тарелке одинокотаял кусочек трехцветного мороженого.

– Но ведь естьже у человека хоть какие-нибудь права… Нет, промышленнаяцивилизация заставит нас, в конце концов, добиваться переменыправительства и всего социального строя…

– Какиедлинные слова он употребляет, – шепнула Эллен Херфу,сидевшему рядом с ней.

– И все-такион совершенно прав, – проворчал тот в ответ.

– Результатомявилось сосредоточение в руках немногих лиц такой власти, какой мы незнаем на протяжении всей мировой истории, начиная отрабовладельческих времен Египта и Месопотамии…

– Слушайте,слушайте!

– Я говорюсовершенно серьезно… Единственный путь борьбы – этообъединение рабочих, пролетариата, производителей, потребителей –называйте их как хотите – путем организации союзов. Эти союзыдолжны окрепнуть настолько, чтобы в один прекрасный день захватитьвласть.

– Вы не правы,Мартин, именно «ужасные капиталисты», как вы ихназываете, создали эту цветущую страну.

– Хорошастрана!.. Я бы не поселил здесь и собаки.

– Я несогласен. Я восхищаюсь этой страной. Другой родины у меня нет…И, по-моему, все эти угнетенные массы сами хотят, чтобы их угнетали.Они ни на что другое не годны… если бы это было не так, всеони были бы преуспевающими дельцами… Люди, способные хоть начто-нибудь, всегда выдвигаются.

– Но я недумаю, чтобы преуспевающий делец был высшим идеалом человеческихстремлений.

– Во всякомслучае, он больше приближается к идеалу, чем какой-нибудь сумасшедшийагитатор-анархист. Все они либо доктринеры, либо сумасшедшие.

– Слушайте,Мид, вы ругаете то, чего вы не понимаете, о чем вы не имеете нималейшего представления… Я не могу этого допустить… Выдолжны постичь суть вещей, прежде чем ругать их сплеча.

– Вся этасоциалистическая чепуха оскорбительна для интеллигентного человека.

Элли потянула Херфа зарукав.

– Джимми, яхочу домой. Вы меня проводите?

– Мартин,рассчитайтесь, пожалуйста, за нас. Нам надо идти… Элли, выстрашно бледны.

– Здесьнемножко жарко… Уф, легче стало!.. Терпеть не могу споров. Яникогда не знаю, что мне говорить.

– Эти люди извечера в вечер жуют одну и ту же жвачку.

Восьмая авеню былаокутана густым, не дававшим дышать туманом. Сквозь туман тускломерцали фонари, лица всплывали и таяли, как рыбы в мутном аквариуме.

– Вычувствуете себя лучше, Элли?

– Гораздолучше.

– Я ужаснорад.

– Знаете, выздесь единственный человек, который называет меня Элли. Мне этонравится… Все стараются дать мне почувствовать, что явзрослая, с тех пор как я на сцене.

– Стэн такженазывал вас Элли.

– Может быть,поэтому я так люблю это имя, – сказала она тихим протяжнымголосом (так кричат ночью, стоя на берегу моря).

Джимми чувствовал, какчто-то сжимает ему горло.

– О Господи,как все гнусно! – сказал он. – Если бы я могвсе свалить на капитализм, как Мартин.

– Как приятногулять… Я люблю туман.

Они шли молча. Колесагромыхали сквозь удушающий туман. Их сопровождал далекий вой сирен ипароходные свистки.

– У вас покрайней мере карьера… Вы любите вашу работу, вы имеетеогромный успех, – сказал Херф на углу Четырнадцатой улицыи взял ее под руку, чтобы помочь перейти на ту сторону.

– Не говоритетак… Ведь вы сами в это не верите. Я не такой самовлюбленныйребенок, как вы думаете.

– Но ведь этоже так!

– Это было такдо моей встречи со Стэном, до того, как я полюбила его…Понимаете, я была глупой, обожающей сцену девочкой и окунулась всовершенно непонятный мне мир прежде, чем узнала, что такое жизнь. Ввосемнадцать лет я вышла замуж, в двадцать два развелась –славный рекорд… Но Стэн был так изумителен…

– Я знаю.

– Ничего неговоря, он заставлял меня чувствовать, что есть иные вещи…вещи необычайные…

– И все-таки яненавижу его за его безумие… Все впустую…

– Я не могуговорить об этом.

