ИндианаСкачать


Автор: Санд Ж.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Однажды поздней осенью, в дождливый ихолодный вечер, трое обитателей небольшого замка Де-ла-Бри в раздумьесидели у камина, смотрели на тлеющие угли и машинально следили замедленно двигающейся часовой стрелкой. Двое из них молчаливо ипокорно скучали, тогда как третий выказывал явные признакинетерпения. Он еле сдерживал громкую зевоту, поминутно вскакивая состула, разбивал каминными щипцами потрескивающие головешки, словом,всячески старался не поддаваться одолевавшей их всех скуке.

Этот человек — полковник Дельмар,хозяин дома, — был значительно старше двух других. Некогдакрасивый, бравый вояка, теперь отяжелевший и лысый, с седыми усами игрозным взором, он, выйдя в отставку, стал превосходным, но строгимхозяином, перед которым трепетало все — жена, слуги, лошади исобаки.

Наконец он встал, чувствуя, чтоначинает терять терпение от напрасных усилий придумать, как быпрервать тоскливое молчание, и принялся тяжелыми шагами ходить погостиной; во всех его движениях сказывалась выправка бывшеговоенного: он держался очень прямо, повертывался всем корпусом ссамодовольством, никогда не покидающим образцового офицера,привыкшего всю жизнь красоваться на парадах.

Но миновали дни его славы, когда он,молодой лейтенант, упивался победами на поле брани. Теперь он вышел вотставку, был забыт неблагодарным отечеством, и ему приходилосьтерпеть все последствия своей женитьбы. Он был женат на молодой икрасивой женщине, владел недурной усадьбой с прилегающими к нейугодьями и, сверх того, успешно вел дела на своей фабрике. Поэтомуполковник постоянно пребывал в дурном настроении, в этот же вечер вособенности, потому что погода была сырая, а полковник страдалревматизмом.

Он важно расхаживал по старой гостиной,обставленной в стиле Людовика XV, по временам останавливаясь то передфреской над дверью, где голые амуры украшали гирляндами цветовучтивых ланей и добродушных кабанов, то перед лепным панно с такимзапутанным рисунком, что его причудливые узоры и капризные завиткиутомляли глаз. Но это незначительное и пустое занятие только на времяотвлекало его внимание, и каждый раз, проходя мимо двух своихмолчаливых компаньонов, полковник бросал то на одного, то на другогопроницательный взгляд. Вот уже три года, как он неотступно следил заженой, ревниво охраняя свое хрупкое и драгоценное сокровище.

Ей ведь было девятнадцать лет, и еслибы вы видели эту тоненькую, бледную и грустную женщину, котораясидела, облокотясь на колено, у огромного камина из белого мрамора спозолоченными инкрустациями, если бы вы видели ее, совсем еще юную, вэтом старом доме рядом со старым мужем, ее, похожую на цветок, вчератолько выглянувший на свет, но уже сорванный и распускающийся встаринной вазе, — вы пожалели бы жену полковника Дельмара,а может быть, еще больше вы пожалели бы самого полковника.

Третий обитатель этого уединенного домасидел тут же, по другую сторону пылающего камелька. Это был мужчина вполном расцвете молодости и сил; его румяные щеки, густая золотистаяшевелюра и пушистые бачки составляли резкий контраст с седеющимиволосами, с поблекшим и суровым лицом хозяина. Однако даже человек сослабо развитым вкусом предпочел бы суровое и строгое лицо полковникаДельмара правильным, но невыразительным чертам третьего члена этойсемьи. Пухленькое личико амура, изображенное на чугунной плите каминаи устремившее свой взгляд на горящие поленья, было, пожалуй, болееосмысленно, нежели лицо белокурого и румяного героя нашегоповествования, также смотревшего на огонь. Впрочем, его сильная,статная фигура, резко очерченные темные брови и гладкий белый лоб,спокойные глаза, красивые руки и даже строгая элегантностьохотничьего костюма делали его «красавцем мужчиной» вглазах всякой женщины, склонной во взглядах на любовь придерживатьсятак называемых философских вкусов прошлого века. Но, по всейвероятности, молодая и скромная жена господина Дельмара никогда ещене рассматривала мужчин с такой точки зрения, и едва ли между этойженщиной, хрупкой и болезненной, и этим мужчиной, любившим поспать ипоесть, могло быть что-нибудь общее. Как бы там ни было, ястребиныйвзор аргуса-супруга тщетно старался уловить взгляд, вздох илитрепетное влечение друг к другу этих столь различных людей.Убедившись в полном отсутствии повода для ревности, полковник впал веще большее уныние и резким движением засунул руки глубоко в карманы.

Единственным счастливым и радующим глазсуществом в этой компании была красивая охотничья собака из породыгрифонов, голова которой покоилась на коленях сидящего мужчины. Этобыл огромный пес с большими мохнатыми лапами и умной, острой, как улисицы, мордой, с большими золотистыми глазами, сверкающими сквозьвзъерошенную шерсть и похожими на два топаза. Эти глаза гончей, такиемрачные и налитые кровью в азарте охоты, теперь выражали грусть ибесконечную нежность. И когда хозяин, предмет ее инстинктивной любви,часто более ценной, чем рассудочная любовь человека, перебиралпальцами ее серебристую шерсть, нежную, как шелк, глаза собакиблестели от удовольствия и она равномерно ударяла длинным хвостом помозаичному паркету, задевая очаг и разбрасывая золу.

Эта бытовая сценка, слабо освещеннаяогнем камина, могла бы послужить сюжетом для картины в духеРембрандта. Яркие вспышки пламени по временам озаряли комнату и лица,затем переходили в красные отблески и понемногу гасли. Тогда большаязала постепенно погружалась в темноту. Каждый раз, когда господинДельмар проходил мимо камина, он появлялся как тень и тотчас исчезалв таинственном сумраке гостиной. На овальных рамах с лепнымивеночками, медальонами и бантами, на мебели черного дерева с меднымиукрашениями и даже на поломанных карнизах деревянной панеливспыхивали по временам золотые полоски света. Но когда в камине однаиз головешек гасла, а другая еще не успевала как следует разгореться,предметы, которые только что были ярко освещены, погружались втемноту, и из мрака, поблескивая, выступали другие. Таким образом,можно было рассмотреть постепенно все детали обстановки: консоль натрех больших позолоченных тритонах, расписной потолок, изображавшийнебо в облаках и звездах, тяжелые, отливавшие шелком драпировки алогоштофа с длинной бахромой, широкие складки которых, казалось,колыхались, когда на них падал колеблющийся свет камина.

При взгляде на неподвижные фигуры двухлюдей, четко выделявшихся на фоне камина, можно было подумать, чтоони страшатся нарушить неподвижность окружающей обстановки. Застывшиеи окаменевшие, подобно героям старых сказок, они словно боялись, чтопри первом слове или при малейшем движении на них обрушатся сводыкакого-то заколдованного замка, а хозяин с нахмуренным челом походилна колдуна, который своими чарами держит их в плену. В тишине иполумраке комнаты раздавались только его размеренные шаги.

Наконец собака, поймав благосклонныйвзгляд своего господина, поддалась той магнетической власти, какуюимеет глаз человека над умным животным. Она робко и тихо залаяла и снеподражаемым изяществом и грацией положила обе лапы на плечилюбимого хозяина.

— Пошла прочь, Офелия,пошла!

И молодой человек сделал на английскомязыке строгий выговор послушному животному; пристыженная собака свиноватым видом подползла к госпоже Дельмар, как бы прося у неезащиты. Но госпожа Дельмар по-прежнему сидела задумавшись; она необратила внимания на собаку, положившую голову на ее белые,скрещенные на коленях руки, и не приласкала ее.

— Что же это такое? Собака,видно, окончательно расположилась в гостиной? — сказалполковник, втайне довольный, что нашел повод сорвать на ком-то своераздражение и хоть как-нибудь скоротать время. — Ступай напсарню, Офелия! Вон отсюда, глупая тварь!

Если бы в ту минуту кто-нибудь наблюдалза госпожой Дельмар, он отгадал бы по одному этому ничтожному эпизодупечальную тайну всей ее жизни. Легкая дрожь пробежала по ее телу, и,как бы желая удержать и защитить свою любимицу, она судорожно сжалакрепкую мохнатую шею собаки, голова которой лежала у нее на коленях.Господин Дельмар вытащил из кармана куртки охотничью плетку и сугрожающим видом подошел к несчастной Офелии, которая растянулась уего ног, закрыв глаза, и заранее испуганно и жалобно заскулила.Госпожа Дельмар побледнела сильнее обычного, рыдания сдавили ейгрудь, и, обратив на мужа большие голубые глаза, она произнесла свыражением неописуемого ужаса:

— Ради бога, не убивайте ее!

Услышав эти слова, полковник вздрогнул.Вспыхнувший в нем гнев сменился печалью.

— Ваш намек, сударыня, мнехорошо понятен, — сказал он. — Вы непрестанноукоряете меня с того самого дня, когда я в запальчивости убил наохоте вашего спаниеля. Подумаешь, велика потеря! Собака, которая нехотела делать стойку и накидывалась на дичь! Кого бы это не вывело изтерпения? К тому же, пока она была жива, вы не проявляли к ней особойпривязанности, но теперь, когда это дает вам повод упрекать меня…

— Разве я когда-либо васупрекала?.. — сказала госпожа Дельмар с той кротостью,какая вызывается снисходительностью к любимым людям или уважением ксамому себе, если имеешь дело с теми, кого не любишь.

— Я этого не сказал, —возразил полковник скорее тоном отца, нежели мужа, — но вслезах иных женщин таятся более горькие укоры, нежели в проклятияхдругих. Черт возьми, сударыня, вы прекрасно знаете, что я не выношуслез…

— Вы, кажется, никогда невидели, чтобы я плакала.

— Ах, да разве я не вижупостоянно ваших покрасневших глаз! А это, честное слово, еще хуже!

Во время этой супружеской размолвкимолодой человек встал и спокойно выпроводил Офелию. Потом он вернулсяна свое место напротив госпожи Дельмар, но сначала зажег свечу ипоставил ее на камин.

Столь незначительное обстоятельствооказало неожиданное влияние на настроение господина Дельмара. Кактолько ровный свет разлился по комнате и, сменив колеблющееся пламякамина, озарил его жену, он заметил ее страдальческий, изможденныйвид, усталую позу, исхудалое лицо, обрамленное длинными чернымилоконами, и темные круги под утратившими блеск, воспаленными глазами.Он несколько раз прошелся по комнате, потом вдруг подошел к жене ирезко переменил разговор.

— Как вы себя чувствуете,Индиана? — спросил он с неловкостью человека, у которогосердце и характер почти всегда находятся в разладе.

— Как обычно, благодарювас, — ответила она, не выражая ни удивления, ни обиды.

— «Как обычно» —это не ответ, или, вернее, это женский, уклончивый ответ. Он ничегоне выражает: ни да, ни нет, ни хорошо, ни плохо!

— Так оно и есть, я чувствуюсебя ни хорошо, ни плохо.

— Ну, так вы лжете, —снова грубо сказал полковник, — я знаю, что вы чувствуетесебя плохо. Вы говорили об этом присутствующему здесь сэру Ральфу.Что, разве я лгу? Отвечайте, Ральф, говорила она вам это или нет?

— Говорила, —флегматично ответил сэр Ральф, не обращая внимания на укоризненныйвзгляд Индианы.

Тут появилось четвертое лицо —правая рука хозяина дома, старый сержант, когда-то служивший в полкугосподина Дельмара.

В немногих словах он сообщилполковнику, что, по его наблюдениям, жулики, ворующие у них уголь,залезали в парк в предшествующие ночи как раз в эту пору, и потому онпришел за ружьем, чтобы обойти парк перед тем, как запереть ворота.Господин Дельмар, усмотрев в этом происшествии какое-то воинственноеприключение, тотчас же схватил охотничье ружье, дал другое Лельевру иуже пошел к дверям.

— Как? — в ужасевоскликнула госпожа Дельмар. — Вы собираетесь убитьнесчастного крестьянина из-за мешка угля?

— Убью, как собаку, каждого,кто бродит ночью в моих владениях, — ответил Дельмар,раздраженный ее словами. — И если вы знакомы с законом, выдолжны знать, что законом это не карается.

— Отвратительный закон, —с жаром возразила Индиана, но тотчас же сдержала себя и прибавилаболее мягко: — А как же ваш ревматизм? Вы забыли, что идетдождь? Вы завтра же заболеете, если выйдете сегодня вечером.

— Видно, вы очень боитесь,что вам придется ухаживать за старым мужем, — ответилДельмар и, хлопнув дверью, вышел, продолжая ворчать на свои годы и нажену.

2

Индиана Дельмар и сэр Ральф (или, есливам угодно, мы можем называть его господином Рудольфом Брауном)продолжали сидеть друг против друга так же спокойно и невозмутимо,как если бы муж все еще находился с ними. Англичанин вовсе не думалоправдываться, а госпожа Дельмар чувствовала, что у нее нет основанийсерьезно упрекать его, так как он проговорился из добрых побуждений.Наконец, с усилием прервав молчание, она решилась слегка пожуритьего.

— Вы поступили дурно,дорогой Ральф, — сказала она. — Я запретила вамповторять слова, вырвавшиеся у меня в минуту страдания, а сгосподином Дельмаром я меньше чем с кем-нибудь хотела бы говорить освоей болезни.

— Не понимаю вас, дорогая, —ответил сэр Ральф, — вы больны и не желаете лечиться. Мнепришлось выбирать между возможностью потерять вас и необходимостьюпредупредить вашего мужа.

— Да, — грустноулыбаясь, сказала госпожа Дельмар, — и вы решилипредупредить «высшую власть».

— Вы напрасно, совершеннонапрасно, поверьте мне, настраиваете себя против полковника: ончеловек честный и достойный.

— Но кто же возражает противэтого, сэр Ральф?..

— Ах, да вы первая, самитого не замечая. Ваша грусть, болезненное состояние и, как он сейчассказал, ваши покрасневшие глаза говорят всем и каждому, что вынесчастны…

— Замолчите, сэр Ральф, выслишком далеко заходите. Я не разрешаю вам высказывать свои догадки.

— Я вижу, что рассердил вас,но ничего не поделаешь. Я Неловок, не знаю тонкостей французскойречи, и, кроме того, у меня много общего с вашим мужем: я, как и он,совсем не умею утешать женщин ни на английском, ни на французскомязыке. Другому, может быть, удалось бы без слов объяснить вам то, чтоя сейчас так неумело высказал. Он нашел бы способ незаметно завоеватьваше доверие, и, вероятно, ему удалось бы смягчить ваше сердце,которое ожесточается и замыкается передо мной. Уже не в первый раз язамечаю, что слова имеют больше значения, чем мысли, особенно воФранции. И женщины предпочитают…

— О, вы глубоко презираетеженщин, дорогой Ральф. Я здесь одна, а вас двое, и мне остается лишьпримириться с тем, что я всегда бываю неправа.

— Докажи нам, что мынеправы, дорогая кузина, будь, как прежде, здоровой, веселой, свежейи жизнерадостной! Вспомни остров Бурбон, очаровательный уголокБерника, наше веселое детство и нашу дружбу, которой столько же лет,сколько и тебе.

— Я вспоминаю также и моегоотца… — сказала Индиана и, бросив на сэра Ральфа взгляд,исполненный грусти, взяла его за руку.

Они снова погрузились в глубокоемолчание.

