Глава первая

16 июня.

…Вечером ходил в Первый театр на Синдзюку¹. Давали «По ту сторону любви и ненависти», «Историю Хикоити» и «Сукэроку, или Хризантему веселых кварталов». Я хотел посмотреть только «Сукэроку». От Канъя в главной роли я ничего не ждал, но Агэмаки играл Тоссё, и я подумал, что он, наверное, в этой роли будет красив, – так что я пошел из-за Агэмаки, а не Сукэроку. Поехали в театр вместе с женой и Сацуко. Дзёкити прибыл прямо из фирмы. Содержание «Сукэроку» знали только я и жена, Сацуко не знала. Возможно, жена видела в главной роли Дандзюро Девятого², но она в этом не уверена, зато утверждает, что раза два или три видела Удзаэмон Четырнадцатого. Я один видел в этой роли Дандзюро Девятого. Это было приблизительно в 30 году эпохи Мэйдзи (1897 г.), мне было тогда лет тринадцать-четырнадцать. После этого он Сукэроку не играл и в 36 году (1903 г.) умер. Агэмаки тогда играл Утаэмон Пятый, в то время его еще звали Фукусукэ, а Икю – Сикан, его отец. Мы в то время жили на Хондзё Варигэсуй, и я до сих пор помню, как на Рёкоку Хиронокодзи в лавке – как она называлась? знаменитая книжная лавка, – были выставлены три гравюры: Сукэроку, Икю и Агэмаки.

Когда я видел Удзаэмон Четырнадцатого в роли Сукэроку, Икю, по-моему, играл Итикава Тюся Седьмой, а Агэмаки все тот же Фукусукэ, но тогда он уже принял имя Утаэмон. Это был холодный зимний день, и у Удзаэмон была температура около 40, но он, дрожа, как осиновый лист, прятался в бочку с водой. Кампэра Момбэй играл Накамура Дангоро, которого пригласили из театра Миято в Асакуса, – я до сих пор помню удивительное впечатление от его исполнения. Я люблю «Сукэроку», и когда я узнал, что будет идти эта пьеса, мне захотелось ее посмотреть, несмотря на Канъя в главной роли, не говоря о возможности увидеть моего любимца Тоссё.

Канъя играет Сугэроку впервые, в восхищение он меня не привел. Сейчас не только он, но и другие исполнители этой роли надевают чулки, которые время от времени морщат, а это убивает все впечатление. Я бы предпочел, чтобы играли босиком и гримировали ноги белилами.

Тоссё в роли Агэмаки был выше всех похвал. Только ради этого стоило идти в театр. Не сравниваю с Утаэмон в тот период, когда его звали Фукусукэ, но в нынешние времена мне такой красивой Агэмаки видеть не приходилось. У меня нет наклонности к pederasty³, однако с некоторых пор меня стали эротически привлекать молодые девушки в спектаклях Кабуки. Исполнители без грима не производят на меня никакого впечатления, мне они нравятся только на сцене, в женских нарядах. Если вспомнить, то, может быть, я не могу безапелляционно утверждать, что не испытывал наклонности к педерастии. Один раз в молодости у меня было необычайное приключение. Тогда в Новом театре играл удивительно красивый молодой актер на женские роли по имени Вакаяма Тидори. Он состоял в труппе Ямадзаки Тёносукэ и выступал в театре Масаго на Накадзу, а состарившись, перешел в театр Миято и играл вместе с Араси Ёсисабуро Четвертым, внешне похожим на Кикугоро Шестого⁴. Я сказал «состарившись», но тогда ему было около тридцати, и он все еще был очень красив. В костюме он производил впечатление женщины тридцати-сорока лет, никак нельзя было подумать, что это мужчина. Когда он в театре Масаго играл молодую героиню в пьесе Одзаки Коё «Кимоно на вате в летнюю пору», я был ею – или им? – совершенно очарован. Если бы это было возможно, я хотел бы пригласить его как-нибудь вечером, попросить одеться в женское платье, в котором он появлялся на сцене, и разделить с ним ложе. В шутку я высказывал это желание, и в каком-то доме свиданий хозяйка сказала мне: «Если хотите, я все устрою». Мое намерение неожиданно осуществилось, мы благополучно разделили ложе, но опыт совершенно не отличался от свидания с обычной гейшей. Короче, он до самого конца не дал почувствовать, что он мужчина, он полностью перевоплотился в женщину. Он лежал в нижнем кимоно из шелка юдзэн на постели в полутемной комнате, положив голову, с которой так и не снял парика, на валик в форме лодочки, и благодаря его необыкновенной актерской технике, все прошло поистине удивительно. Необходимо предупредить, что он не был так называемый hermaphrodite⁵, по сложению это был совершенно нормальный мужчина, но благодаря его искусству я об этом забыл. Не имея от природы склонности, я, удовлетворив один-единственный раз любопытство, никогда больше с гомосексуалистами не связывался. Отчего же теперь, когда мне стукнуло семьдесят семь лет, когда моя сила давно иссякла, я стал чувствителен к очарованию не красавцев в мужских костюмах, а именно красивых подростков, наряженных в женское платье? Или воскресла память о Вакаяма Тидори моих молодых лет? Но, может быть, дело совсем в другом, скорее это имеет какое-то отношение к сексуальности старых импотентов, потому что, несмотря на их бессилие, своеобразная половая активность у них сохраняется…