– Не будем.

– Джимми, вы –единственный человек, с которым я могу говорить.

– Не доверяйтемне слишком. Я когда-нибудь тоже могу наброситься на вас…

Они рассмеялись.

– Господи, какя рад, что не мертв! А вы, Элли?

– Не знаю…Ну, вот мы и пришли. Не поднимайтесь ко мне… Я сейчас же лягу.Я чувствую себя отвратительно…

Джимми стоял, держа шляпув руках, и глядел на нее. Она рылась в сумочке, искала ключ.

– Джимми…Все равно, я вам скажу…

Она подошла к нему ибыстро заговорила, отвернув голову и тыча в него ключом, в котороммерцали отсветы уличного фонаря. Густой туман был вокруг них, какшатер.

– У меня скоробудет ребенок… ребенок Стэна. Я откажусь от всей этой пустойжизни и буду воспитывать его. Все равно… Будь что будет.

– О, это самоечестное и прекрасное, что может сделать женщина… Элли, вы –чудесная! Если бы я только мог сказать вам, как я…

– Нет, нет. –Ее голос оборвался, глаза наполнились слезами. – Ядурочка, вот и все. – Ее лицо сморщилось, как у маленькогоребенка, и она побежала вверх по лестнице. Слезы струились по еелицу.

– Элли, яхотел вам сказать…

Дверь захлопнулась.

Джимми Херф стоял внизукак вкопанный. В висках у него стучало. Ему хотелось взломать дверь.Он упал на колени и поцеловал ступеньку, на которой она только чтостояла. Туман обволакивал его, пестрел вокруг него красным конфетти.Потом трубное чувство восторга отхлынуло, и он начал падать в черныйтрюм. Он стоял как вкопанный. Полисмен, проходя, испытующе посмотрелна него – стройная синяя колонна, помахивающая дубинкой. Вдругон сжал кулаки и пошел.

– Господи, каквсе гнусно, – сказал он вслух и вытер рукавом пальто пыльс губ.

Она берет его за руку,чтобы выйти из автомобиля, так как паром готов к отплытию –«спасибо, Ларри!» – и идет вслед за его высокой,подтанцовывающей фигурой на нос парома. Слабый ветерок с рекивыдувает пыль и запах бензина из ее ноздрей. Среди жемчужной ночиквадратные остовы домов на том берегу мерцают, как догорающийфейерверк. Волны слабо бьются о борта парома. Горбун пилит на скрипке«Марионеллу».

– Ничто так непомогает, как успех, – говорит Ларри низким гудящимголосом.

– Ах, если бывы знали, как мне все на свете безразлично, вы не стали бы терзатьменя пустыми словами… Брак, успех, любовь – слова,слова…

– Но для меняони – все. Я думаю, вам понравится в Лиме, Элайн… Яждал, пока вы будете свободны. И вот я здесь.

– Все мы –не те, что были… А я совсем окаменела.

Речной ветер пропитансолью. По виадуку над Сто двадцать пятой улицей трамваи ползут, какжуки. Паром входит в гнездо, и они слышат гул колес по асфальту.

– Поедемобратно в автомобиле, Элайн, чудесная.

– Правда,Ларри, забавно после такого дня опять окунуться в гущу города?

На грязной белой дверидве кнопки с надписями «Дневной звонок» и «Ночнойзвонок». Она нажимает одну из них дрожащим пальцем. Низкий,полный человек с крысиным лицом и лоснящимися, черными, зачесаннымина затылок волосами открывает дверь. Короткие, как у куклы, ручкицвета шампиньона болтаются вдоль его бедер. Он опускает плечи впоклоне.

– Вы и есть тадама?… Войдите.

– ДокторАбрамс?

– Да…Мой друг мне звонил по телефону относительно вас… Садитесь,пожалуйста.

В комнате пахнет арникой.Ее сердце отчаянно колотится о ребра.

– Выпонимаете… – Ей противна дрожь ее голоса; онавот-вот потеряет сознание. – Вы понимаете, доктор Абрамс,это необходимо. Я развожусь с мужем и должна жить на собственныесредства.

– Такаямолодая… Несчастное замужество… Как жалко! –Доктор мягко мурлычет, как бы про себя; он испускает свистящий вздохи неожиданно вглядывается в ее глаза черными, жесткими, какбуравчики, глазами. – Не бойтесь, милая леди, этопустяковая операция… Вы в данный момент готовы?