— Видишь ли, Индиана, —немного погодя сказал сэр Ральф, — наше счастье всегдазависит от нас самих, и часто нужно только протянуть руку, чтобысхватить его. Чего тебе недостает? Ты живешь в полном достатке, аэто, может быть, даже лучше богатства. У тебя прекрасный муж, которыйлюбит тебя всем сердцем, и, могу смело сказать, у тебя есть верный ипреданный друг…

Госпожа Дельмар слегка пожала ему руку,но продолжала сидеть в прежней позе, уныло опустив голову и не сводяпечального взора с волшебной игры огоньков на тлеющих углях.

— Ваша грусть, дорогойдруг, — продолжал сэр Ральф, — результат вашегоболезненного состояния. У кого из нас не бывает горя и тоски.Посмотрите на окружающих: многие из них с полным основанием завидуютвам. Так устроен человек — он всегда стремится к тому, чего унего нет…

Мы избавим читателя от повторения техизбитых истин, которые сэр Ральф, желая утешить Индиану, твердилоднообразным и нудным голосом, вполне соответствовавшим еготяжеловесным мыслям. Сэр Ральф вел себя так не потому, что был глуп,но потому, что область чувств была ему совершенно недоступна. Онобладал и здравым смыслом и знанием жизни, но роль утешителя женщин,как он сам признавался, была не по нем. К тому же ему так трудно былопонять чужое горе, что при самом искреннем желании помочь он, касаясьраны, только растравлял ее. Он отлично сознавал свою беспомощность ипотому обычно старался не замечать огорчений своих друзей. Сейчас емустоило невероятных усилий выполнить то, что он считал самым тяжелымдолгом дружбы.

Видя, что госпожа Дельмар почти неслушает его, он умолк, и теперь в комнате слышно было только, какпотрескивали на тысячу ладов дрова в камине, как жалобно пели своюпесенку разгорающиеся поленья, как, съежившись, шипела и лопаласькора, как трещали, вспыхивая голубым пламенем, сухие сучья. Повременам вой собаки присоединялся к слабому завыванию ветра,проникавшего в дверные щели, и к шуму дождя, хлеставшего в окна.Такого печального вечера госпожа Дельмар еще никогда не проводила усебя в усадьбе.

Кроме того, ее впечатлительную душутяготило какое-то смутное ожидание несчастья. Слабые люди живут впостоянном страхе и полны предчувствий. Как и все креолки, госпожаДельмар была суеверна, к тому же очень нервна и болезненна. Ночныезвуки, игра лунного света — все предвещало ей роковые события,грядущие несчастья, и ночь, полная тайн и призраков, говорила с этоймечтательной и грустной женщиной на каком-то особом языке, понятномей одной, который она и истолковывала сообразно со своими опасениямии страданиями.

— Вы, наверное, сочтете менябезумной, — сказала она, отнимая свою руку у сэраРальфа, — но я чувствую, что на нас надвигается несчастье.Опасность нависла здесь над кем-то, наверное надо мной…Знаете, Ральф, я так взволнована, как будто предстоит большаяперемена в моей судьбе… Мне страшно, — сказала онавздрагивая, — я чувствую себя плохо.

Ее губы побелели, лицо стало восковым.Сэр Ральф, напуганный не ее предчувствиями, которые он считалпризнаком душевной подавленности, но ее смертельной бледностью,быстро дернул за шнурок звонка, чтобы позвать на помощь. Никто нешел, а Индиане становилось все хуже. Испуганный Ральф отнес ееподальше от огня, положил на кушетку и стал звать слуг, бросилсяискать воду, нюхательную соль; он ничего не мог найти, обрывал одинза другим все звонки, путался в лабиринте темных комнат, ломая рукиот нетерпения и досады на самого себя.

Наконец ему пришла в голову мысльоткрыть застекленную дверь, ведущую в парк, и он начал поочереднозвать то Лельевра, то креолку Нун — горничную госпожи Дельмар.

Через несколько минут из темной аллеипарка прибежала Нун и с беспокойством спросила, что случилось, нечувствует ли себя госпожа Дельмар хуже, чем обычно.

— Ей совсем плохо, —сказал сэр Браун.

Оба поспешили в залу и принялисьприводить в чувство лежавшую в обмороке госпожу Дельмар; Ральфнеуклюже и неумело суетился, а Нун ухаживала за своей хозяйкой словкостью и умением преданной служанки.

Нун была молочной сестрой госпожиДельмар, они выросли вместе и нежно любили друг друга. Нун, высокая,сильная, пышущая здоровьем, жизнерадостная и подвижная девушка, сгорячей кровью страстной креолки, затмевала своей яркой красотойбледную и хрупкую госпожу Дельмар. Но природная доброта обеих ивзаимная привязанность уничтожали между ними всякое чувство женскогосоперничества.

Когда госпожа Дельмар пришла в себя, ейпрежде всего бросились в глаза встревоженное лицо горничной, еерастрепанные мокрые волосы и волнение, сквозившее во всех еедвижениях.

— Успокойся, бедняжка, —ласково сказала ей госпожа Дельмар. — Моя болезнь тебяизвела больше, чем меня. Подумай о себе самой, Нун. Ты худеешь иплачешь, тогда как тебе только и жить. Милая моя Нун, перед тобой всяжизнь, счастливая и прекрасная!

Нун порывисто прижала к губам рукугоспожи Дельмар и, словно в бреду, испуганно оглядываясь по сторонам,воскликнула:

— Боже мой, сударыня, знаетели вы, зачем господин Дельмар пошел в парк?

— Зачем? —повторила за ней Индиана, и слабый румянец, появившийся на ее лице,мгновенно исчез. — Постой, не помню… Ты меняпугаешь! Что случилось?

— Господин Дельмар, —ответила прерывающимся голосом Нун, — уверен, что в паркзабрались воры. Они с Лельевром делают обход, и оба с ружьями.

— Ну и что же? —спросила Индиана, казалось боявшаяся услышать какую-то страшнуюновость.

— Как что же, сударыня? —продолжала Нун, в волнении сжимая руки. — Страшно подумать— ведь они могут убить человека!

— Убить! — вужасе воскликнула госпожа Дельмар, словно ребенок, испуганныйсказками няни.

— Да, да, его убьют, —сказал Нун, еле сдерживая рыдания.

«Они обе положительно сошли сума, — подумал сэр Ральф, с изумлением наблюдавший этустранную сцену. — Впрочем, все женщины сумасшедшие», —мысленно добавил он.

— Что ты рассказываешь,Нун? — начала госпожа Дельмар. — Ты разве тожедумаешь, что там воры?

— Ох, если б воры! А топросто какой-нибудь бедный крестьянин решил тайком набрать охапкухвороста для семьи.

— В самом деле, какойужас!.. Но не может быть. Здесь, в Фонтенебло, у самой опушки лесатак легко набрать хвороста, — зачем для этого перелезатьчерез ограду чужого парка? Успокойся, господин Дельмар никого невстретит.

Но Нун как будто не обращала вниманияна ее слова. Прислушиваясь к малейшему шороху, она перебегала от окнак кушетке, где лежала ее хозяйка, и, казалось, колебалась, не зная,что ей делать: бежать к господину Дельмару или остаться возлебольной.

Ее страх показался господину Браунутаким странным и неуместным, что он, обычно такой невозмутимый, вышелиз себя и, крепко сжав ей руку, сказал:

— Да вы с ума сошли! Развевы не понимаете, что напугали свою госпожу и что ваши глупые страхиее волнуют?

Нун его не слушала. Она смотрела насвою хозяйку, которая внезапно вздрогнула, точно от действияэлектрического тока. Почти в то же мгновение стекла в гостинойзадрожали от выстрела, и Нун упала на колени.

— До чего нелепы эти женскиестрахи! — воскликнул сэр Ральф, раздраженный ихволнением. — Сейчас вам торжественно преподнесут убитогокролика, и вы будете сами над собой смеяться.

— Нет, Ральф, —сказала госпожа Дельмар, решительно направляясь к двери, —я уверена, что пролилась человеческая кровь.

Нун пронзительно закричала и упала внизлицом.

Из парка послышался голос Лельевра:

— Попался, попался,голубчик! Прекрасный выстрел, господин полковник, вы уложили вора наместе!

Сэр Ральф тоже начал беспокоиться. Онпоследовал за госпожой Дельмар. Через несколько минут под колоннаду уподъезда дома принесли окровавленного человека, который не подавалникаких признаков жизни.

— Ну, чего расшумелись ираскричались? — со злобной радостью сказал полковникиспуганным слугам, суетившимся вокруг раненого. — Этопросто шутка, ружье было заряжено солью. Кажется, я даже в него непопал, он свалился от страха.

— А кровь у него тоже льетсяот страха? — тоном глубокого упрека спросила госпожаДельмар.

— Почему вы здесь, сударыня,и что вам нужно? — воскликнул господин Дельмар.

— Я пришла исправитьпричиненное вами зло, потому что это мой долг, — холодноответила она.

И, подойдя к раненому с решимостью,которой не хватало ни у кого из присутствующих, она поднесла свечу кего лицу. Все ожидали увидеть бедняка в лохмотьях, а перед нимиоказался молодой человек с тонкими и благородными чертами лица,одетый в изящный охотничий костюм. У него была только небольшая ранана руке, но разорванная одежда и обморок указывали на то, что онразбился при падении.

— Еще бы, —сказал Лельевр, — он свалился с высоты не менее двадцатифутов. Когда полковник в него выстрелил, он как раз перелезал черезограду; несколько дробинок, а может быть, просто несколько крупиноксоли, попали ему в правую руку, и он не удержался на стене. Я видел,как он сорвался и упал, — больше уж он, бедняга, непытался бежать!

— Просто не верится, —заметила одна из служанок, — такой прилично одетый человеки вдруг занимается воровством!

— У него карманы набитызолотом, — заметил другой слуга, расстегивая жилет мнимоговора.

— Все это очень странно, —с большим волнением произнес полковник, глядя на лежащего перед нимчеловека. — Если он умер, то я в этом не виноват.Осмотрите его руку, сударыня, найдете ли вы там хоть одну дробинку?..

— Мне хотелось бы веритьвам, сударь, — ответила госпожа Дельмар, внимательно щупаяпульс и исследуя шейные артерии раненого с необычайным хладнокровиеми присутствием духа, на что никто не считал ее способной. —Вы правы, — добавила она, — он жив, и надоскорее оказать ему помощь. Этот человек непохож на вора и заслуживаетухода. Да если бы он его и не заслуживал, все равно мы, женщины,обязаны позаботиться о нем — это наш долг.

Госпожа Дельмар велела перенестираненого в бильярдную, которая находилась ближе всего к колоннаде.Сдвинули несколько скамеек, положили на них матрац, и Индиана спомощью служанок занялась перевязкой, а сэр Ральф, сведущий вхирургии, пустил раненому кровь.

Тем временем полковник, смущенный, незная, как себя держать, находился в положении человека, выказавшегосебя более жестоким, чем он сам того хотел. Он испытывал потребностьоправдать себя в глазах окружающих, или, вернее, хотел, чтобыокружающие оправдали его в его собственных глазах. Стоя у колонн,среди своих слуг, он принимал горячее участие в пространных, никомуне нужных разговорах, какие обычно ведутся после уже случившегосянесчастья. Лельевр в двадцатый раз со всеми подробностямирассказывал, как все произошло: выстрел, падение и что за этимпоследовало; а полковник, пришедший в благодушное настроение в кругусвоих домочадцев, что с ним бывало всегда после того, как емуудавалось сорвать на ком-нибудь свою злобу, приписывал самыепреступные намерения молодому человеку, перелезшему ночью черезограду в чужие владения. Все соглашались с хозяином, но садовник,отведя его незаметно в сторону, стал уверять, будто вор как две капливоды похож на молодого помещика, недавно поселившегося по соседству,и будто он видел, как этот человек три дня тому назад разговаривал сНун на сельском празднике в Рюбеле.

Эти разъяснения дали новое направлениемыслям господина Дельмара. На широком блестящем и лысеющем лбуполковника вздулась вена, что всегда являлось у него предвестиембури.

«Проклятие! — подумалон, сжимая кулаки. — Госпожа Дельмар слишком интересуетсяэтим щеголем, залезшим ко мне через ограду».

И он вошел в бильярдную, бледный идрожащий от гнева.

3

— Успокойтесь, сударь, —сказала ему Индиана, — мы надеемся, что человек, котороговы чуть не убили, поправится через несколько дней, хотя он еще и непришел в себя…

— Дело вовсе не в том,сударыня, — произнес полковник сдавленным голосом. —Я хотел бы узнать от вас имя вашего странного пациента и хотел бытакже знать, почему он так рассеян, что принял стену парка за аллею,ведущую к подъезду моего дома.

— Мне это совершеннонеизвестно, — ответила госпожа Дельмар с такой холоднойнадменностью, что ее грозный супруг на мгновение остолбенел.

Но ревнивые подозрения очень быстровновь овладели им.

— Я все узнаю, сударыня, —сказал он вполголоса, — будьте уверены, я все узнаю…

Госпожа Дельмар делала вид, что незамечает его бешенства, и продолжала ухаживать за раненым; тогдаполковник, чтобы не вспылить перед служанками, вышел и снова подозвалсадовника:

— Как фамилия того помещика,который, по твоим словам, похож на нашего мошенника?

— Господин де Рамьер. Оннедавно купил загородный дом господина де Серей.

— Что это за человек?Дворянин, франт, красивый мужчина?

— Очень красивый мужчина идумаю, что дворянин…

— Должно быть, так.«Господин де Рамьер!» — напыщенным тоном повторилполковник. — Скажи-ка, Луи, — добавил он,понизив голос, — не видел ли ты, чтоб этот франт бродилвозле нашего дома?

— Сударь… Прошлуюночь, — в замешательстве ответил Луи, — ядействительно видел кого-то… Был ли это франт, не могусказать… Но это наверняка был мужчина.

— Ты сам его видел?

— Видел собственными глазамипод окнами оранжереи.

— И ты не стукнул еголопатой?

— Я было собирался, сударь,а тут, гляжу, из оранжереи вышла женщина в белом и подошла к нему.Тут я и подумал: «Может быть, господам вздумалось под утропрогуляться», — и снова лег спать. А сегодня утромслышу, как Лельевр говорит о каком-то жулике, будто он видел чьи-тоследы в парке. Тут уж и я решил: здесь дело нечисто!

— Почему же ты тотчас несообщил мне об этом, дуралей?

— Что вы хотите, сударь, мытоже деликатное обхождение понимаем, — бывают иной разтакие случаи…

— Ага, ты, кажется, смеешьчто-то подозревать? Дурак! Если ты когда-нибудь позволишь себе делатьподобные дерзкие предположения, я оборву тебе уши. Я прекрасно знаю,кто этот мошенник и зачем он пожаловал в мой сад; я расспрашивал тебятолько для того, чтобы проверить, как ты охраняешь оранжерею! Помни,у меня есть очень редкие растения, которыми чрезвычайно дорожитгоспожа Дельмар. Бывают сумасшедшие любители, способные выкрасть ихиз теплиц своих соседей. А вчера ночью ты видел меня с госпожойДельмар.

И несчастный полковник ушел, еще болеевстревоженный и раздраженный, нисколько не убедив своего садовника всуществовании таких завзятых любителей-садоводов, которые готовырисковать жизнью ради черенка редкого растения.

Господин Дельмар вернулся в бильярднуюи, не обращая внимания на то, что раненый начал наконец подаватьпризнаки жизни, собрался обыскать карманы его куртки, лежавшей настуле; но в это время незнакомец, протянув руку, промолвил слабымголосом:

— Вы хотите знать,милостивый государь, кто я? Не трудитесь напрасно. Я расскажу всесам, когда мы останемся вдвоем. А пока разрешите мне не называтьсебя, принимая во внимание то смешное и грустное положение, в какое япопал.