Рука устала, на этом прерываю.

17 июня.

Продолжаю вчерашнее. Сезон дождей уже наступил, и вчера лило, но вечером было очень жарко. В театре кондиционированный воздух, а мне охлаждение противопоказано. Из-за этого у меня еще более разыгралась невралгия левой руки, и потеря чувствительности кожи стала очень мучительной. Обычно рука болит от запястья до кончиков пальцев, а сейчас – от запястья до локтя и временами до плеча.

– Я говорила тебе, чтобы ты поостерегся, – ворчала жена. – Так себя чувствуя, нечего ходить по театрам. Да и спектакль был так себе.

– Ну, нет. При одном только взгляде на такую Агэмаки я забываю о боли.

От ее укоров я еще больше заупрямился.

При всем том рука мерзла все нестерпимее. Я был в летней шелковой верхней накидке, тонком шерстяном кимоно и шифоновой нижней рубашке; на левую руку натянул перчатку из темно-серой шерсти и держал в ней платиновую карманную грелку, завернутую в носовой платок.

– Но Тоссё действительно очень красив, – сказала Сацуко. – Папа совершенно прав.

– Да ты-то что… – начал Дзёкити, но тут же исправился: – Разве вы в этом понимаете?⁶

– Я не понимаю, хорошо или плохо он играл, но его лицо и фигура приводят меня в восхищение. Папа, а разве завтра днем мы не пойдем в театр? Он будет играть Кохару в «Кавасё» и должен быть очень хорош. Если идти, то только завтра. Потом будет слишком жарко.

Откровенно говоря, боль в руке была столь мучительна, что я подумывал, не остаться ли дома, но жена так действовала мне на нервы своими упреками, что я решил ей назло, пересиливая боль, отправиться завтра в театр еще раз. Сацуко удивительно быстро схватывает мои настроения. Жена не благоволит Сацуко именно оттого, что та на ее слова не обращает никакого внимания и всегда поддерживает меня. Возможно, ей самой нравится Тоссё, а может быть, ее больше привлекает Данко в роли Дзихэй…

Дневное представление «Кавасё» начиналось в два часа, кончалось в двадцать минут четвертого. Солнце палило, было еще жарче, чем вчера. Духоту в машине можно представить, а кондиционеры в театре включат на еще более сильную мощность, И я начал беспокоиться, что будет с рукой. Шофер сказал:

– Вчера вечером никаких препятствий не было, но сегодня обязательно мы где-нибудь застрянем из-за демонстрации, которая пойдет от американского посольства и парламента к Намбэйдай⁷. Поэтому лучше выехать пораньше.