– Да. Это,наверное, продлится недолго? Я к пяти часам приглашена на чай.

– Да вы совсеммолодец! Через час вы обо всем забудете… Какая жалость…Очень грустно, что подобные вещи являются необходимостью…Дорогая леди, у вас еще будут и дети, и домашний очаг, и любящий муж…Не откажите пройти в операционную и приготовиться… Я работаюбез ассистента.

Яркий пучок света падаетс середины потолка на острый, как бритва, никель, на эмаль, наослепительный футляр с острыми инструментами. Она снимает шляпу иопускается, содрогаясь от подступающей тошноты, на невысокийэмалированный стул. Потом, как одеревенелая, подымается и развязываеттесемки на юбке.

Уличный грохотразбивается, как прибой, о раковину вибрирующей агонии. Она смотрит взеркало: кожаная шляпа, пудра, подрумяненные щеки, подведенные губки– маска на ее лице. Все пуговки на перчатках застегнуты. Онаподнимает руку.

– Такси!

Мимо нее с грохотомпроносится пожарная машина, автонасос с потнолицыми людьми,натягивающими резиновые куртки, гремящая выдвижная лестница. Все ееощущения тают в тающем диком вопле сирены. Раскрашенный деревянныйиндеец поднимает руку на углу.

– Такси!

– Да, мадам.

– К «Ритцу».

Часть третья

I. Веселый городок

На всех флагштоках Пятойавеню – флаги. Яростный ветер истории рвет и мечет огромныеполотнища на скрипучих, золотоверхих флагштоках Пятой авеню. Звездына флагах медленно перекатываются из стороны в сторону по аспидномунебу, красные и белые полосы корчатся, всползая к облакам.

В шквале духовых оркестров,конского топота, рокочущего грохота орудий – тени, подобныетеням когтей, цепляются за тугие флаги, флаги – голодные языки,лижущие, вьющиеся, трепещущие.

«Долог путь доТипперери… Вперед! Вперед!»

Гавань набита полосатыми, какзебры, полосатыми, как скунсы, пароходами, канал Нэрроуз забитзолотом, золотые соверены громоздятся до потолка в Казначействе.Доллары хнычут по радио, провода всех кабелей выстукивают доллары.

«Долог путь туда ведет…Вперед! Вперед!»

В вагоне подземки глазавылезают из орбит, когда люди говорят про АПОКАЛИПСИС, тиф, холеру,шрапнель, восстание, смерть в огне, смерть в воде, смерть от голода,смерть в навозе.

«О, долог путь домадмазелек за морями!

Янки идут, янки идут!»

На Пятой авеню гремяторкестры – День Займа Свободы,1День Красного Креста. Госпитальные суда вползают в гавань и тихоньковыгружаются ночью в старых доках Джерси. На Пятой авеню флагисемнадцати держав сияют, вьются в яростном, голодном ветре.

«И ясень, и дуб, иплакучие ивы,

И в зелени яркой Господниенивы».

Огромные полотнища рвутся имечутся на скрипучих золотоверхих флагштоках Пятой авеню.

Капитан Джеймс Меривейллежал, закрыв глаза, пока мягкие пальцы нежно гладили его подбородок.Мыльная пена щекотала ему ноздри. Он вдыхал запах вежеталя, слышалгудение электрического вентилятора, стрекотание ножниц.

– Прикажетемассаж лица, сэр, на предмет удаления угрей? – прожурчалпарикмахер ему в ухо.

Парикмахер был лыс, унего был круглый синий подбородок.

– Хорошо, –сказал Меривейл, – делайте, что хотите. С моментаобъявления войны я в первый раз бреюсь как следует.

– Вы оттуда,капитан?

– Да…Боролся за идеалы демократии.

Парикмахер задушил егослова горячим полотенцем.

– Прикажетеспрыснуть сиреневой водой, капитан?

– Нет,пожалуйста, никаких эссенций! Спрысните простым одеколоном иличем-нибудь антисептическим.

У белокурой маникюршибыли слегка подведены ресницы; она смотрела на него зазывающе,раскрыв розовый бутон рта.

– Вы,вероятно, только что прибыли, капитан? Как вы загорели! –Он положил руку на маленький белый столик. – Давно вы неделали маникюр, капитан.

– Откуда вызнаете?