— Очень жалею, что такслучилось, — язвительно ответил полковник, —но, признаюсь, это меня мало трогает. Однако я надеюсь, что мывстретимся с вами наедине, и потому готов отложить до этого случаянаше знакомство. А пока что будьте любезны сказать мне, куда следуетвас перенести.

— На постоялый двор вближайшую деревню, если вы будете настолько любезны.

— Но больной в такомсостоянии, что его нельзя еще тревожить, не правда ли, Ральф? —с живостью возразила госпожа Дельмар.

— Вас слишком беспокоитсостояние больного, сударыня, — сказал полковник. —Ну, а вы все ступайте прочь, — обратился он к служанкам. —Наш непрошеный гость чувствует себя лучше и теперь сможет, наверное,объяснить, каким образом он очутился у меня.

— Да, — ответилраненый, — и я прошу всех, столь любезно оказавших мнепомощь, выслушать меня. Я чувствую, как важно, чтобы мое поведение небыло ложно истолковано; да и для меня самого не менее важно, чтобыменя не приняли за того, кем я вовсе не являюсь. Итак, вот чтопривело меня к вам. При помощи чрезвычайно простых средств, известныхвам одному, сударь, вы так поставили дело на своей фабрике, что доходот нее намного превосходит доходы всех других подобных фабрик в вашемкрае. У моего брата на юге Франции есть схожее с вашим предприятие,но содержание его стоит огромных средств. Дела брата идут из рук вонплохо; и вот, узнав о том, что вы преуспеваете, я решил обратиться квам за советом и просить о великодушной услуге, которая не можетповредить вашим интересам, так как мой брат вырабатывает совсемдругие товары. Но доступ на вашу фабрику был для меня закрыт. Когдаже я захотел обратиться к вам, мне ответили, что вы не разрешите мнепосетить вашу фабрику. Обескураженный таким нелюбезным отказом, ярешил с риском для собственной жизни и чести спасти жизнь и честьмоего брата. Я перелез к вам ночью через ограду для того, чтобыпроникнуть на фабрику и осмотреть машины. Я решил где-нибудьспрятаться, потом подкупить рабочих, — одним словом,выведать ваш секрет и помочь честному человеку, не повредив вам; вэтом моя вина. Теперь, сударь, если вы потребуете другогоудовлетворения, кроме того, что вы сейчас получили, я к вашимуслугам, как только поправлюсь. Возможно, я и сам буду просить вас обэтом.

— Я думаю, мы квиты,милостивый государь, — с облегчением ответил полковник,почувствовав, что эти слова немного рассеяли мучившие его опасения. —А вы все будьте свидетелями того, что здесь было сказано. Еслисчитать, что мне следовало мстить, я отомстил слишком жестоко. Теперьуходите и дайте нам поговорить о моем прибыльном предприятии.

Слуги вышли, но лишь их одних удалосьобмануть этим примирением. Раненый, ослабев после длинной речи, неспособен был понять, каким тоном были сказаны последние словаполковника. Он упал на руки госпожи Дельмар и снова потерял сознание.Склонившись над ним, она не обращала внимания на гнев своего мужа, агосподин Дельмар и господин Браун — один с бледным, искаженнымот злобы лицом, а другой спокойный и, как всегда, с виду бесстрастный— молча и вопросительно смотрели друг на друга.

Сэру Ральфу без слов было понятносостояние господина Дельмара; тем не менее полковник отвел его всторону и, до боли сжимая ему руку, сказал:

— Великолепно сплетеннаяинтрига, мой друг! Я доволен, весьма доволен, что этот молодойчеловек так ловко сумел оградить мою честь перед слугами. Но, чертвозьми, он дорого заплатит за нанесенное мне оскорбление! А она, какона ухаживает за ним… И притворяется, будто вовсе не знаетего! Ох, до чего же хитры все женщины! — И он заскрежеталзубами от злости.

Пораженный сэр Ральф трижды обошел залуразмеренным шагом. После первого круга он решил: невероятно ,после второго: невозможно , после третьего: доказано .Затем со своей всегдашней невозмутимостью он подошел к полковнику ипальцем указал ему на Нун, которая стояла с помертвевшим лицом возлебольного и, ломая руки, не сводила с него взгляда, полного отчаяния,ужаса и смятения.

Истина таит в себе такую молниеносную ибеспощадную силу убеждения, что никакие, самые красноречивые доводысэра Ральфа не могли бы поразить полковника больше, чем этотэнергичный жест. Господин Браун имел и другие основания думать, чтоон напал на верный след. Ему вспомнилось, как Нун прибежала из парка,когда он ее искал, вспомнились ее влажные волосы, промокшая, грязнаяобувь, изобличавшая странную фантазию гулять ночью в парке поддождем, и другие мелочи, на которые он почти не обратил внимания вовремя обморока госпожи Дельмар, но которые теперь всплыли в егопамяти; потом ее непонятный страх, судорожное волнение и крик,который вырвался у нее, когда раздался выстрел.

Господин Дельмар понял все, хотя и незнал этих подробностей; дело касалось непосредственно его самого, ипотому он был более проницателен. При первом же взгляде на девушкуему стало ясно, что виновата только она. Тем не менее внимание егожены к герою этого любовного приключения крайне не нравилось ему.

— Индиана, —сказал он, — уходите отсюда — уже поздно, и вамнездоровится. Нун останется возле больного на ночь, а завтра, еслиему станет лучше, мы подумаем, как доставить его домой.

Против такого неожиданного решениявопроса возразить было нечего. Госпожа Дельмар, находившая в себесилы противиться грубости мужа, всегда уступала, когда он обращался сней мягко.

Она попросила сэра Ральфа побыть ещенемного возле больного и ушла к себе в спальню.

Полковник распорядился так не безумысла. Час спустя, когда все легли спать и в доме воцарилась тишина,он тихонько прокрался в залу, где лежал господин де Рамьер, и,спрятавшись за портьерой, из разговора молодого человека с горничнойпонял, что они влюблены друг в друга. Редкая красота юной креолкипроизводила огромное впечатление во время окрестных сельскихпраздников. У нее не было недостатка в поклонниках даже среди самыхвидных людей в округе. Многие красавцы уланы мелэнского гарнизонапытались снискать ее расположение. Но Нун любила впервые, и тольковнимание одного было ей дорого — внимание господина де Рамьера.

Полковник Дельмар не собирался далееследить за ними. Убедившись, что его жена нисколько не интересуетновоявленного Альмавиву, он тотчас же удалился. Тем не менее онслышал достаточно, чтобы понять разницу между любовью бедной Нун,которая предавалась ей со всею силою и страстью своего пылкогосущества, и чувством молодого дворянина, не потерявшего рассудок ирассматривавшего этот роман как мимолетное увлечение.

Когда госпожа Дельмар проснулась, онаувидела Нун возле своей постели, сконфуженную и грустную. Наивноповерив объяснениям господина де Рамьера, тем более что уже не разлюди, занимающиеся коммерцией, пробовали выведать путем хитрости иобмана секреты фабрики ее мужа, Индиана приписала смущение своейгорничной усталости и волнениям прошлой ночи. А Нун со своей стороныуспокоилась, когда полковник в веселом, добродушном настроении вошелв спальню к жене и заговорил с ней о вчерашнем происшествии как осамом обыкновенном деле.

Сэр Ральф утром осмотрел больного.Падение не имело серьезных последствий, а рана на руке ужезатянулась. Господин де Рамьер пожелал, чтобы его немедленноперенесли в Мелэн, и роздал все свои деньги слугам, прося их молчатьо случившемся, дабы не напугать, как он сказал, его мать, жившуювсего в нескольких лье. История эта стала известна не скоро, и толкио ней ходили самые различные. Слух о том, что у брата господина деРамьера есть фабрика, подтвердил его удачную выдумку. Полковник и сэрБраун из деликатности молчали и даже самой Нун не подали виду, чтознают ее тайну, а затем очень быстро в доме Дельмаров позабыли обэтом происшествии.

4

Многим, вероятно, покажется несколькостранным, что Реймон де Рамьер, блестящий и остроумный молодойчеловек, наделенный различными талантами и всевозможнымидостоинствами, привыкший к успехам в свете и галантным приключениям,мог питать прочную привязанность к горничной, живущей в домескромного владельца фабрики Дела-Бри. Однако господин де Рамьер небыл ни самовлюбленным фатом, ни развратником. Он, как было сказано,обладал умом, следовательно, знал цену всем преимуществамблагородного происхождения. Когда он рассуждал спокойно, онпридерживался определенных принципов, но вспыхивавший в нем повременам огонь страстей часто заставлял его действовать вопреки этимпринципам. Тогда он был уже не в состоянии рассуждать и старалсязаглушить в себе голос совести. Порою он совершал ошибки как бынепроизвольно, а затем пытался путем самообмана оправдаться передсамим собой. К несчастью, в нем брали верх не его принципы — теже, что и у других философов в белых перчатках, страдавших такой женепоследовательностью в своих поступках, — но пылкиестрасти, не подчинявшиеся принципам; все это выделяло его из тогобесцветного общества, где нельзя быть оригинальным, не показавшисьсмешным. Реймон обладал каким-то особым даром: он часто причиняллюдям страдания, но не вызывал к себе ненависти, порою вел себястранно, но никого не шокировал. Нередко он ухитрялся даже возбудитьжалость в тех, кто имел полное основание на него жаловаться. Бываюттакие счастливцы, которых балуют все, кто с ними встречается.Приятная внешность и красноречие часто заменяют им доброе сердце. Мыне собираемся сурово осуждать господина Реймона де Рамьера или даватьего портрет прежде, чем познакомимся с его поступками. Мы сейчассмотрим на него со стороны, как смотрит толпа на прохожего.

Итак, господин де Рамьер был влюблен вмолодую креолку с огромными черными глазами, вызвавшую всеобщеевосхищение на сельском празднике в Рюбеле, но это было толькоувлечение и ничего больше. Возможно, он познакомился с ней просто отнечего делать, но успех разжег его желание. Он достиг большего, чемхотел, и в тот день, когда завоевал ее бесхитростное сердце, онвернулся домой, испуганный своей победой, и с беспокойством подумал:«А что, если она меня полюбит?».

Только получив полное доказательство еелюбви, он понял всю силу ее чувства. Тогда он пожалел о случившемся,но было уже поздно: приходилось примириться с будущим и всеми егопоследствиями или трусливо отступить. Реймон не стал задумываться; онпозволял себя любить и сам любил из благодарности. Любовь к опасностипобудила его перелезть через ограду владений Дельмара, но пособственной неловкости он упал и тяжело расшибся. Горе, проявленноемолодой и прелестной возлюбленной, так сильно тронуло его, что отнынеон считал себя оправданным в своих собственных глазах и, незадумываясь, продолжал рыть ту пропасть, куда Нун неминуемо должнабыла скатиться.

Как только он поправился, все стало емунипочем: ни зимний холод, ни опасности, которые таит в себе темнаяночь, ни угрызения совести — ничто не могло удержать его. Онпробирался лесом на свидание к своей креолке, клялся, что любиттолько ее одну, что не променяет ее даже на королеву, и нашептывал еймножество нежных уверений, которые никогда не перестанут нравитьсябедным и легковерным молодым девушкам.

В январе госпожа Дельмар с мужем уехалив Париж, сэр Ральф, их достойный сосед, перебрался к себе в имение, аНун, оставшись хозяйкой дома, могла отлучаться под различнымипредлогами. Для нее это обстоятельство оказалось пагубным: частыесвидания с возлюбленным намного сократили мимолетное счастье,выпавшее ей на долю. Поэзия леса, покрытого инеем, свет луны,таинственная калиточка, через которую он ранним утром украдкойпокидал парк, следы маленьких ножек Нун на заснеженной дорожке —вся эта волнующая обстановка тайных свиданий опьяняюще действовала нагосподина де Рамьера. Нун, вся в белом, с распущенными чернымиволосами, казалась знатной дамой, королевой, феей. Когда она выходилаиз красного кирпичного дома — тяжелого квадратного здания эпохиРегентства, в архитектуре которого было что-то от рыцарских времен, —она казалась ему владелицей феодального замка; и в павильоне,заставленном экзотическими цветами, где она опьяняла его чарами своейюности и страсти, он легко забывал о том, над чем ему пришлосьзадуматься впоследствии.

Но когда, отбросив всякую осторожностьи, в свою очередь, пренебрегая опасностью, Нун стала приходить к немув своем белом фартучке и в кокетливом Мадрасе — национальномголовном уборе креолок, — она уже была только горничной,служившей у красивой женщины, горничной, которой довольствуются занеимением лучшего. Все же Нун была прелестна и в этом наряде. Такойон увидел ее впервые на сельском празднике, когда, растолкав толпулюбопытных, он подошел к ней и одержал первую легкую победу, вырвавее у двадцати соперников. Нун не раз с нежностью напоминала ему обэтом. Бедная Нун, она и не подозревала, что Реймон еще не любил ее ичто тот день, которым она так гордилась, напоминал ему только обудовлетворенном тщеславии. А смелость, с какой она приносила ему вжертву свое доброе имя, нисколько не способствовала усилению чувствагосподина де Рамьера и совсем не нравилась ему. Если бы таккомпрометировала себя жена пэра Франции, это была бы для негодрагоценная победа, но горничная!.. То, что для одной считаетсягеройством, в другой кажется бесстыдством. В первом случае вамзавидует целая плеяда ревнивых соперников, во втором — васосуждает толпа возмущенных лакеев. Знатная женщина жертвует для васдвадцатью прежними любовниками, а горничная только одним —своим будущим мужем.

Что поделаешь! Реймон был человекомсветских нравов, изысканной жизни, поэтической любви. Горничную ондаже не считал за женщину, и Нун только благодаря своей необычайнойкрасоте удалось увлечь его в тот день, когда ему захотелосьприобщиться к народному веселью. Вина не его; Реймон был воспитан дляжизни в высшем свете, ему внушали честолюбивые мечты о будущем,твердую уверенность, что он создан для блестящей жизни, а его горячаякровь неожиданно увлекла его на путь мещанской любви. Он прилагал всестарания, чтобы удовольствоваться этой любовью, — и немог. Что было делать? Сумасбродные и великодушные мысли теснились, вего голове. В первые дни, когда он был особенно сильно влюблен в своюкрасавицу, он мечтал о том, чтобы поднять ее до себя и узаконить ихсвязь… Да, клянусь честью, он думал об этом. Но любовь,которая оправдывает все, понемногу ослабевала, она исчезла вместе сопасностями приключения и соблазнительностью тайны. Брак пересталказаться возможным, и, обратите внимание, Реймон рассуждал вполнеразумно и всецело в интересах своей возлюбленной.

Если бы он действительно любил ее, онбы мог, пожертвовав ей всем — будущим, семьей и репутацией, —обрести с ней счастье, а следовательно, дать счастье и ей, ибо любовь— такой же взаимный договор, как и брак. Но на какую жизньобрекал он эту женщину теперь, когда он ее разлюбил? Жениться длятого, чтобы она ежедневно мучилась, видя его печальное лицо,чувствуя, что он охладел к ней и что ему опостылел их семейный очаг?Жениться для того, чтобы его семья возненавидела ее, чтобы люди егокруга унижали ее, чтобы челядь смеялась над нею, ввести ее вобщество, где она будет не на месте, где к ней будут относитьсясвысока, допустить, чтобы она изнемогала от угрызений совести из-завсех тех несчастий, которые навлекла на своего возлюбленного?