Мы были вынуждены отправиться в час. Сегодня мы были втроем, Дзёкити с нами не пошел.

К счастью, доехали без происшествий.

Когда вошли в театр, «Акутаро» в исполнении Дансиро Третьего еще не окончился. Мы не стали этого смотреть и пошли в буфет. Все взяли что-то пить, и я заказал было себе мороженого, но жена меня остановила. В «Кавасё» Кохару играл Тоссё, Дзихэй – Данко, Магоэмон – Энносукэ, жену О-Сё – Содзюро, Тахэй – Данносукэ. Я вспомнил, как давным-давно в Новом театре видел эту пьесу в исполнении Гандзиро Первого. Тогда Магоэмон был Дансиро Второй, отец нынешнего Энносукэ, а Кохару – Байко Шестой. Надо признать, что Данко в роли Дзихэй показал максимум своих возможностей, но очень уж он старался, поэтому был слишком напряжен и суховат. Впрочем, это закономерно: в таком молодом возрасте играть такую большую роль. При его стараниях можно надеяться, что со временем он достигнет совершенства. Я думаю, что ему бы больше удались большие роли в пьесах из жизни Эдо, а не Осака⁸. Тоссё и сегодня был красив, но, на мой взгляд, в Агэмаки он был лучше. Потом в программе был «Гондза и Сукэдзю», но мы этого смотреть не стали и ушли.

– Коли мы в этих краях, может быть, заглянем в Исэтан⁹? – предложил я, предполагая, что жена будет против. И точно, она возразила:

– Тебе мало кондиционированного воздуха? Жарко, поедем лучше домой.

Я, указывая на наконечник моей трости из «змеиного дерева»¹⁰, сказал:

– Видишь, совсем стерся. Почему-то наконечники быстро выходят из строя, за два-три года обязательно изнашиваются. Может быть, там что-нибудь найдем.

В действительности у меня была другая мысль, но я ее не высказал.

– Номура-сан, как там с демонстрацией? Мы сможем возвратиться домой?

– Думаю, что сможем.

Как объяснил шофер, на сегодня была назначена демонстрация Национальной ассоциации студентов против правительства. В два часа они должны собраться в парке Хибия и направиться к парламенту и Главному полицейскому управлению; нам нужно постараться их объехать.

Мужской отдел на третьем этаже, но, к сожалению, ни одна трость мне не понравилась. По пути мы заглянули в женский отдел на втором этаже. Была распродажа по случаю праздника Бон¹¹, и была толпа. Там была выставка Summer Italian fashion¹², и продавалось множество образцов знаменитых итальянских модельеров. Сацуко то и дело восклицала: «Какая прелесть!» и уйти никак не могла. Я купил ей шелковый шарф от Кардена. Три тысячи иен.

– Мне очень нравится, но так дорого, что я и заикнуться не смею, – щебетала Сацуко перед сумочкой из бежевой замши, кажется, австрийской, с застежкой из искусственного сапфира. Двадцать с чем-то тысяч иен.

– Об этом уже проси Дзёкити.

– Бесполезно, он так скуп.

Жена моя за это время не произнесла ни слова.

– Уже пять часов. Не поехать ли нам на Гиндза? Поужинаем там и поедем домой, – обратился я к ней.

– Куда именно?

– Поедем в «Хамасаку». Мне давно хочется поесть морских угрей.

Я попросил Сацуко позвонить в ресторан «Хамасаку» и заказать три или четыре места у стойки на шесть часов. Я велел позвонить Дзёкити и сказать, что, если он может, пусть придет туда. Номура сказал:

– Демонстрация будет продолжаться до глубокой ночи, они должны идти от Касумигасэки, часов в десять прийти на Гиндза и после этого разойтись. Если мы сейчас поедем на Гиндза, возвращаться оттуда будем около восьми. Сейчас нам лучше сделать небольшой крюк, поехать через Итигая Мицукэ, Кудан, Яэсу, тогда мы с демонстрацией не столкнемся.

18 июня.