– Посмотрите,как отросла кожица.

– Мы былислишком заняты, чтобы заниматься маникюром. Я только с восьми часовутра свободный человек.

– О, должнобыть, это было ужасно!

– Да, войнабыла нешуточная.

– Представляюсебе… А теперь вас совсем освободили?

– Да, но яостаюсь в запасе.

Кончив, она игривоударила его по руке. Он поднялся, сунул чаевые в мягкую ладоньпарикмахера и в жесткую ладонь негритенка, подавшего ему фуражку, имедленно спустился по белым мраморным ступеням. На площадке виселозеркало. Капитан Джеймс Меривейл остановился взглянуть на капитанаДжеймса Меривейла. Он был высоким молодым человеком с прямыми чертамилица и легкой полнотой под подбородком; на нем был элегантный мундирс портупеей и петличками, украшенный немалым количеством орденскихленточек и нашивок. Серебро зеркала вспыхнуло на его ботфортах. Онкашлянул и оглядел себя с ног до головы. Молодой человек в штатскомподошел к нему сзади.

– Хелло,Джеймс, уже почистились?

– Конечно…Не правда ли, глупо, что нам запрещают носить кобуру? Портит весьвид…

– Можете взятьвсе кобуры и повесить их главнокомандующему на шею! Мне наплевать…Я – штатский.

– Не забудьте,что вы офицер запаса.

– Можете взятьваш запас и утопить его в море. Пойдем выпьем!

– Мне надоповидать родных.

Они вышли на Сорок вторуюулицу.

– Ну, Джеймс,я пойду напьюсь на радостях. Подумайте только – наконец-тосвобода!

– Прощайте,Джерри. Не делайте глупостей.

Меривейл пошел по Сороквторой улице. Флаги еще не были убраны; они свисали из окон, ленивоколыхались на флагштоках в сентябрьском ветре. Он заглядывал вмагазины, проходя: цветы, дамские чулки, конфеты, рубашки, галстуки,платья, цветные материи за сверкающими зеркальными стеклами, потоклиц, мужских, выскобленных бритвой лиц, женских лиц с накрашеннымигубами и напудренными носами. Кровь бросилась ему в голову. Ончувствовал возбуждение. Он нервничал, садясь в подземку.

– Смотри,сколько у этого нашивок. Все ордена… – услышал он,как перешептывались две девицы.

Он вышел на Семьдесятвторой и, выпятив грудь, зашагал по знакомой бурой улице к реке.

– Здравствуйте,капитан Меривейл, – сказал лифтер.

– Ты свободен,Джеймс? – крикнула мать, падая в его объятия.

Он кивнул и поцеловал ее.В черном платье она выглядела бледной и увядшей. Мэзи, тоже в черном,высокая, румяная, появилась позади матери.

– Прямоудивительно, как вы обе хорошо выглядите!

– Конечно, мыздоровы… насколько это возможно. Мы перенесли ужасное горе…Теперь ты глава семьи, Джеймс.

– Бедныйпапа!.. Так умереть…

– При тебеэтой болезни не было… Тысячи людей умерли от нее в одномтолько Нью-Йорке.

Он обнял одной рукойМэзи, другой – мать. Все молчали.

– Да, –сказал Меривейл, проходя в гостиную, – война быланешуточная.

Мать и сестра шли за нимпо пятам. Он опустился в кожаное кресло и вытянул лакированные ноги.

– Вы себепредставить не можете, как это замечательно – вернуться домой.

Миссис Меривейлпридвинула к нему свой стул.

– Теперь,милый, расскажи нам обо всем.

На темной площадке переддверью он прижимает ее к себе.

– Не надо, ненадо, не будь грубым!

Его руки, точно узловатыеверевки, обвивают ее спину; ее колени трясутся. Его губы скользят кее рту по скуле, вдоль носа. Она не может дышать, его губы закупорилией губы.

– Я больше немогу!

Он отстраняется.Спотыкаясь, задыхаясь, она прислоняется к стене, поддерживаемая егосильными руками.

– Не надоогорчаться, – шепчет он нежно.

– Мне надоидти, уже поздно… В шесть надо вставать.

– А как тыдумаешь, когда я встаю?

– Мама можетпоймать меня.

– Пошли ее кчерту.

– Когда-нибудья еще не то сделаю, если она не перестанет грызть меня. –Она берет его колючие щеки ладонями и целует его в губы.