Вы, бесспорно, согласитесь с ним, чтоэто действительно было невозможно, что это было бы невеликодушно, чтонельзя так бороться с обществом, что такой добродетельный поступокнапоминал бы поединок Дон-Кихота, сломавшего копье о крылья ветряноймельницы, что это никому не нужное геройство, рыцарство прошлоговека, которое кажется смешным в наше время.

Взвесив все, Реймон понял, чтонеобходимо порвать эту злополучную связь. Встречи с Нун началитяготить его. Его мать, уехавшая на зиму в Париж, неминуемо должнабыла вскоре узнать о скандале в семье. Ее и так удивляли частыеотлучки сына и то, что он пропадал в Серей по целым неделям. Правда,он всегда ссылался на серьезную работу, которую хотел закончить всельской тиши. Но этот предлог становился малоправдоподобным. Реймонутяжело было обманывать свою добрую мать и лишать ее столь долгоевремя своего внимания. Что можно к этому прибавить? Он покинул Серейи больше туда не возвращался.

Нун плакала, ждала, приходила вотчаяние и, видя, что время идет, решилась чему написать. Беднаядевушка! Этим она нанесла своей любви последний удар. Письмо отгорничной! Хотя она и воспользовалась атласной почтовой бумагой идушистым сургучом госпожи Дельмар и хотя письмо ее было крикомсердца… но орфография! Знаете ли вы, какое влияние на силучувств может иногда оказать одна лишняя буква? Увы! Беднаяполуграмотная девушка с острова Бурбон понятия не имела о правилахграмматики. Она полагала, что говорит и пишет не хуже своей хозяйки,и, видя, что Реймон не возвращается, думала: «Мое письмо такхорошо написано! Он непременно должен вернуться!».

Но Реймон даже не прочел письмо доконца — у него не хватило на это мужества. А оно, наверно, былозамечательным в своей наивности и трогательной страстности, и дажеВиргиния, покидая родину, вряд ли написала Павлу более очаровательноеписьмо. Господин де Рамьер поспешил бросить его в огонь, боясь, чтоему станет стыдно за самого себя. Но что поделаешь? Всему винойпредрассудки, привитые нам воспитанием; к тому же самолюбие присущелюбви так же, как интерес — дружбе.

Отсутствие господина де Рамьера былозамечено в свете.

А это уже говорит о многом, ибо всветском обществе все как две капли воды похожи друг на друга. Можнобыть умным человеком и ценить светскую жизнь, так же как можно бытьглупцом и презирать ее. Реймон любил свет и был прав. Многие искализнакомства с ним, он нравился, и обычно равнодушная и насмешливаятолпа салонных манекенов к нему была внимательна и любезна. Людинесчастливые легко становятся человеконенавистниками, но те, кого вселюбят, редко бывают неблагодарными. Так по крайней мере думал Реймон.Он был признателен за малейшее проявление внимания, стремилсяснискать всеобщее уважение и гордился тем, что у него много друзей.

В светском обществе, где все основанона предрассудках и предвзятом мнении, он преуспевал во всем, и дажеего недостатки нравились. Когда он начинал искать причину всеобщего истоль постоянного расположения к себе, он обнаруживал, что онакроется в нем самом: в его желании добиться этого расположения, в тойрадости, которую он от этого испытывает, и в его собственнойнеистощимой благожелательности к людям.

Успехом в свете он также был обязансвоей матери — женщине выдающейся по уму, красноречию идушевным качествам. От нее он унаследовал те превосходныенравственные устои, которые всегда возвращали его на правильный путьи не давали ему, несмотря на юношеский пыл, утратить уважениеобщества. Правда, к нему относились гораздо снисходительнее, чем кдругим, потому что его мать, даже осуждая его, умела найти емуоправдание и с видом трогательной мольбы требовала к немуснисхождения. Это была одна из тех женщин, чья жизнь протекала встоль различные эпохи, что научила их применяться ко всемпревратностям судьбы. Такие женщины, испытавшие много несчастий иобогащенные немалым опытом, избежавшие эшафота в 1793 году, пороковДиректории, суетности Империи и озлобленности Реставрации,встречаются теперь во французском обществе все реже и реже.

После долгого отсутствия Реймон впервыепоявился в свете на балу у испанского посла.

— Господин де Рамьер, если яне ошибаюсь? — спросила в гостиной одна хорошенькаяженщина у своей соседки.

— Господин де Рамьер —комета, которая по временам появляется на нашем горизонте, —ответила та. — Уже целую вечность ничего не было слышно обэтом красивом юноше.

Говорившая была пожилая иностранка.

— Он очень мил, не правдали? — заметила ее собеседница, слегка покраснев.

— Очарователен, —ответила старая сицилианка.

— Держу пари, что выговорите о герое наших модных салонов, о темноволосом красавцеРеймоне, — сказал бравый гвардейский полковник.

— Какая прекрасная головадля этюда! — продолжала молодая женщина.

— И что вам, пожалуй, ещебольше понравится — он настоящий сорвиголова!

— сказал полковник.

Молодая женщина была его жена.

— Почему сорвиголова? —спросила иностранка.

— Южные страсти, сударыня,достойные жгучего солнца Палермо.

Несколько молодых дам повернулихорошенькие, украшенные цветами головки, прислушиваясь к словамполковника.

— Он в нынешнем году затмилвсех офицеров нашего гарнизона. Придется завязать с ним ссору, чтобыизбавиться от него.

— Если он ловелас, темхуже, — заметила молодая особа с насмешливым лицом. —Терпеть не могу всеобщих кумиров.

Итальянская графиня подождала, покаполковник отойдет, и, слегка ударив веером по пальцам мадемуазель деНанжи, сказала:

— Не говорите так; вы незнаете, как ценят в нашем обществе мужчину, который жаждет бытьлюбимым.

— Так вы полагаете, чтомужчинам стоит только пожелать… — ответила молодаядевушка с насмешливыми миндалевидными глазами.

— Мадемуазель, —сказал полковник, подходя к ней, чтобы пригласить ее на танец, —берегитесь, как бы красавец Реймон не услышал вас.

Мадемуазель де Нанжи рассмеялась, но завесь вечер никто из кружка хорошеньких женщин, к которому онапринадлежала, не решался больше говорить о господине де Рамьере.

5

Господин де Рамьер не чувствовал нискуки, ни отвращения, расхаживая среди оживленной, нарядной толпы.

И все же в тот вечер он никак не могпобороть свою грусть. Снова очутившись в привычном для него обществе,он ощущал нечто вроде упреков совести, вернее — какой-то стыдза сумасбродные мысли, навеянные ему его недостойным увлечением. Онлюбовался женщинами, такими прекрасными при блеске бальных огней,прислушивался к их тонкой, остроумной болтовне, слышал, какпревозносят их таланты, и, глядя на этих избранных красавиц, нацарственную роскошь их нарядов, внимая их изящному разговору, во всемвидел и чувствовал упрек себе за собственное непорядочное поведение.Но, кроме стыда, Реймона терзали и более мучительные угрызениясовести, потому что сердце его, хотя и достаточно закаленное вподобного рода делах, все же было весьма чувствительно к женскимслезам.

В этот вечер взоры всех были обращенына одну никому не известную молодую женщину, впервые появившуюся всвете и именно поэтому пользовавшуюся особым вниманием общества.Среди других дам, украшенных бриллиантами, перьями и цветами, онавыделялась уже самой простотою своего наряда. Несколько нитокжемчуга, вплетенных в черные волосы, были ее единственным украшением.Матовая белизна ее ожерелья, белое шелковое платье и обнаженные плечииздали сливались в одно целое, и, несмотря на царившую в комнатахжару, на щеках ее играл лишь легкий румянец, нежный, как бенгальскаяроза, распустившаяся на снегу.

Она была чрезвычайно хрупким,миниатюрным и грациозным созданием. В гостиной, при ярком светелюстр, ее красота казалась волшебной, но поблекла бы от лучей солнца.Она танцевала так легко, что, казалось, порыв ветра мог унести ее. Ноэта легкость не была стремительной и радостной; когда она садилась,стройное тело ее сгибалось, как будто она была не в силах держатьсяпрямо, а когда говорила и улыбалась, улыбка ее была печальной. В товремя сказки пользовались большим успехом, и знатоки их сравнивалиэту молодую женщину с восхитительным видением, которое вызваномагическим заклинанием и с наступлением утра должно побледнеть иисчезнуть, как сон.

А пока что мужчины толпились вокруг,приглашая ее на танцы.

— Торопитесь, —сказал своему другу некий романтически настроенный денди, —сейчас пропоет петух, и ножки вашей дамы уже едва касаются паркета.Держу пари, что вы даже не чувствуете прикосновения ее руки.

— Посмотрите, какое угосподина де Рамьера смуглое и оригинальное лицо,

— сказала одна из дам,художница, своему соседу. — Не правда ли, как прекрасновыделяется он своей мужественной внешностью рядом с этой бледной,тоненькой особой?

— Эта молодая особа, —добавила одна из дам, знавшая всех и поэтому выполнявшая на вечерахроль справочника, — дочь старого сумасброда Карвахаля,который корчил из себя жозефиниста, а, разорившись, отправилсяумирать на остров Бурбон. Эта женщина — прелестный экзотическийцветок, но, кажется, она сделала весьма неудачную партию. Зато еететка теперь пользуется большими милостями при дворе.

Реймон подошел к прекрасной креолке.Странное волнение охватывало его всякий раз, когда он смотрел на нее.Он уже видел это грустное, бледное лицо в одном из своих снов; онзнал, он помнил, что уже видел где-то эти черты, и его взглядостанавливался на Индиане с той радостью, какую испытывает человекпри виде дорогого и милого образа, который, казалось, был для негонавсегда утрачен. Его настойчивое внимание смутило ту, на кого онобыло обращено. Скромная и застенчивая, не привыкшая к светским балам,она была скорее смущена, чем обрадована своим успехом. Реймонпрошелся по гостиной, узнал, что эту женщину зовут госпожой Дельмар,и пригласил ее на танец.

— Вы не помните меня, —сказал он, когда они затерялись в толпе, — а я не могзабыть вас, сударыня. Хотя я видел вас всего лишь одно мгновение икак бы в тумане, вы выказали тогда столько доброты, с такимсочувствием отнеслись ко мне…

Госпожа Дельмар вздрогнула.

— Ах да, сударь, —сказала она с живостью, — это вы! Я тоже вас узнала.

Она покраснела, как бы испугавшись, чтонарушила светские приличия, и оглянулась, желая узнать, не слышал лиее кто-нибудь. От смущения она стала еще милее, и Реймонпочувствовал, что тронут до глубины души звуком ее нежного, тихогоголоса, как будто созданного для молитв и благословений.

— Я очень боялся, что мненикогда не представится мучай поблагодарить вас. Явиться к вам в домя не мог и знал, что вы не бываете в свете. Мне не хотелось такжевстречаться с господином Дельмаром, — наши отношения с нимне таковы, чтобы эта встреча была приятной. Как я счастлив, чтонаконец настал миг, когда я могу выполнить свой долг и выразить ваммою глубокую признательность.

— Для меня было бы ещеприятнее, — ответила она, — если бы господинДельмар был здесь и слышал ваши слова; если бы вы его больше знали,то убедились бы, что, несмотря на свою вспыльчивость, он очень добр.Вы бы простили ему, что он случайно чуть не убил вас. Он, несомненно,страдал от этого больше, чем вы от своей раны.

— Не будем говорить огосподине Дельмаре, сударыня, я прощаю ему от всей души. Я былвиноват перед ним и понес заслуженное наказание. Остается толькозабыть об этом. Но вы, сударыня, так нежно и великодушно ухаживали замной, что я всю жизнь буду помнить ваше отношение ко мне, вашепрекрасное лицо, вашу ангельскую доброту и эти ручки, пролившиебальзам на мои раны, ручки, которые я не мог даже поцеловать…

Произнося эти слова, Реймон держал рукугоспожи Дельмар, готовясь вместе с нею начать кадриль. Он нежно пожалее пальчики, и кровь прилила к сердцу молодой женщины.

Когда они вернулись на место, теткагоспожи Дельмар, госпожа де Карвахаль, куда-то отошла; ряды танцующихпоредели. Реймон сел рядом с Индианой. У него была танепринужденность в обращении, которая дается опытом в сердечныхделах; пылкость желаний, стремительность в любви обычно заставляютмужчин вести себя глупо. Человек, искушенный в любви, скорее жаждетпонравиться, чем полюбить. Однако господин де Рамьер ощущал глубокоеволнение в присутствии этой простой и неискушенной женщины —волнение, какого до сих пор еще никогда не испытывал. Возможно,причиной тому было воспоминание о ночи, проведенной в ее доме. Вовсяком случае, несомненно одно: его уста говорили то, что чувствовалоего сердце.

Привычка к объяснениям с женщинамипридавала его речам большую силу и убедительность, и неопытнаяИндиана внимала им, не подозревая, что они произносились уже не раз.

Если мужчина умно говорит о своейлюбви, то, значит, он не слишком сильно влюблен, и женщины этоотлично понимают. Однако Реймон был исключением из этого правила.Красиво выражая свои чувства, он горячо переживал их. Однако нестрасть делала его красноречивым, а красноречие возбуждало в немстрасть. Когда ему нравилась женщина, он стремился покорить еепылкими речами и, стремясь ее покорить, влюблялся сам. Он напоминаладвоката или проповедника, которые, трудясь в поте лица, чтобырастрогать других, сами проливают горячие слезы. Ему, конечно,встречались женщины достаточно утонченные, которые не доверяли егопылким излияниям, но ради любви Реймон был способен на безумства.Однажды он увез молоденькую девушку из хорошей семьи, не разкомпрометировал он женщин, занимавших видное положение, у него былитри наделавших шума дуэли, и как-то на рауте, в зале, полной гостей,он обнаружил перед всеми смятение чувств и безумие любовной горячки.Если человек совершает такие поступки, не боясь показаться смешнымили возбудить ненависть, и если это ему удается, — оннеуязвим: он может отважиться на все, всем рисковать и на всенадеяться. Итак, Реймон мог сломить самое искусное сопротивление, ибоон умел убедить в искренности своей страсти. Мужчина, способный радилюбви на безумства, — явление редкое в свете, и любовьютаких мужчин женщины обычно не пренебрегают.

Не знаю, как он ухитрился это сделать,но, усаживая госпожу де Карвахаль и госпожу Дельмар в карету, онуспел прижать к губам маленькую ручку Индианы. Никогда еще мужчина некасался тайным и жгучим поцелуем пальцев этой женщины, несмотря нато, что она родилась под южным небом и ей было девятнадцать лет, адевятнадцать лет на острове Бурбон соответствуют двадцати пяти внашем климате.

Она была так болезненно нервна, чточуть не вскрикнула от этого поцелуя, и Реймону пришлось поддержатьее, когда она садилась в карету. Такой впечатлительной натуры он ещеникогда не встречал. Креолка Нун обладала крепким здоровьем, апарижанки не падают в обморок, когда им целуют руку. «Если яеще раз увижу ее, я потеряю голову», — подумалРеймон удаляясь.

На следующий день он окончательно забыло Нун; он помнил только одно — что она служит у госпожиДельмар. В его мыслях, в его мечтах царил бледный образ Индианы.Когда Реймон чувствовал, что начинает влюбляться, он обычно старалсякак-нибудь забыться, но не для того, чтобы подавить зарождающуюсястрасть, а наоборот, чтобы отогнать от себя доводы рассудка, не желаяи боясь подумать о последствиях нового увлечения. В своей жаднойпогоне за наслаждениями он упорно шел к цели и не мог заглушитькипящую в его груди бурю страстей, так же как не в силах был разжечьпотухающее чувство.