Продолжаю вчерашнее. Как и рассчитывали, в «Хамасаку» прибыли в шесть часов. Дзёкити уже был там. Расселись в таком порядке: жена, я, Сацуко, Дзёкити. Он с Сацуко заказали пиво, а мы с женой – зеленый чай. На закуску мы с женой взяли «водопад» из соевого творога¹³, Дзёкити – соевые бобы, а Сацуко – бурые водоросли. Кроме соевого творога мне захотелось китового мяса с приправой из соевых бобов. Для жены и Дзёкити заказали сасими¹⁴ из окуня, а мне и Сацуко из угрей со сливовым соусом. Потом взяли жареную рыбу: угрей мне, а остальным – форель; грибной суп и жареные баклажаны с приправой из бобов.

– Чего бы еще поесть? – сказал я.

– Ты не шутишь? Разве этого недостаточно?

– Не то чтобы недостаточно, но когда прихожу сюда, с удовольствием ем кансайские блюда¹⁵.

– Есть окунь ямадай с солью, – посоветовал Дзёкити.

– Папа, не хотите ли этого? – сказала Сацуко.

Ее тарелка с угрем была почти совсем нетронутой, она съела только один или два маленьких кусочка, а остальное хотела передать мне, Я на это и рассчитывал, когда предлагал пойти в ресторан.

– Как же быть? Я уже кончил свою порцию, и блюдце с соусом унесли.

– Возьмите мое, – и Сацуко вместе с угрем подвинула мне свое блюдце со сливовым соусом. – Или, может быть, попросить другое?

– Не стоит, и так сойдет.

Сацуко съела только два кусочка рыбы, но соус был неопрятно размазан по всему блюдечку, как будто она с жадностью глотала свою рыбу. Очень неженственная манера есть. «Может быть, она это сделала нарочно?» – подумал я.

– Я оставила тебе внутренности форели, – сказала жена. Ее конек – аккуратно вытаскивать кости из жареной форели. Голову, кости и хвост она отодвигает в сторону, мякость съедает маленькими кусочками, и тарелка у нее остается чистой, как будто ее вылизала кошка. Внутренности она всегда оставляет мне.

– И у меня остались, пожалуйста, возьмите, – сказала Сацуко. –  Только я не могу есть рыбу так аккуратно, как мама.

Действительно, внутренности и кости рыбы, которые она отделила, были разбросаны на тарелке и выглядели еще более неопрятно, чем соус. Я решил, что и это она делает нарочно.

За ужином Дзёкити сказал, что он через два-три дня должен поехать в командировку в Саппоро, предполагает, что пробудет там с неделю, и предложил Сацуко поехать вместе с ним. Она, подумав, ответила, что вообще-то хотела бы поехать на Хоккайдо летом, но на этот раз не получится, потому что Харухиса-сан пригласил ее двадцатого числа на матч бокса, и она дала слово. Дзёкити сказал только: «Вот как?» и уговаривать ее не стал. В половине восьмого поехали домой.

Утром восемнадцатого числа Кэйсукэ ушел в школу, Дзёкити – на службу. После этого я вышел погулять по саду и отдохнуть в беседке. До беседки всего тридцать с лишним метров, но с каждым днем ноги все больше и больше отказываются ходить, и сегодня мне было труднее дойти до нее, чем вчера. Безусловно, влияет и то, что во время летних дождей очень большая влажность, но в прошлом году в этот период так плохо не было. Я не чувствую в ногах боль и охлаждение, как в руке, но они очень тяжелеют и заплетаются. По временам тяжесть сосредоточивается в коленях, а иногда в подъеме ноги и подошве. Врачи говорят разное, одни, что это последствия перенесенного несколько лет назад в легкой форме инсульта, что в мозгу произошли кое-какие изменения, и это влияет на ноги; другие, что рентгеновский снимок показывает деформацию шейных и поясничных позвонков, и чтобы вытянуть их, необходимо лежать на наклонной кровати, голову зафиксировать, а поясницу уложить в гипсовый корсет. Я совершенно не могу вытерпеть ничего подобного, поэтому превозмогаю боль. Каждый день нужно хоть немного ходить, несмотря на трудности, в противном случае грозит полная потеря способности передвигать ногами. По временам меня так шатает, что я боюсь упасть, поэтому я хожу с моей палкой из бамбука, но обычно меня кто-то ведет, Сацуко или сиделка. Сегодня утром это была Сацуко.