Она оторвалась от него ибежит на четвертый этаж по грязной лестнице. Дверь еще заперта. Онаснимает бальные туфельки и бесшумно проходит через кухню; у нееболят ноги. Из соседней комнаты доносится двойное храпение ее дяди итети. «Кто-то любит меня, я не знаю кто…» Мотивпроник в ее тело – он в трепете ее ног, в горячей спине, в томместе, где лежала его рука во время танцев. «Анна, ты должназабыть, иначе ты не заснешь. Анна, ты должна забыть». Тарелкина столе громко дребезжат – она задела стол.

– Это ты,Анна? – слышится сонный, сварливый голос матери.

– Я пью воду,мама.

Старуха, стиснув зубы, состоном вздыхает, кровать скрипит, когда она поворачивается. Все восне.

«Кто-то любит меня,я не знаю кто…» Она снимает бальное платье, надеваетночную сорочку. На цыпочках подходит к шкафу, чтобы повесить платье,потом скользит под одеяло, тихо, тихо, чтобы кровать не скрипнула. «Яне знаю кто…» Шаркают, шаркают ноги, яркие огни, розовыекруглые лица, цепкие руки, тесные объятия, сплетающиеся ноги. «Яне знаю кто…» Шарканье, плач саксофона, шарканье в тактбарабана, тромбон, кларнет. Ноги, объятия, щека к щеке. «Кто-толюбит меня…» Шаркают, шаркают ноги. «Я не знаюкто…»

Младенец с маленькимисморщенными кулачками и темно-красным личиком спал на койке парохода.Эллен нагнулась над черным кожаным несессером. Джимми Херф безпиджака глядел в иллюминатор.

– Уже виднастатуя Свободы… Элли, надо подняться на палубу.

– Еще сто летпройдет, пока мы доберемся… Иди наверх. Я через минутуподнимусь с Мартином.

– Идем, идем!Мы успеем уложить вещи, пока нас будут брать на буксир.

Они вышли на палубу вослепительный сентябрьский зной. Вода была индигово-зеленая. Крепкийветер выметал кольца коричневого дыма и хлопья белого, как вата, параиз-под огромной, высокой арки индигово-синего неба. На фоне туманногогоризонта, изломанного баржами, пароходами, заводскими трубами,верфями, мостами, Нью-Йорк казался розовой и белой конусообразнойпирамидой, вырезанной из картона.

– Элли, надовынести Мартина – пусть он посмотрит.

– Он начнетреветь, как пароходная сирена… Пусть уж остается на месте.

Они нырнули под какие-тонатянутые канаты и прошли мимо громыхающей лебедки на нос.

– Знаешь,Элли, – это лучшее зрелище в мире… Я не думал, чтокогда-нибудь вернусь обратно. А ты?

– Я всегдарассчитывала вернуться.

– Но не так.

– Да, пожалуй.

– S'il vousplait, madame…1

Матрос махал им рукой,чтобы они ушли. Эллен повернула лицо к ветру – ветер откинул ейсо лба медные пряди волос.

– C'est beau,n'est-ce pas?2– Она улыбнулась ветру, красному лицу матроса.

– J'aime mieuxle Havre…3S'il vous plait, madame.

– Ну, я пойдувниз, заверну Мартина.

Громкое пыхтение буксира,шедшего борт о борт с их паромом, заглушило ответ Джимми. Она отошлаот него и спустилась в каюту.

У сходен они попали всамую давку.

– Подождемлучше носильщика, – сказала Эллен.

– Нет,дорогая, я все взял с собой.

Джимми потел и спотыкалсяс чемоданом в руках и свертками под мышкой. Ребенок ворковал на рукаху Эллен, протягивая маленькие ручки к окружавшим его лицам.

– Знаешь, –сказал Джимми, спускаясь по сходням, – я бы хотел опятьсесть на пароход… Не люблю приезжать домой.

– А янаоборот… Подожди, надо поискать Фрэнсис и Боба… Хелло…

– Будь япроклят, если…

– Елена, каквы похорошели, вы великолепно выглядите! Где Джимпс?

Джимми потирал руки,одеревеневшие от тяжелых чемоданов.

– Хелло, Херф!

– Хелло,Фрэнсис!

– Правда,замечательно?…

– Как я радавидеть вас!