На следующий день ему удалось узнать,что господин Дельмар уехал по торговым делам в Брюссель. Уезжая,полковник поручил жену попечениям госпожи де Карвахаль. Он ее сильнонедолюбливал, но это была единственная родственница Индианы. Сам онвыслужился из простых солдат и происходил из бедной и незнатнойсемьи, которой очень стеснялся, хотя и твердил постоянно, что ему неприходится за нее краснеть. Непрестанно упрекал жену в презрительномотношении к его родственникам, что совсем не соответствовало истине,он тем не менее чувствовал, что не следует принуждать ее к сближениюс этими маловоспитанными людьми. Несмотря на свою нелюбовь к госпожеде Карвахаль, он не мог отказать ей в уважении, и вот по какимпричинам: госпожа де Карвахаль, родом из знатной испанской семьи,принадлежала к числу женщин, всю жизнь стремящихся играть виднуюроль. Во времена господства Наполеона в Европе она преклонялась передего славой и вместе с мужем и деверем примкнула к партиижозефинистов. Ее муж был убит при падении этой недолговечной династиизавоевателя, а отец Индианы бежал во французские колонии. Тогдаловкая и энергичная госпожа де Карвахаль переехала в Париж и наостатках былой роскоши, неизвестно при помощи каких биржевыхспекуляций, вновь сколотила себе приличное состояние.

Благодаря уму, интригам и безграничнойпреданности Бурбонам она завоевала также расположение двора, и домее, хотя и не блестящий, был одним из самых уважаемых среди тех, ктополучал подачки из королевской шкатулки.

Когда после смерти отца Индиана, выйдязамуж за полковника Дельмара, вернулась во Францию, госпожа деКарвахаль не очень-то одобрила эту далеко не завидную партию. Однако,убедившись, что господин Дельмар приумножил свои скудные средства ичто его практическая смекалка и энергия возмещают отсутствиесостояния, она купила для Индианы небольшое поместье в Ланьи инаходящуюся при нем фабрику. За два года, благодаря техническимзнаниям господина Дельмара и деньгам, которые ссудил ему сэр Ральф —дальний родственник его жены, дела полковника настолько поправились,что он начал выплачивать долги, и госпожа де Карвахаль, в чьих глазахбогатство являлось для человека наилучшей рекомендацией, сталапроявлять нежные чувства к племяннице и обещала сделать ее своейнаследницей. Индиана, лишенная честолюбия, окружала тетку заботой ивниманием не из корысти, а из чувства благодарности. Но впочтительном отношении полковника к госпоже де Карвахаль оба этичувства играли одинаковую роль. Полковник был непоколебим в своихполитических убеждениях, он не допускал нападок на любимогоимператора и защищал его славу со слепым упорством шестидесятилетнегоребенка. Ему стоило огромных усилий сдерживать ярость в гостинойгоспожи де Карвахаль, где превозносилась только Реставрация. Чтовытерпел бедный господин Дельмар из-за нескольких старых ханжей,передать невозможно. Эти неприятности до известной степени являлисьпричиной его дурного настроения, которое он так часто срывал на жене.

Изложив все эти подробности, вернемся кгосподину де Рамьеру. Через три дня он был уже в курсе всех домашнихдел семьи Дельмар — так настойчиво старался он найти путь ксближению с нею. Он понял, что, завоевав симпатию госпожи деКарвахаль, получит возможность видеться с Индианой. На третий деньвечером он явился к ней с визитом.

В гостиной находилось несколькодопотопного вида особ, с важностью игравших в карты, и два-тридворянских сыночка, представлявших собою полнейшее ничтожество, —такими бывают только представители трехсотлетнего дворянства. Индианатерпеливо вышивала в пяльцах, заканчивая узор, начатый теткой. Она неотрывалась от работы и, казалось, была всецело поглощена этиммеханическим занятием, а пожалуй, даже и довольна тем, что онопозволяет ей не принимать участия в пустой болтовне присутствующих.Длинные черные локоны скрывали ее грустное личико, склоненное надвышиванием, и, возможно, она вновь переживала то краткое и волнующеемгновение, которое приобщило ее к новой жизни. В это время слугавозвестил о прибытии нескольких гостей. Не обратив внимания на ихфамилии и почти не поднимая глаз от работы, она машинально встала,но, услышав голос одного из прибывших, вдруг вздрогнула как отэлектрического тока и вынуждена была опереться на свой рабочийстолик, чтобы не упасть. 

6

Реймон никак не предполагал очутиться втакой мрачной гостиной и в таком немногочисленном и скромномобществе. Нельзя было произнести ни слова, чтобы оно не было услышаново всех углах комнаты. Почтенные матроны, игравшие в карты, казалось,присутствовали здесь только для того, чтобы мешать разговораммолодежи, и на их застывших лицах Реймону чудилось скрытое злорадствостарости, находящей удовлетворение в том, чтобы портить удовольствиедругим. Он рассчитывал на встречу, более удобную для нежныхразговоров, чем та, что была на балу, а вышло все иначе.Непредвиденное затруднение придало больше страсти его желаниям,больше огня его взглядам, больше изобретательности и живостивопросам, косвенно обращенным к госпоже Дельмар. А она, бедняжка,была совсем не искушена в подобного рода стратегии. Обороняться онане могла, так как, собственно, и обороняться было не от чего. Но ейволей-неволей приходилось выслушивать пылкие признания в страстнойлюбви, чувствовать, что ее опутывают опасными сетями соблазна, междутем как она не имеет возможности оказать никакого сопротивления. Ичем смелее становился Реймон, тем больше росло ее смущение. Госпожаде Карвахаль, с полным основанием считавшая себя умной и блестящейсобеседницей и слышавшая, что господин де Рамьер обладает теми жекачествами, бросила карты и завязала с ним изысканный спор о любви, вкотором обнаружила и чисто испанскую страстность и знакомство снемецкой философией. Реймон с готовностью принял вызов и, якобыотвечая тетке, высказал племяннице все то, что та иначе отказалась быслушать. Бедная, беззащитная молодая женщина, ставшая жертвой стольбыстрого и умелого нападения, не находила в себе сил принять участиев этом щекотливом разговоре. Напрасно тетка, желавшая дать ейвозможность блеснуть, старалась втянуть ее в философские рассужденияо различных тонкостях чувств. Она, краснея, призналась, что ничего вэтом не смыслит, и Реймон, опьянев от радости при виде еевспыхнувшего лица и плохо скрываемого волнения, мысленно поклялсязаняться ее обучением.

В эту ночь Индиана спала еще хуже, чемв предыдущие. Мы уже говорили, что она еще никого не любила, хотя еесердце давно созрело для чувства, которое не сумел внушить ей ни одиниз встречающихся на ее пути мужчин. Воспитанная отцом, человекомвспыльчивым и со странностями, она никогда не знала того счастья,которое дает любовь близких. Господин де Карвахаль, обуреваемыйполитическими страстями и терзаемый неудовлетворенным честолюбием,приехав в колонию, стал одним из самых жестоких плантаторов инеприятных соседей. Дочери пришлось немало натерпеться от егоскверного характера. Постоянно видя картину горя, порождаемогорабством, страдая от одиночества и зависимости, она выработала в себевнешнее спокойствие, редкую доброту и снисходительность по отношениюк людям, находящимся в зависимом положении, но в то же время железнуюволю и невероятную силу сопротивления всему тому, что угрожало еесвободе. Выйдя замуж за господина Дельмара, она только переменилахозяина, а поселившись в Ланьи, сменила одну тюрьму на другую. Она нелюбила мужа, быть может по той простой причине, что была обязаналюбить его и что душевное сопротивление всякого рода нравственномупринуждению стало ее второй натурой, основой поведения, внутреннимзаконом. Но от нее и не требовалось ничего, кроме слепой покорности.

Воспитанная в уединении почти необращавшим на нее внимания отцом, среди рабов, которым она моглапомочь лишь слезами и сочувствием, она привыкла утешать себя тайнойнадеждой: «Настанет день, и моя жизнь изменится, я буду всостоянии делать добро людям, меня полюбят, и я отдам свое сердцетому, кто отдаст мне свое, а пока надо терпеть. Буду молчать и беречьсвою любовь в награду тому, кто меня освободит». Но этотосвободитель, этот мессия не появлялся. Индиана все еще ждала его,хотя даже в мыслях не осмеливалась себе в этом признаться. Онапонимала, что здесь, среди подстриженных буковых аллей, даже мысли еене были так свободны, как под девственными пальмами острова Бурбон.И, поймал себя на привычной мечте: «Настанет день, и онявится», — она всякий раз подавляла в себе этодерзкое желание и думала: «Мне остается одно — умереть!».

И бедная Индиана в самом деле угасала.Непонятная болезнь подтачивала ее здоровье. Она не спала и теряласилы. Врачи напрасно искали видимых причин ее недуга — их небыло; но весь организм ее постепенно ослабевал: внутренний жаристощал ее, взгляд померк, сердце то учащенно билось, то замирало, —несчастная затворница была близка к могиле. Однако, несмотря на всюпокорность судьбе и полное отчаяние, в ней продолжала житьпотребность в любви. Ее разбитое сердце по-прежнему ждало молодого,горячего чувства, которое могло бы его согреть. До сих пор она большевсех любила Нун, веселую и смелую подругу своих грустных дней; а кней самой наибольшее расположение выказывал ее флегматичный кузенРальф. Но разве могли утолить снедавшую ее тоску простая,невежественная девушка, такая же беспомощная, как и она сама, иангличанин, увлекавшийся только охотой на лисиц?

Госпожа Дельмар была глубоко несчастна.И когда она впервые почувствовала среди угнетавшей ее ледянойатмосферы горячее дыхание молодой и пылкой любви, когда впервыеуслышала опьянившие ее нежные и ласковые слова, когда трепещущиегубы, подобно раскаленному железу, обожгли ей руку, она забыла обовсем, что ей внушали: о долге, об осторожности, о возможностииспортить свое будущее. Она помнила только о своем тяжелом прошлом, одолгих годах страдания, о деспотизме отца и мужа. Она не думала и отом, что Реймон может оказаться лгуном или ветреным повесой. Онавидела его таким, каким желала видеть, каким рисовала его себе вмечтах, и Реймону ничего не стоило бы ее обмануть, если бы он сам небыл искренен.

Но мог ли он быть неискренним передтакой красивой и любящей женщиной? Где еще он встретил бы такуючистоту и невинность? Кто другой мог дать ему в будущем более полноеи прочное счастье? Разве не была она рождена для того, чтобы любитьего, разве эта женщина-раба не ждала только знака, чтобы разорватьсвои цепи, только слова, чтобы последовать за ним? Само небо создалодля Реймона это печальное дитя с острова Бурбон, которое не знало ещеничьей любви и без него неминуемо погибло бы.

Тем не менее безумное счастье,охватившее госпожу Дельмар, сменилось вскоре чувством ужаса. Онавспомнила о ревнивом, придирчивом и мстительном муже, и ей сталострашно — не за себя, так как она уже привыкла к угрозам, а затого, кому предстояла смертельная борьба с ее тираном. Она была стольмало знакома с нравами общества, что жизнь представлялась ей романомс трагической развязкой. Она была робка и не смела отдаться любви избоязни погубить своего возлюбленного — и в то же времянисколько не думала о грозившей ей самой опасности.

В этом заключалась тайная причина,побуждавшая ее оказывать сопротивление и оставаться добродетельной.Наутро она приняла решение избегать господина де Рамьера. Как раз вэтот день вечером должен был состояться бал у одного из крупныхпарижских банкиров. Госпожа де Карвахаль, женщина старая, не имевшаяникаких привязанностей, любила свет, и ей хотелось, чтобы Индианасопровождала ее на бал. Но там они могли встретиться с Реймоном, иИндиана решила не ехать. Чтобы избежать уговоров тетки, госпожаДельмар, которая не умела отказывать без достаточно веских оснований,сделала вид, будто соглашается на ее предложение. Она велелагорничной достать бальное платье, а сама накинула капот и села укамина, дожидаясь, пока тетка закончит свой туалет. Когда стараяиспанка, затянутая и разряженная, словно сошедшая с портретаВан-Дейка, пришла за ней, Индиана заявила, что чувствует себя плохо ине в силах ехать. Напрасно тетка уговаривала ее пересилить своенедомогание.

— Мне самой очень хочетсяпоехать, — сказала Индиана, — но вы видите, чтоя еле держусь на ногах и была бы вам сегодня только обузой. Поезжайтена бал без меня, милая тетушка, и развлекитесь. Я буду рада за вас.

— На бал без тебя! —с досадой воскликнула госпожа де Карвахаль. Ей до смерти не хотелось,чтобы ее старания принарядиться пропали даром, и к тому жеперспектива провести вечер в одиночестве пугала ее.

— Мне там нечего делать! Яженщина старая, мною интересуются и меня ценят только ради тебя итвоих прекрасных глаз.

— Полноте, тетушка, развеваш ум не стоит моих прекрасных глаз? — ответила Индиана.

И маркиза де Карвахаль, только иждавшая, чтобы ее уговорили, наконец уехала. Тогда Индиана, закрывлицо руками, заплакала. Она принесла огромную жертву и, как ейказалось, разрушила волшебный замок, созданный ею накануне.

Но Реймон решил иначе. Первое, что онувидел на балу, был горделивый эгрет старой маркизы. Напрасно искалон глазами белое платье и темноволосую головку Индианы. Подойдя кмаркизе, он услыхал, как та вполголоса говорила своей знакомой:

— Моей племянниценездоровится. Или, вернее, — прибавила она, чтобыоправдать свое присутствие на балу, — это просто капризмолодой женщины. Ей захотелось остаться одной, посидеть с книгой ипомечтать — она ведь такая мечтательница.

«Неужели она избегает меня?»— подумал Реймон.

Реймон тотчас же уехал с бала,отправился в дом маркизы, прошел, не говоря ни слова, мимопривратника и попросил первого попавшегося ему в прихожей заспанноголакея доложить о себе госпоже Дельмар.

— Госпожа Дельмар нездорова.

— Знаю. Я приехал попоручению госпожи де Карвахаль осведомиться, как она себя чувствует.

— Сейчас доложу…

— Не трудитесь, госпожаДельмар меня примет.

И Реймон вошел без доклада. Всеостальные слуги уже спали. В пустых комнатах царила печальная тишина.Только одна лампа под зеленым шелковым абажуром слабо освещалабольшую гостиную. Индиана сидела спиной к двери, в таком глубокомкресле, что ее почти не было видно. Она грустно смотрела на тлеющиеугли, так же, как в тот вечер, когда Реймон проник в Ланьи черезограду парка. Но сейчас у нее на душе было еще тяжелее; это уже былане прежняя смутная грусть и безотчетные желания, — теперьона горевала о потерянном мимолетном счастье, ярким лучом озарившемее жизнь.

Реймон, в бальных туфлях, бесшумноподошел к ней по пушистому и мягкому ковру. Он видел, что онаплакала. Как только она обернулась, он очутился у ее ног и прильнул кее рукам, которые она напрасно старалась отнять. И она почувствоваланевыразимую радость от того, что план ее сопротивления рухнул. Онапоняла, что страстно любит этого человека, который не побоялсяпрепятствий и пришел подарить ей счастье вопреки ее воле. Онаблагословила небо, отвергнувшее ее жертву, и, вместо того чтобыбранить Реймона, готова была благодарить его.