– Сацуко, это тебе…

Когда мы сели в беседке, я вытащил из рукава кимоно сложенную пачку денег и положил ей в руку.

– Что это?

– Здесь двадцать пять тысяч, купи сумку, которую мы видели вчера.

– Большое спасибо.

Она быстро спрятала деньги за пазуху.

– Но когда будешь носить ее, как бы жена не догадалась, что это я дал тебе денег…

– Но мама тогда и не видела этой сумки, она прошла вперед.

Я решил, что так оно и было.

19 июня.

Хотя сегодня воскресенье, Дзёкити днем улетел из аэропорта Ханэда. Сацуко сразу же после его ухода села в хильман и уехала. Когда Сацуко за рулем, домашние боятся садиться с ней в машину, и хильман постепенно перешел в полное ее владение. Провожать мужа она не поехала, а направилась в «Скала» смотреть «Под раскаленным солнцем» с Аленом Делоном¹⁶. Вероятно, опять с Харухиса. Кэйсукэ скучал, оставшись один дома. Он ждал, что сегодня Кугако привезет из Цудзидо¹⁷ детей.

Во втором часу пришел доктор Сугита. Его вызвала по телефону сиделка Сасаки, обеспокоенная моими сильными болями. Он сказал, что, по заключению профессора Кадзиура из больницы Токийского университета, пораженный очаг в мозгу полностью рассосался, поэтому боль, которую я чувствую сейчас, с перенесенным инсультом не связана, она или ревматического или нервного характера. До этого господин Сугита советовал обратиться к ортопеду, и я сделал рентген в больнице Тораномон. В области шейных позвонков затемнение, и меня напугали, сказав, что, так как рука очень сильно болит, это может быть рак, – поэтому мне сделали снимок в боковой проекции. К счастью, рака не оказалось, но шестой и седьмой позвонки деформированы, и в поясничных позвонках нашли изменения, но не такие сильные, как в шейных, – отсюда и боль и онемение в руке. Для этого надо сделать совершенно гладкую доску, установить под ней ролик, наклонить ее приблизительно на тридцать градусов и лежать на ней утром и вечером по пятнадцать минут. При этом голову надо подвесить на фиксированную повязку, Schlinge¹⁸ Глиссона (она должна быть специально сделана на фабрике медицинского оборудования по мерке с моей головы), и под тяжестью тела позвоночник растягивается; увеличивая постепенно длительность и число сеансов, можно добиться хороших результатов за два-три месяца. Я сказал, что в такую жару у меня нет никакого желания этим заниматься, но господин Сугата ответил: «Другого средства нет. Попытайтесь все-таки». Не знаю еще, попробовать или нет, но решил заказать столяру доску и ролик и вызвать специалистов с фабрики медицинского оборудования, чтобы они измерили голову и сделали перевязь.

Приблизительно в два часа приехала Кугако с двумя детьми, потому что старший сын пошел играть в бейсбол или еще куда-то. Акико и Нацудзи сразу же убежали к Кэйсукэ, и втроем они решили пойти в зоологический сад. Кугако, как обычно, со мной только поздоровалась и потом оживленно заговорила о чем-то в гостиной с моей женой.

Сегодня больше ничего не произошло, что бы стоило записать, поэтому напишу о том, что у меня на сердце.