Что касается Реймона, то он уже знал,что любим. Ему даже не надо было видеть той радости, которая,несмотря на слезы, светилась на ее лице, — он и так понял,что имеет над ней неограниченную власть и может на все дерзнуть. Онне дал ей времени спросить его о чем бы то ни было и, поменявшись сней ролями, стал сам задавать вопросы, даже не пытаясь объяснить илиоправдать свое неожиданное появление.

— Вы плачете, Индиана? Яхочу знать, почему вы плачете.

Она вздрогнула, услышав, что он назвалее по имени, но и эта неожиданная вольность преисполнила ее счастьем.

— Зачем вы спрашиваете, —ответила она, — я не должна вам это говорить.

— Ну, так я сам знаю почему,Индиана. Я знаю всю вашу жизнь, всю вашу историю. Ничто, касающеесявас, не может быть мне чуждым и безразличным. Я старался разведать овас все, но узнал не более того, что стало для меня ясным за токороткое время, которое я провел в вашем доме. Я понял все уже тогда,когда меня, окровавленного и разбитого, принесли к вашим ногам икогда ваш муж так возмущался, видя, как вы, добрая и прекрасная,поддерживали меня своими нежными руками и своим дыханием проливалицелебный бальзам на мои раны. Он ревновал, я понимаю его; будь я наего месте, я тоже ревновал бы вас, Индиана, или, вернее, будь я наего месте, я покончил бы с собой, так как быть вашим мужем, обладатьвами, держать вас в своих объятиях и не быть достойным вас, невладеть вашим сердцем — это значит быть самым несчастным илисамым жалким из мужчин.

— Замолчите, ради бога! —воскликнула Индиана, закрывая ему рот рукою.

— Замолчите, я совершаюпреступление, слушая вас. Зачем вы говорите мне о нем? Зачем учитеменя ненавидеть его? Если бы он слышал вас!.. Ведь я не говорила вампро него ничего дурного и не разрешала вам делать это. У меня нетненависти к нему; я уважаю, я люблю его.

— Скажите лучше, что вы егобезумно боитесь. Этот деспот разбил ваше сердце, и, с тех пор как выстали его собственностью, страх не покидает вас. Индиана, вы отданына поругание этому грубому человеку, который своей железной рукойподавил вашу волю и погубил вашу жизнь! Бедное дитя! Вы такая молодаяи прекрасная и уже столько страдали! Меня вам не обмануть, Индиана, явижу больше, чем равнодушная толпа. Все тайны вашей жизни мнеизвестны, и не надейтесь что-либо скрыть от меня. Пусть люди,любующиеся вашей красотой, замечая вашу бледность и печаль, говорят:«Она больна», — пусть! Но я, любящий вас всемсердцем и преданный вам всей душой, знаю, в чем причина вашегонедуга. Я знаю, что если бы судьба захотела отдать вас мне —мне, несчастному, который готов биться головой о стену, потому чтоявился слишком поздно, вы не были бы больны. Нет, Индиана, клянусьжизнью! Я так любил бы вас, что и вы полюбили бы меня и стали быблагословлять связующие нас узы. Я бы носил вас на руках, чтобы вы непоранили свои ножки, я согревал бы их своим дыханием. Я прижал бы васк сердцу, ограждая от всех страданий, отдал бы всю свою кровь, чтобывернуть вам силы. И если бы вы не могли уснуть, я всю ночь нашептывалбы вам ласковые слова, улыбался бы, чтобы вселить в вас бодрость,хотя и плакал бы, видя ваши страдания. А когда сон слетел бы наконецна ваши нежные веки, я закрыл бы их легким прикосновением своих губ ина коленях бодрствовал бы до утра у вашего изголовья. Я заставил бывоздух ласкать вас и навевать вам золотые сны. Нежно целовал бы яваши темные косы, с восторгом прислушивался бы к трепетному биениювашего сердца, и, проснувшись, вы бы увидели меня у своих ног,оберегающим вас, как ревнивый властелин, готовым служить, как раб,подстерегающим вашу первую улыбку, вашу первую мысль, первый взгляд,первый поцелуй…

— Довольно, довольно! —произнесла растерянная и трепещущая Индиана. — Выпричиняете мне боль.

Если бы от счастья умирали, Индианаумерла бы в этот миг.

— Не говорите мне такихслов, — продолжала она, — я не могу бытьсчастливой. Не открывайте земного рая мне, обреченной на смерть.

— Обреченной на смерть! —воскликнул он, схватив ее в объятия. — Ты обречена насмерть? Ты, Индиана, еще не жившая и не познавшая любви?.. Нет, ты неумрешь, я не дам тебе умереть, ибо моя жизнь отныне связана с твоей.Ты та женщина, о которой я грезил, в тебе я нашел ту чистоту, передкоторой всегда преклонялся, ты мечта, ускользавшая от меня, яркаязвезда, постоянно светившая мне во тьме и словно говорившая:«Продолжай свой жизненный путь в этом печальном мире, и небониспошлет тебе одного из своих ангелов». От рождения тыпредназначена мне судьбой, Индиана; твоя душа была обручена с моей.Люди и их железные законы распорядились тобой, они отняли у меняподругу, которую сам бог избрал бы для меня, если бы он помнил своиобещания. Но что нам до людей и до их законов, раз я люблю тебя, хотьты и принадлежишь другому, и раз ты любишь меня, несчастного,потерявшего тебя? Ты видишь сама, Индиана, что ты моя, что мы с тобойдве половины одной и той же души, которые давно искали соединениядруг с другом. Когда на острове Бурбон ты мечтала о друге, ты мечталаобо мне. Когда с трепетом и надеждой думала о будущем муже, —этим мужем должен был стать я. Разве ты не узнала меня? Не кажется литебе, что мы встретились после долгой-долгой разлуки? А я, разве я неузнал тебя, мой ангел, когда ты отирала мне кровь своей вуалью иприкладывала руку к моему угасающему сердцу, чтобы вернуть меня кжизни? Ах, я помню все!.. Когда я раскрыл глаза, я подумал: «Этоона! Такой она являлась мне в мечтах — бледной, печальной идоброй. Она моя, она должна дать мне неизведанное блаженство».И даже к жизни я вернулся благодаря тебе. Ты сама видишь, что нассоединили не обычные жизненные обстоятельства! Не случай, не каприз,а рок и смерть распахнули мне дверь в новую жизнь! Твой муж, твойповелитель, подчиняясь судьбе, сам принес меня, окровавленного, ктебе в дом и бросил к твоим ногам со словами: «Возьмите его, онваш!». И теперь нас ничто не может разлучить.

— Он, именно он может насразлучить! — живо перебила его госпожа Дельмар, снаслаждением внимавшая восторженным речам влюбленного Реймона.

— Увы, вы не знаете его;этот человек ничего не прощает, его нельзя обмануть. Он убьет вас! —И она со слезами прижалась к его груди.

Реймон страстно обнял ее.

— Пусть он придет, —воскликнул он, — пусть придет и попробует вырвать у менямое счастье! Я не боюсь его! Оставайся здесь, Индиана, у моегосердца. Здесь твое убежище и защита. Люби меня, и я буду неуязвим. Тыпрекрасно знаешь, что этот человек не властен меня убить; однажды,безоружный, я уже был под его выстрелами. Ты, Индиана, мой добрыйангел, витала надо мной и охраняла меня своими крыльями. Не бойсяничего, мы сумеем отвратить его гнев, теперь и за тебя я больше нестрашусь, — ведь я с тобой. И когда этот тиран станетугнетать тебя, я буду твоим защитником. Я вырву тебя, еслипонадобится, из-под ига его жестокого закона. Хочешь, я убью его?Скажи мне, что ты любишь меня, и я убью его, если ты желаешь егосмерти.

— Замолчите, вы приводитеменя в ужас. Если надо убить кого-нибудь, убейте лучше меня;благодаря вам за один день я прожила целую жизнь и не желаю ничегобольшего.

— Умри же, но умри отсчастья! — воскликнул Реймон, прильнув к губам Индианы.

Это было слишком сильным потрясениемдля столь слабого создания. Она побледнела и, прижав руку к сердцу,лишилась чувств.

Сначала Реймон думал, что его ласкивернут ее к жизни; но напрасно покрывал он поцелуями ее руки,напрасно называл самыми нежными именами, — ее обморок небыл притворным, как это часто бывает у женщин. Госпожа Дельмар давнобыла серьезно больна и страдала нервными припадками, продолжавшимисянесколько часов подряд. В отчаянии Реймон стал звать на помощь. Онпозвонил. Вошла горничная; вдруг пузырек, который она принесла,выскользнул из ее рук, из груди вырвался книг — она узналаРеймона. Тотчас же овладев собой, он сказал ей на ухо:

— Тише. Нун, я знал, что тыздесь, и пришел к тебе. Но я никак не ожидал встретиться с твоейхозяйкой, — я думал, что она на балу. Своим появлением яиспугал ее, и она лишилась чувств. Будь осторожна, я ухожу.

Реймон быстро вышел, оставив вместеобеих женщин. Каждая теперь владела тайной, которая могла привести вотчаяние другую.

7

На следующее утро Реймон, проснувшись,получил от Нун второе письмо. На этот раз он не отбросил его спрезрением, а напротив, поспешно вскрыл, надеясь что-нибудь узнать изнего о госпоже Дельмар. Так оно и было; но в какое затруднительноеположение попал Реймон из-за того, что две его любовные интриги тактесно переплелись между собой. Молодая креолка не могла большескрывать свою тайну. От горя и страха она так сильно осунулась, чтогоспожа Дельмар заметила ее болезненное состояние, хотя и не понималаего причин. Нун очень боялась строгого полковника, но еще большестеснялась своей доброй хозяйки. Она прекрасно знала, что та проститее, но Нун готова была умереть от стыда и отчаяния при мысли, чтопридется признаться во всем. Что будет с ней, если Реймон не избавитее от предстоящих унижений! Он должен наконец позаботиться о ней,иначе она бросится к ногам госпожи Дельмар и расскажет ей обо всем.

Эта угроза подействовала на господинаде Рамьера, и потому он прежде всего решил удалить Нун от госпожиДельмар.

«Без моего согласия вы не смеетени в чем признаваться, — ответил он ей. —Постарайтесь приехать сегодня вечером в Ланьи — я буду там».

Дорогой он обдумывал, как ему поступитьв дальнейшем. Нун была достаточно благоразумна и не могларассчитывать на то, что он узаконит их отношения. Она никогда нерешалась говорить о браке, она была скромна и великодушна, и потомуРеймон не считал себя очень виноватым. Он успокаивал себя тем, что необманывал ее и что Нун сама должна была знать, на что идет.Материальная сторона вопроса также не смущала Реймона, —он готов был щедро обеспечить несчастную девушку и взять на себя всезаботы, которые подсказывала ему совесть. Но ему было тягостнопризнаться в том, что он больше не любит ее, ибо он не умелобманывать. Хотя его отношение к ней могло показаться вероломным илицемерным, в душе он оставался по-прежнему искренним. Он любил Нунлишь чувственной любовью, а госпожу Дельмар любил по-настоящему, всемсердцем. До сих пор он не лгал ни той, ни другой. Ему не хотелосьлгать и в дальнейшем, однако он чувствовал, что не способен какобманывать бедную Нун, так и нанести ей смертельный удар. Приходилосьвыбирать между подлостью и жестокостью. Реймон был очень несчастен.Он подошел к воротам парка Ланьи, так ничего и не решив.

Со своей стороны, Нун, не ожидавшаястоль скорого ответа, вновь обрела надежду. «Он не разлюбилменя, — решила она, — он не собирается менябросить. Сейчас он несколько охладел ко мне, оно и понятно. В Париже,где столько развлечений, где все женщины добиваются его любви, онперестал думать о бедной креолке. Увы, кто я такая? Разве онпожертвует ради меня знатными дамами, более красивыми и богатыми,нежели я? Почем знать, — подумала она в простотедушевной, — быть может, сама французская королева влюбленав него».

Размышляя о всех соблазнах роскоши,окружавшей ее возлюбленного, Нун придумала способ, как ему лучшепонравиться. Она нарядилась в платье своей хозяйки, затопила камин вее спальне, расставила всюду самые красивые цветы, какие только нашлав оранжерее, приготовила фрукты и тонкие вина, словом, создалаизысканную обстановку свидания, а раньше это никогда не приходило ейв голову. Взглянув на себя в зеркало, Нун убедилась, что сама онанесравненно прекраснее тех цветов, которыми себя украсила.

«Он часто повторял, —подумала она, — что я хороша и без драгоценностей и что ниодна знатная дама во всем блеске своих бриллиантов не стоит моейулыбки. А теперь он увлекается этими женщинами, которыми раньшепренебрегал. Ну же, смотри веселей, Нун, оживись, улыбайся, и, можетбыть, сегодня ночью ты вернешь его любовь».

Реймон оставил лошадь в лесу, у лачугиугольщика, и проник в парк с помощью имевшегося у него ключа. На этотраз он не боялся, что его примут за вора. Почти вся прислуга уехала вПариж вместе с хозяевами, садовник был посвящен в их тайну, а паркЛаньи Реймон знал, как свой собственный.

Ночь была холодная. Густой туманокутывал деревья, и Реймон с трудом различал их темные стволы сквозьдымку, одевшую их белой влажной пеленой.

Он несколько минут бродил по извилистымаллеям, прежде чем очутился у двери беседки, где его ждала Нун. Онавышла к нему навстречу, закутанная в шубку с капюшоном, наброшеннымна голову.

— Здесь нельзя оставаться, —сказала она, — тут слишком холодно. Ступайте за мной имолчите.

Реймон почувствовал непреодолимоеотвращение при мысли о том, что он войдет в дом госпожи Дельмар вкачестве возлюбленного ее горничной. Однако пришлось уступить. Нунбыстро шла впереди него, к тому же свидание предстояло решающее.

Они прошли через двор, Нун успокоилалаявших собак, бесшумно открыла двери и, взяв его за руку, молчаповела по темным коридорам. Наконец они вошли в круглую комнату,изящно и просто обставленную, где цветущие померанцевые деревьяразливали свое тонкое благоухание. В канделябрах горели восковыесвечи.

Нун усыпала паркет лепесткамибенгальских роз, разбросала фиалки по дивану; нежное тепло ласкалотело; хрусталь сверкал на столе среди спелых фруктов, красивоуложенных на зеленом мху в корзинках.

Ослепленный внезапным переходом отмрака к яркому свету, Реймон в первую минуту растерялся, но почтитотчас же понял, где он находится. Изысканный вкус и целомудреннаяпростота обстановки — на полках красного дерева романы и книгио путешествиях, пяльцы с красивым и ярким вышиванием

— немым свидетелем терпенияи грусти, арфа, чьи струны, казалось, еще трепетали тоской инадеждой, гравюры, изображающие пастушескую любовь Павла и Виргинии,горные вершины острова Бурбон и лазурную бухту Сен-Поля, вособенности же узкая кровать, наполовину скрытая кисейным пологом,белая и девственная, с пальмовой веткой у изголовья, сорванной,вероятно, в день отъезда из родных мест, — все, всеговорило ему о госпоже Дельмар. И Реймона охватило странное волнениепри мысли, что закутанная женщина, которая привела его сюда, можетбыть и есть сама Индиана. Точно в подтверждение этой фантазии, онувидел напротив себя в зеркале отражение дамы в белом нарядномплатье, в тот момент, когда она, приехав на бал, сбрасывает с себяшубку и предстает перед взорами всех, ослепительная, полуобнаженная,в ярком освещении зала. Но это заблуждение длилось всего секунду.Индиана, конечно, была бы одета гораздо скромнее. Она прикрыла быгрудь густым тюлем; возможно, она украсила бы волосы живымикамелиями, но вряд ли расположила бы их на своей голове в такомсоблазнительном беспорядке. Она могла бы надеть атласные туфельки, ноее целомудренные одежды никогда не выдали бы тайн ее стройных ножек.

Нун была выше и полнее госпожи Дельмар,и видно было, что она нарядилась в чужое платье. Она была прелестна,но в ней не было благородного изящества. Она была красива, но этобыла женщина, а не фея. Она сулила наслаждение, но не могла датьблаженства.

Реймон, не поворачивая головы, огляделее в зеркале, а затем перевел взгляд на то, в чем отражался чистыйоблик Индианы: на музыкальные инструменты, картины и на узкую девичьюкровать. Его опьянял легкий запах, оставшийся в этом святилище от ееприсутствия, он трепетал при мысли о том дне, когда сама Индианаоткроет для него двери этого рая. А Нун, скрестив руки, стояла за егоспиной и восторженно смотрела на него, уверенная, что он очарован еестараниями понравиться ему. Наконец он прервал молчание:

— Благодарю вас за всеприготовления, которые вы сделали ради меня, в особенности же за то,что вы привели меня сюда, но я уже достаточно насладился этимочаровательным сюрпризом. Пойдемте отсюда, в этой комнате нам неместо: я обязан уважать госпожу Дельмар даже в ее отсутствие.

— Это жестоко, —ответила Нун; она не поняла его, но видела, что он холоден инедоволен. — Очень жестоко! Я надеялась вам понравиться, авы меня отталкиваете.

— Нет, дорогая Нун, я вас неотталкиваю и никогда не оттолкну. Я пришел, чтобы серьезно поговоритьс вами и доказать свою привязанность. Я очень признателен вам зажелание понравиться мне, но я предпочитаю видеть вас без этих чужихукрашений — ваша юность и красота не требуют никаких уборов.

Нун, только наполовину поняв, что онхотел ей сказать, горько заплакала:

— Какая я несчастная! Япросто ненавижу себя, раз я вам больше не нравлюсь… Я должнабыла предвидеть, что вы скоро разлюбите меня, бедную, необразованнуюдевушку. Я ни в чем вас не упрекаю, — я знала, что вы намне не женитесь. Но если б вы любили меня по-прежнему, я быпожертвовала всем, ни о чем бы ни жалела, безропотно перенесла бывсе. Увы, я погибла, я опозорена!.. Меня, наверное, выгонят. У меняродится ребенок, он будет еще несчастнее, чем я, и никто меня непожалеет!.. Каждый будет считать себя вправе всячески унижать меня.Но знайте, я перенесла бы это с радостью, если бы вы все еще любилименя.

Нун долго не могла успокоиться. Правда,она выражала свое горе не теми словами, что я здесь привожу, новысказывала те же мысли и говорила во сто раз лучше меня. В чемкроется секрет красноречия, которое вдруг появляется уневежественного и примитивного человека под влиянием настоящейстрасти и глубокого страдания? Слова тогда приобретают какое-то иное,необычное значение. Обыденные фразы звучат трагически под влияниемчувства, которым они продиктованы, и благодаря выражению, с каким онипроизносятся. В такие минуты самая простая женщина точнопреображается и в пылу волнения становится красноречивой и говоритубедительнее, чем женщина с воспитанием, привыкшая сдерживаться ивладеть собой.

Реймон был польщен тем, что сумелвнушить такую беззаветную любовь; благодарность и жалость к Нун, аотчасти и удовлетворенное тщеславие, зажгли в нем на мгновениеответное чувство.

Нун задыхалась от слез. Она сорвалацветы, украшавшие ее голову, и длинные волосы рассыпались по ееполным, красивым плечам. Если бы не ореол страдания и покорностисудьбе, окружавший госпожу Дельмар и придававший ей особый интерес вглазах Реймона, Нун в этот миг совсем затмила бы ее своею красотой.Она была прекрасна в порыве любви и горя. Побежденный Реймон привлекее к себе, усадил рядом с собой на диван и, придвинув маленькийстолик с графинами, налил ей немного апельсиновой воды в позолоченныйбокал. Его внимание, больше чем прохладительный напиток,подействовало на Нун. Немного успокоившись, она вытерла глаза ибросилась к его ногам.

— Люби меня по-прежнему, —сказала она, страстно обнимая его колени. — Повтори ещераз, что ты меня любишь, и ты исцелишь, ты спасешь меня! Поцелуй менякак раньше, и я никогда не пожалею, что погубила себя, дав тебенесколько часов наслаждения!

Она обняла его своими смуглыми, нежнымируками, окутала длинными волосами, ее большие черные глаза горелиогнем страсти, и она захватила его своим пылким желанием, тойвосточной негой, которая покоряет волю и заставляет молчать рассудок.Реймон забыл все: принятое решение, свою новую любовь, место, где оннаходился. И ответил ласками на безумные ласки Нун. Он пил с ней изодного бокала, и от крепких вин, в изобилии стоявших перед ними настолике, оба окончательно потеряли рассудок.

Понемногу обрывки смутных воспоминанийоб Индиане стали возникать в одурманенном мозгу Реймона. Образ Нун,отраженный стенными зеркалами, расположенными друг против друга,множился до бесконечности, и казалось, что комнату населяет толпапризраков. Реймон старался различить в этом двойном отражении болеенежные черты, и ему стало казаться, будто в одном из дальних исмутных обликов он узнает гибкую и стройную фигуру госпожи Дельмар.

Нун, охмелев от непривычных для неевозбуждающих напитков, не отдавала себе отчета в странных речахсвоего возлюбленного. Если бы она не была в таком же опьянении, какон, она поняла бы, что даже в разгаре страсти Реймон думает о другой.Она поняла бы, что он целует шарф и ленты, принадлежащие Индиане,вдыхает аромат ее духов, сжимает в своих горячих руках шелк,покрывавший прежде ее грудь. Нун принимала на свой счет восторгисвоего возлюбленного, в то время как Реймон видел не ее, а толькоплатье Индианы, которое она надела. Целуя черные волосы Нун, онмысленно целовал черные локоны Индианы. Индиану видел он в пламенипунша, зажженного рукою Нун. Это она манила его и улыбалась ему из-забелого прозрачного полога; о ней он мечтал даже в ту минуту, когда,опьяненный вином и любовью, увлек на это скромное, девственное ложесвою обезумевшую от страсти креолку.

Когда Реймон проснулся, рассвет ужепробивался сквозь ставни; он не скоро пришел в себя и долго лежалнеподвижно, думая, что видит во сне и комнату и кровать, на которойлежит. В спальне госпожи Дельмар все уже было приведено в порядок.Нун, уснувшая накануне королевой, утром снова проснулась горничной.Она унесла цветы и убрала остатки ужина. Мебель стояла на своихместах, ничто не выдавало любовной оргии прошедшей ночи, и комнатаИндианы вновь обрела свой невинный и благопристойный вид.

Подавленный стыдом, Реймон встал ихотел уйти, но оказалось, что он заперт. Окно находилось на высотетридцати футов, и ему поневоле пришлось остаться в комнате, где он,подобно прикованному к колесу Иксиону, должен был мучитьсяугрызениями совести.

Он упал на колени перед измятой иоскверненной им постелью, от одного вида которой сгорал со стыда.

— О Индиана, —воскликнул он, ломая руки, — как я тебя оскорбил! Сможешьли ты простить мне такое святотатство? Но если б даже ты и простиламеня, я сам не прощу себе этого. Гони меня теперь прочь, нежная идоверчивая Индиана, ведь ты не знаешь, какому грубому и низкомучеловеку хочешь ты отдать сокровища твоей невинности! Гони прочь,презирай меня — меня, не пощадившего этого чистого и священногоприюта, меня, упившегося, как лакей, твоими винами вместе с твоейслужанкой, меня, осквернившего своим нечистым дыханием и гнуснымипоцелуями твои одежды, которые надела на себя другая! Я не побоялсяотравить мир твоих одиноких ночей, позволил соблазну и блудупроникнуть на это ложе, которое уважал даже твой собственный муж! Каксможешь ты впредь найти покой под этим пологом, над тайной которого янадругался? Какие грешные сновидения, какие нечистые мысли будутотныне томить и иссушать твой бедный мозг? Какие порочные и дерзкиеобразы начнут витать вокруг твоего девственного ложа? Какоецеломудренное божество захочет теперь оберегать твой сон, чистый, каксон ребенка? Разве не обратил я в бегство ангела, охранявшего твоеизголовье, разве не открыл путь в твой альков демону сладострастия,разве не продал ему твоей души? Что, если безумная страсть, сжигающаятело этой чувственной креолки, пристанет теперь к тебе, подобноодежде Деяниры, и истерзает тебя? О, я несчастный, несчастныйпреступник! Если б я мог смыть своей кровью позор, которым запятналтвое ложе!

И Реймон горько рыдал у постелиИндианы.

Вошла Нун в передничке и Мадрасе. УвидяРеймона, стоящего на коленях, она решила, что он молится. Она незнала, что светские люди не привыкли молиться, и молча ждала, когдаон соблаговолит обратить на нее внимание.

Увидев ее, Реймон почувствовал смущениеи гнев, но не посмел ни упрекнуть ее, ни обратиться к ней с дружескимсловом.

— Почему вы заперли меня? —спросил он наконец. — Подумали ли вы о том, что уже светлои я не могу уйти, не скомпрометировав вас?

— Вам незачем уходить, —ласково ответила Нун. — В доме никого нет, никто неузнает, что вы здесь; садовник не бывает совсем на этой половине

— ключи от нее находятсятолько у меня. Сегодняшний день вы проведете со мной, вы мой пленник!

Ее план привел Реймона в отчаяние; ончувствовал теперь к своей возлюбленной только отвращение. Но емупришлось подчиниться; к тому же, несмотря на все муки, которые ониспытывал в этой комнате, какие-то непреодолимые чары удерживали егоздесь.

Когда Нун ушла, чтобы принести емузавтрак, он стал рассматривать при дневном свете окружавшие егопредметы — немых свидетелей одиночества Индианы. Он перелисталнесколько книг, раскрыл ее альбом, потом быстро закрыл его, боясьснова оскорбить ее нескромным проникновением в ее женские тайны.Затем он начал ходить по комнате и вдруг заметил на стене, напротивкровати госпожи Дельмар, большую картину в дорогой раме, затянутуюгустой кисеей.

А что, если это портрет Индианы? Сгораяот нетерпения, забыв свои благие намерения, Реймон вскочил на стул,отколол кисею и с удивлением увидел портрет красивого молодогочеловека, изображенного во весь рост.

8

— Мне кажется, я где-товидел это лицо, — сказал он Нун, стараясь казатьсяравнодушным.

— Ах, как нехорошо,сударь, — ответила она, ставя завтрак на стол, —нехорошо, что вы хотите узнать сердечные тайны моей хозяйки.

При этих словах Реймон побледнел.

— Сердечные тайны? —сказал он. — Если это действительно сердечная тайна и ты оней знаешь, Нун, зачем же ты привела меня сюда?

— Какая там тайна, —сказала с улыбкой Нун, — господин Дельмар сам помогалвешать сюда портрет сэра Ральфа. Разве заведешь сердечные тайны притаком ревнивом муже?

— Сэр Ральф, говоришь ты,кто это сэр Ральф? — спросил Реймон.

— Сэр Рудольф Браун —двоюродный брат госпожи Дельмар. Ее друг детства, да, можно сказать,и мой также. Он такой добрый!

Реймон с удивлением и беспокойствомразглядывал портрет.

Мы уже упоминали, что сэр Ральф,несмотря на свое невыразительное лицо, обладал красивой внешностью;белый, румяный, высокого роста, с густой шевелюрой, всегдабезукоризненно одетый, он, пожалуй, не мог бы вскружить какую-нибудьромантическую головку, но, несомненно, мог понравиться особеположительной. Флегматичный баронет был изображен в охотничьемкостюме, приблизительно таким, каким мы видели его в первой главенашей повести, окруженный своими собаками, с красавицей Офелией напереднем плане, которую из-за ее серебристой шерсти и чистотышотландской породы поставили впереди всех. В одной руке сэр Ральфдержал охотничий рог, а в другой — поводья великолепногоанглийского скакуна, серого в яблоках, занимавшего почти весь заднийплан. Это была прекрасно исполненная картина, настоящий фамильныйпортрет, где каждая мелочь, каждая деталь была выписана с кропотливойдобросовестностью. Портрет этот мог бы растрогать до слез кормилицу,вызвать громкий лай собак и привести в восторг портного.Невыразительнее его был только сам оригинал.

Несмотря на это, он привел Реймона вбешенство.

«Как, — подумал он, —этот молодой широкоплечий англичанин пользуется привилегиейнаходиться в спальне госпожи Дельмар! Его дурацкое изображение всегдаздесь в качестве равнодушного свидетеля самых сокровенных минут еежизни! Он наблюдает за ней, охраняет ее, следит за всеми еедвижениями, ежечасно владеет ею! Ночью он видит, как она спит, ипроникает в тайны ее снов; утром, когда она, вся в белом, встает скровати, вздрагивая от холода, он видит, как она спускает на ковернежную босую ножку; когда она, одеваясь, старательно задергивает наокне занавески, запрещая даже дневному свету нескромно касаться ее,когда она думает, что одна в комнате и скрыта от чужих глаз, —его наглая физиономия глядит на нее и взор его упивается еепрелестями! Этот мужчина в охотничьих сапогах присутствует при ееодевании!»

— Что, этот портрет всегдазадернут кисеей? — спросил он.

— Всегда, когда госпожиДельмар нет дома. Но не трудитесь закрывать его

— она на днях приезжает.

— В таком случае, Нун, выхорошо сделаете, если скажете ей, что у портрета дерзкое выражениелица… На месте господина Дельмара я бы сперва выколол емуглаза, а уж потом повесил его сюда. Ну и глупы же эти ревнивые мужья:воображают невесть что и не замечают того, что следует видеть.

— Чем вам не нравится лицонашего доброго господина Брауна? — спросила Нун, оправляяпостель Индианы. — Лучшего хозяина не найти! Прежде я неособенно любила его, так как всегда слышала от своей госпожи, что онэгоист, но с того дня, когда он принял в вас такое участие…

— Правда, —перебил ее Реймон, — он оказал мне помощь, это верно. Ноон сделал это по просьбе госпожи Дельмар.

— Моя госпожа оченьдобрая, — сказала бедная Нун, — с ней всякийстанет добрым.

Когда Нун говорила о госпоже Дельмар,Реймон слушал ее с интересом, о котором она и не подозревала.

День прошел довольно тихо. Нун так и нерешилась заговорить о самом главном. Наконец вечером она сделала надсобой усилие и вызвала своего возлюбленного на объяснение.

Реймон стремился только к одному —удалить опасного свидетеля и избавиться от женщины, которую онразлюбил. Но он считал необходимым обеспечить ее и робко предложил ейщедрое вознаграждение. Бедная девушка восприняла это как горькуюобиду. Она рвала на себе волосы и, наверное, размозжила бы себеголову о стену, если бы Реймон силой не удержал ее. Тогда он пустил вход все свое красноречие, всю хитрость, которыми наделила егоприрода, и стал убеждать ее, что хочет оказать помощь не ей, абудущему ребенку.