Может быть, это происходит в старости с каждым, но последнее время не проходит ни одного дня, чтобы я не думал о собственной смерти. Впрочем, такие мысли посещают меня не только в последнее время. Это началось гораздо раньше, лет с двадцати, но теперь я думаю о смерти очень часто. Два или три раза в день мне приходит на ум: «А не умру ли я сегодня?», но никакого страха у меня нет. В молодости я думал об этом с ужасом, а теперь такие мысли меня до некоторой степени даже радуют. Я начинаю во всех подробностях представлять, как я умру и что произойдет после моей смерти. Я не хочу, чтобы меня хоронили из зала для траурных церемоний Аояма, пусть поставят гроб в этом доме, в комнате в десять дзё, которая выходит в сад, – так будет удобнее пришедшим, чтобы возжечь курительную свечку: они пройдут от главных ворот через средние ворота по камням в саду. Звучание сё и хитирики¹⁹ мне не нравится, и я хотел бы, чтобы Томояма Сэйкин²⁰ или кто-то другой исполнил «Заходящую луну» .Мне кажется, я слышу, как Сэйкин поет:

Скрываясь за соснами на берегу,

В открытое море уплывает луна.

Быстро померк блеск, исчез мир грез.

Очнувшись, увидишь истинный свет,

В лунной столице будешь жить.

Я буду мертв, но мне кажется, что я это услышу. Услышу, как будет плакать жена. Громко будут плакать и Ицуко, и Кугако, с которыми у меня нет ничего общего, которые всю жизнь со мной только ругались. Сацуко, наверное, останется спокойна. Или, вопреки моим ожиданиям, заплачет? Или начнет притворяться? Интересно, какое у меня будет лицо после смерти? Мне бы хотелось, чтобы оно было толстым, как сейчас, даже немного отталкивающим…

– Папа…

Когда я писал последнюю строчку, ко мне неожиданно вошли жена и Кугако.

– Кугако хочет тебя о чем-то попросить…

Просьба ее состояла в следующем. Ее старший сын, Цутому, несмотря на то, что еще слишком молод и учится на втором курсе университета, завел любовницу и просит разрешения жениться. Родители согласны, но беспокоятся, как молодые будут жить в отдельной квартире, и хотят, чтобы они жили вместе с ними до тех пор, пока Цутому окончит университет и начнет работать. Однако дом в Цудзито слишком мал, и сейчас Кугако с мужем и тремя детьми очень тесно, а тут еще приедет невестка и рано или поздно родится ребенок. Поэтому они решили переехать в современный дом, немного попросторнее. В том же Цудзито, в 500-600 метрах от них продается исключительно подходящий дом, и они его купили бы, но им не хватает двух-трех миллионов. Около одного миллиона они как-нибудь наскребут, но остальное пока найти не могут. Конечно, они не рассчитывают, что я дам им всю сумму, и решили занять деньги в банке, но не мог ли бы я им помочь хотя бы двадцатью тысячами для выплаты процентов? В течение будущего года они бы мне вернули.

– Разве у вас нет акций? Почему бы их не продать?

– Тогда мы останемся без копейки.

– К ним лучше не прикасаться, – пришла на подмогу жена.

– Ведь никто не знает, что случится в будущем. Мы хотим оставить их на черный день.

– Но твой муж всего лишь на четвертом десятке. Чего вам бояться?

– Со дня своего замужества Кугако никогда к тебе с подобной просьбой не обращалась. Сегодня в первый раз. Неужели ты не можешь помочь им?

– Сейчас ты говоришь двадцать тысяч, а что, если через три месяца вы не сможете выплатить проценты?

– Да ведь это когда еще будет!

– На такой неопределенный срок я денег дать не могу.

– На Хокода-сан можно положиться. Он просит сейчас, потому что, если они будут мешкать, дом продадут.

– А ты сама не могла бы дать им эти деньги? – обратился я к жене.

– Как только ты решился сказать такое! Для Сацуко ты хильман купил!

Как только она это произнесла, я твердо решил денег не давать, и у меня как груз с плеч свалился.

– Ладно, я подумаю.

– Но вы дадите ответ сегодня?

– В последнее время очень много приходится тратить…

Обе, ворча, вышли из комнаты.

Влетели, как угорелые, помешали, все мои мысли перебили. Продолжу немного то, о чем писал.

Приблизительно до пятидесяти лет я очень боялся смерти, а сейчас нет. Наверное, я устал жить и готов умереть в любую минуту. Когда несколько дней назад мне в больнице Тораномон сделали рентгеновский снимок шейных позвонков и предположили у меня рак, жена и сиделка, которые были со мной, изменились в лице, а мне было совершенно безразлично. Я даже вздохнул с каким-то облегчением: длинная-длинная жизнь наконец-то кончится. Я никак не цепляюсь за жизнь, но пока я живу, меня неизбежно тянет к прекрасному полу. Думаю, это будет продолжаться до самой смерти. Сил у меня не осталось, не то что у Кухара Фураносукэ²¹, у которого в девяносто лет родился ребенок, и я могу чувствовать эротические наслаждения путем различных искаженных, опосредствованных способов. В настоящее время я живу только для двух удовольствий: такого рода чувственности и чревоугодия. О моем душевном настрое смутно догадывается Сацуко, единственная из живущих в доме, и никто больше. Сацуко прибегает к различным уловкам, чтобы увидеть мою реакцию.

Я и сам прекрасно понимаю, что я отвратительный, сморщенный старик. Сняв перед сном искусственные зубы, я вижу в зеркале ужасное лицо. Ни в верхней, ни в нижней челюсти ни одного зуба, десен тоже нет. Когда рот закрыт, верхняя и нижняя губа провалены внутрь, а свисающий нос достает до самого подбородка. Точно ли это мое лицо? Этот безобразный образ не только не похож на человека, но даже на обезьяну. Я не питаю дурацких надежд, что с таким лицом могу нравиться женщинам. Но пусть все думают: он и сам признает, что он старик, у которого ничего не осталось, – и ни о чем не тревожатся. А я, не имея реальных сил что-либо сделать, могу спокойно приближаться к красавице и, вместо того чтобы совершать что-то самому, получаю удовольствие от того, что толкаю ее в объятия красивого мужчины, вызывая всякие неурядицы в семье… 

20 июня.

…Кажется, что Дзёкити уже не любит Сацуко так, как раньше, и после рождения Кэйсукэ постепенно охладел к ней. Так или иначе, он часто уезжает в командировки, а в Токио все время на каких-то банкетах и домой является поздно. Возможно, он завел кого-то на стороне, но утверждать этого я не могу. Кажется, его гораздо больше интересует работа, чем женщины. У них был период безумно страстной любви, но боюсь, что он быстро пресыщается, – это качество он наследовал от меня.

Я всегда проповедую принцип невмешательства и насчет его женитьбы не высказывался, а жена была против. Сацуко говорила, что танцевала в труппе театра Нитигэки, но там она проработала всего полгода, а потом, вероятно, танцевала где-нибудь в Асакуса или в каком-нибудь ночном клубе.

Как-то раз я спросил Сацуко:

– А ты на пальчиках можешь танцевать?

– На пуантах я не танцую, – ответила она. – Я хотела стать балериной и года два занималась у балетного станка. Немного постоять на пуантах я умела, а сейчас не могу.

– Ты с таким трудом училась… Отчего же бросила?

– Ноги становятся уродливыми.

– Поэтому и бросила?

– Я не хотела, чтобы у меня были такие ноги.

– Какие?

– Ужасные. Пальцы все в мозолях, распухшие, а ногти совсем сходят.

– Но сейчас у тебя ноги красивые.

– Раньше у меня действительно были очень красивые ноги, а потом из-за стояния на пуантах появились мозоли и ноги стали отвратительны. Когда я бросила станок, я изо всех сил старалась возвратить их прежний вид. Чем только я их не терла! И пемзой, и пилочкой, но они так и не стали, какими были раньше.

– А ну, покажи-ка мне.

Нежданно-негаданно я получил возможность трогать ее ноги. Лежа на диване, сняв нейлоновые носочки, она положила их мне на колени, и я ощупывал каждый пальчик.

– Вся кожа гладкая, никаких мозолей я не ощущаю.

– Нажми посильнее. Попробуй вот здесь.

– Где? Здесь?

– Чувствуешь? Нет, еще не совсем прошло. Если хочешь стать балериной, то надо забыть о красоте ног.

– Неужели у Лепешинской²² тоже такие ноги?

– Конечно. А сколько раз, когда я училась, у меня туфли внутри были все в крови! А разве только ноги? Вот здесь, на икрах, все мясо сходит, появляются узлы, как у чернорабочего. Грудь высыхает, плечи твердеют, как у мужчин. Эстрадные танцовщицы тоже до некоторой степени изменяются, но я, к счастью, такой не стала.

Дзёкити она околдовала своей фигурой. В школе она училась кое-как, но голова у нее неплохая. Не желая производить невыгодного впечатления, она после замужества начала заниматься языками и теперь что-то лепечет и по-французски и по-английски. Она водит машину, обожает бокс, а с другой стороны – и это, казалось бы, вовсе не по ней – любит составлять букеты. Из Киото два раза в неделю приезжает зять Иссотэй²³, привозит редкие цветы и дает в Токио уроки составления букетов. Сацуко обучилась у него стилю «кофу». Сегодня она поставила у меня в комнате букет: в широкой фарфоровой вазе зеленовато-голубого цвета мискант китайский, заурурус, астильба, – и повесила свиток с каллиграфией Нагао Удзан²⁴:

Пух от ивы летит, путник еще не вернулся.

Соловей в цветах. Вокруг никого. Сон мой не сбылся.

За десять тысяч купил столичного вина.

Весенний дождь.

Опершись на перила, любуюсь пионами.

26 июня.

Вчера вечером объелся холодным соевым творогом, ночью заболел живот, и несколько раз меня прослабило. Принял три таблетки энтеро-виоформа, но понос не прекращается. Сегодня весь день то вставал, то снова ложился. 

29 июня.

Сегодня днем предложил Сацуко поехать на машине в парк Мэйдзи. Я хотел, улучив удобный момент, улизнуть незаметно, но за нами увязалась сиделка:

– Я поеду с вами.

Весь интерес пропал. Не прошло и часу, как мы возвратились. 

2июля.

Уже несколько дней у меня высокое давление. Сегодня утром 180 на 110. Пульс – 100 ударов в минуту. По совету сиделки принял две таблетки серпасила и три адалина. Рука ужасно мерзнет и болит. Редко бывает, чтобы я из-за боли не мог спать, но вчера я всю ночь не смыкал глаз. В конце концов разбудил Сасаки, и она сделала мне укол ноблона. Подействовать-то он подействовал, но после него неприятные ощущения.

– Принесли доску и фиксирующую повязку, не попробуете ли?

Мне совершенно не хотелось, но в моем положении решил попробовать. 

3 июля.

…Попробовал сунуть голову в повязку. Она сделана из гипса, охватывает голову от шеи до челюсти. Никакой боли я не ощущаю, но голову совершенно не повернуть, ни направо, ни налево, не опустить вниз, и должен смотреть только прямо перед собой.

– Совершенно адская пытка.

Сегодня воскресенье, и вся семья: Дзёкити, Кэйсукэ, жена и Сацуко – собралась вокруг меня.

– Бедный папа!

– Сколько минут нужно так лежать?

– Сколько дней это будет продолжаться?

– Не лучше ли прекратить? В твои годы это так мучительно.

Они все собрались вокруг меня и галдели. Лиц их я не видел, так как не мог повернуть головы.

Я решил растягивать шейные позвонки, лежа на доске, а от этой петли Глиссона отказаться. Сначала надо лежать каждое утро по пятнадцать минут. Вместо петли взяли мягкое полотенце, это не так стеснительно, но голову поворачивать по-прежнему невозможно. Я лежал, уставясь в потолок.

– Ну все, пятнадцать минут прошло, – сказала сиделка, поглядев на часы.

– Первый сеанс окончен! – закричал Кэйсукэ, устремляясь в коридор. 

10 июля.