— Это мой долг, —сказал он, — деньги предназначаются ему, и вы не имеетеправа из-за ложной гордости лишать его этой помощи.

Нун несколько успокоилась и вытерлаглаза.

— Хорошо, я приму их, нообещайте любить меня по-прежнему; этим подарком вы исполняете свойдолг по отношению к ребенку, но не по отношению ко мне. Ваши деньгидадут ему возможность жить, а я… я умру, если вы меняразлюбите. Возьмите меня к себе в услужение. Я многого не требую и недумаю о том, чего другая на моем месте сумела бы добиться хитростью.Позвольте мне быть вашей служанкой, устройте меня к своей матушке.Она останется мною довольна, клянусь вам; и если вы разлюбите меня, япо крайней мере буду вас видеть.

— Вы требуете от меняневозможного, дорогая Нун. В вашем положении нечего и думать о том,чтобы поступить куда-нибудь на место, а обмануть мою мать,злоупотребить ее доверием было бы низостью, и на это я никогда несоглашусь. Поезжайте в Лион или Бордо, а я позабочусь о том, чтобы выни в чем не ощущали недостатка до тех пор, пока вам снова можно будетпоказаться на людях. Тогда я устрою вас к кому-нибудь из моихзнакомых, даже в Париже, если вы этого пожелаете… если вынастаиваете на том, чтобы быть ближе ко мне… Но жить под однойкрышей нам невозможно…

— Невозможно?.. —воскликнула Нун, скорбно сложив руки. — Я вижу, что выменя презираете и стыдитесь. Так нет же, я не уеду! Я не хочу умиратьв одиночестве в каком-нибудь далеком городе, где вы покинете меня.Что мне честь? Мне нужна только ваша любовь!

— Нун, если вы боитесь, чтоя вас обману, поедемте вместе. Мы уедем туда, куда вы пожелаете. Япоследую за вами куда угодно, но только не в Париж и не к моейматери; я позабочусь о вас, как велит мне долг.

— Да, а потом вы броситеменя в чужом городе, на следующий же день после приезда, как ненужнуюобузу, — сказала она с горькой улыбкой. — Нет,нет, я остаюсь, я не хочу лишиться всего сразу. Если я последую завами, я расстанусь с той, кого до нашего знакомства любила большевсего на свете. Но я не так уж боюсь позора, чтобы пожертвовать разоми любовью и дружбой. Я брошусь к ногам госпожи Дельмар, расскажу ейвсе, и она простит меня, я уверена, потому что она добрая и любитменя. Мы родились с ней чуть ли не в один день, она моя молочнаясестра. Мы никогда не расставались, и она не захочет, чтобы я еепокинула. Она будет плакать вместе со мной, будет заботиться обо мнеи полюбит моего ребенка — моего несчастного ребенка! Бог не далей детей — кто знает, быть может, она воспитает моего ребенкакак своего! Ах, я, должно быть, совсем обезумела, задумав уехать отнее, — ведь только она одна в целом свете и пожалеет меня!

Эти слова повергли Реймона в ужасноесмятение, но в эту минуту во дворе послышался шум подъезжающейкареты. Испуганная Нун подбежала к окну.

— Госпожа Дельмар! —воскликнула она. — Бегите!

В спешке они не могли найти ключа отпотайной лестницы; Нун схватила Реймона за руку и быстро потащила егов коридор. Но они не дошли и до половины его, как услышали, чтокто-то идет им навстречу. В десяти шагах от них послышался голосгоспожи Дельмар, и свеча, которую нес сопровождавший ее лакей, ужеозарила своим колеблющимся светом их испуганные лица. Нун едва успелавернуться в спальню, увлекая за собой Реймона.

Он мог бы спрятаться пока в ванной,отделенной от спальни стеклянной дверью, но она не запиралась, игоспожа Дельмар могла в любую минуту войти туда. Чтобы выигратьвремя, Реймон бросился в альков и притаился за пологом. ГоспожаДельмар, вероятно, не сразу ляжет спать, а Нун тем временем улучитминутку и поможет ему ускользнуть.

Индиана быстро вошла, бросила накровать шляпу и с нежностью сестры поцеловала Нун. В комнате было тактемно, что она не заметила волнения своей подруги.

— Разве ты ждала меня? —спросила она, подходя к камину. — Как ты узнала о моемприезде?

И, не дождавшись ответа, она сказала:

— Господин Дельмар будетздесь завтра. Я тотчас выехала, как только получила от него письмо.Мне хотелось встретиться с ним здесь, а не в Париже. Я потом расскажутебе, какие причины заставили меня так поступить. Но что же тымолчишь? Ты как будто не рада моему приезду?

— У меня очень тяжело надуше, — сказала Нун, опускаясь на колени, чтобы снять сИндианы ботинки. — Мне тоже надо поговорить с вами, но несейчас. А теперь пойдемте в гостиную.

— Боже меня сохрани, что завыдумка? Там смертельный холод.

— Нет, там топится камин.

— Что ты говоришь! Я толькочто проходила через гостиную.

— Но вас ждет ужин.

— Мне не хочется есть. Ктому же, наверно, ничего не приготовлено. Пойди принеси мое боа, яоставила его в карете.

— Хорошо, я потом схожу заним.

— Не потом, а сейчас. Ступайже скорей!

С этими словами она шаловливоподтолкнула Нун, и та, чувствуя, как ей важно не потерять смелость иприсутствие духа, решилась на несколько минут выйти из комнаты. Кактолько она вышла, госпожа Дельмар заперла дверь на задвижку и, снявшубку, положила ее на кровать рядом с шляпой. В эту минуту она такблизко подошла к Реймону, что тот невольно попятился. Кровать была наочень подвижных колесиках и с легким скрипом сдвинулась с места.Госпожа Дельмар удивилась, но не испугалась, так как подумала, чтотолкнула кровать сама; тем не менее она раздвинула полог и вдруг, прислабом свете горящего камина, увидела на стене тень от мужскойголовы!

В ужасе она закричала и бросилась ккамину, чтобы позвонить и позвать на помощь. Реймон предпочел бы ужлучше вторично сойти за вора, чем быть застигнутым в таком положении,но если он не выйдет, госпожа Дельмар созовет прислугу искомпрометирует себя. Уверенный в любви Индианы, он бросился к ней,пытаясь успокоить ее и помешать ей позвонить. Боясь, что его услышитНун, которая, несомненно, была где-то поблизости, он прошептал:

— Индиана, это я, не бойся ипрости меня! Индиана, простите несчастного, потерявшего из-за васрассудок; я не мог решиться уступить вас мужу, не повидавшись с вамихотя бы еще раз.

И он сжал Индиану в своих объятиях —отчасти чтобы растрогать ее, отчасти чтобы не дать ей позвонить; вэто время Нун, трепеща и замирая от волнения, постучала в дверь.Госпожа Дельмар, вырвавшись из объятий Реймона, подбежала к двери,отперла ее и упала в кресло. Бледная, помертвевшая от страха, Нунбросилась к двери, чтобы скрыть от слуг, которые то и дело проходилипо коридору, эту странную сцену. Она была еще бледнее, чем еехозяйка, колени ее тряслись, и, прижавшись спиною к двери, онаожидала решения своей судьбы.

Реймон понял, что при некоторойнаходчивости он может обмануть сразу обеих женщин.

— Сударыня, —сказал он, становясь перед Индианой на колени, — моеприсутствие здесь должно показаться вам тяжким оскорблением. —Я у ваших ног, чтобы вымолить прощение. Согласитесь выслушать менянаедине, и я вам все объясню…

— Замолчите, милостивыйгосударь, и уходите отсюда прочь! — с достоинством сказалагоспожа Дельмар, овладев собою. — Уходите не скрываясь,открыто! Нун, выпустите этого господина, пусть вся прислуга видит егои пусть позор его поведения падет на него одного.

Нун, решив, что тайна ее раскрыта,бросилась на колени рядом с Реймоном. Госпожа Дельмар молча сизумлением смотрела на нее.

Реймон хотел было взять руку госпожиДельмар, но она с негодованием отдернула ее. Покраснев от гнева, онавстала и указала ему на дверь.

— Уходите прочь, —повторила она, — говорю вам, уходите! Ваше поведениегнусно! Так вот каким образом собирались вы действовать, милостивыйгосударь, спрятавшись, как вор, у меня в спальне! Следовательно,таков ваш обычный способ вторгаться в чужую семью! И это та чистаялюбовь, в которой вы клялись мне вчера вечером! Так-то вы собиралисьоберегать, уважать и защищать меня! Так вот каково ваше обожание! Вывстречаете женщину, оказавшую вам помощь, женщину, которая ради того,чтобы вернуть вас к жизни, не побоялась гнева своего мужа; вывыказываете ей притворную благодарность, клянетесь в любви, которойона достойна, — и в награду за заботы, в награду задоверие хотите воспользоваться ее сном и самым подлым путем достичьсвоей цели! Вы подкупаете горничную, на правах признанноговозлюбленного прокрадываетесь к ней чуть ли не в постель, нестыдитесь посвятить слуг в тайну несуществующих отношений… Да,сударь, вы сделали все, чтобы как можно скорее разочаровать меня!Ступайте вон, говорю вам, не смейте больше ни одной минуты оставатьсяздесь! А вы, несчастная, вам не дорога честь вашей хозяйки, и вызаслуживаете того, чтобы я вас выгнала. Отойдите от этой двери, я вамприказываю!

Нун, помертвев от изумления и отчаяния,впилась глазами в Реймона, как бы требуя от него объяснения этойнепонятной тайны. Затем с безумным видом, шатаясь, она подошла кИндиане и крепко схватила ее за руку.

— Что вы сказали? —воскликнула она, в ярости стиснув зубы. — Он любит вас?

— Как будто вы не зналиэтого, — ответила госпожа Дельмар, отталкивая ее с силой ипрезрением. — Вы отлично понимаете, зачем мужчина прячетсяза пологом алькова в спальне женщины. Ах, Нун, — прибавилаона, видя отчаяние девушки, — какая неслыханная подлость!Никогда не думала, что ты на нее способна! Ты хотела продать моючесть, а я так верила тебе!..

И госпожа Дельмар заплакала от гнева игоря. Никогда еще не была она так прекрасна, но Реймон не осмеливалсясмотреть на нее, так как гордый взгляд оскорбленной им женщиныневольно заставлял его опускать глаза. Он был убит, повержен в прах.Будь он наедине с госпожой Дельмар, он, конечно, смог бы смягчить еегнев, но присутствие Нун парализовало его. Выражение лица Нун былоужасно: ярость и ненависть совершенно исказили ее черты.

Стук в дверь заставил всех троихвздрогнуть. Нун снова бросилась к двери, чтобы преградить вход вкомнату. Но госпожа Дельмар решительно оттолкнула ее и повелительнымжестом приказала Реймону скрыться в глубине комнаты. Со свойственнымей в трудные минуты самообладанием она набросила на себя шаль,приоткрыла сама дверь и спросила стучавшего слугу, что ему надо.

— Приехал господин РудольфБраун, — ответил тот — Он спрашивает, можете ли выпринять его.

— Передайте, что я оченьрада и сейчас выйду к нему. Затопите камин в гостиной и велитеприготовить ужин. Постойте, принесите мне ключ от калитки парка.

Слуга ушел. Госпожа Дельмар все так жестояла возле двери, не закрывая ее. Она не желала слушать того, чтоговорила ей Нун, и своим надменным видом повелевала Реймону молчать.

Через несколько минут лакей вернулся.Госпожа Дельмар, продолжая держать дверь приоткрытой и, такимобразом, скрывая господина де Рамьера от взглядов слуги, взяла ключ,приказала поторопиться с ужином и, как только слуга отошел,обратилась к Реймону:

— Приезд моего кузена, сэраБрауна, избавляет вас от позора. Узнай он о вашем поступке, он, какчеловек чести, горячо вступился бы за меня, но я не хочу из-за васрисковать жизнью такого достойного человека и потому разрешаю вамудалиться без скандала. Нун провела вас сюда, она вас и выведет.Ступайте.

— Мы еще увидимся с вами,сударыня, — ответил Реймон, стараясь казаться спокойным, —и хотя я очень виноват, вы, может быть, пожалеете, что так строгообошлись со мной сейчас.

— Надеюсь, милостивыйгосударь, что мы больше никогда не встретимся, — ответилаона.

Не отходя от двери и не отвечая на егопоклон, она смотрела, как он удалялся вместе со своей дрожащей,жалкой сообщницей.

Очутившись наедине с Нун во мракепарка, Реймон ожидал упреков. Однако Нун не сказала ему ни слова. Онадовела его до калитки, и, когда он хотел взять ее за руку, ее уже небыло. Он тихо окликнул ее, желая знать, что же она решила делать, ноответа не последовало.

Подошедший садовник сказал ему:

— Теперь, сударь, уходите —хозяйка вернулась, и вас могут увидеть.

Реймон удалился в глубоком отчаянии,терзаясь мыслью, что оскорбил госпожу Дельмар; он совсем забыл проНун и думал только о том, как и чем заслужить прощение Индианы. Онбыл из тех людей, которые загораются при появлении препятствий истрастно стремятся лишь к тому, чего почти невозможно добиться.

Вечером, после ужина с сэром Ральфом,прошедшего в глубоком молчании, госпожа Дельмар рано отправилась ксебе, но Нун не пришла, как обычно, чтобы помочь ей раздеться.Напрасно она звонила — та не являлась; тогда Индиана, решив,что Нун поступает так умышленно, закрыла дверь и легла спать. Но онапровела ужасную ночь и, как только рассвело, вышла в парк. Она всягорела, ей хотелось прохлады, чтобы унять жар, пылавший в ее груди.Еще вчера в это время она была счастлива, отдаваясь новому для неечувству опьяняющей любви! Но сколько разочарований за одни сутки!Сначала известие о возвращении мужа значительно раньше, чем она егоожидала. Она так надеялась провести эти несколько дней в Париже, в еепредставлении они были целой вечностью, бесконечным счастьем, сномлюбви, за которым не должно последовать пробуждения. Но уже наутро ейпришлось отказаться от этой мечты, вновь подчиниться семейному игу иехать к своему повелителю, дабы он не встретился с Реймоном у госпожиде Карвахаль. Индиана была уверена, что не сумеет обмануть мужа, еслитот увидит ее в присутствии Реймона. И вот теперь Реймон, которогоона так боготворила, нанес ей самое тяжкое оскорбление. Наконец,спутница ее жизни, любимая ею молодая креолка, неожиданно оказаласьтоже недостойной доверия и уважения!

Госпожа Дельмар проплакала всю ночь. Наберегу небольшой речки, пересекавшей парк, она опустилась на траву,побелевшую от утреннего инея. Был конец марта, природа еще толькопробуждалась; утро, хотя и холодное, было прекрасно: клочья туманаразорванной пеленой лежали на воде, птицы начинали петь свои весенниелюбовные песни.

Индиана почувствовала облегчение, икакое-то благоговейное чувство охватило ее душу.

«Богу было угодно, —решила она, — послать мне испытание, дабы я прозрела. Иэто счастье для меня: этот человек, несомненно, увлек бы меня на путьпорока, он погубил бы меня, а теперь я знаю все его низменныепобуждения и не позволю бурной и пагубной страсти, бушующей в егосердце, соблазнить меня. Я буду любить своего мужа… Япостараюсь! Во всяком случае, я буду ему покорна, сделаю все, чтобыон был счастлив, не буду ни в чем противоречить ему. Буду избегатьвсего, что могло бы вызвать его ревность, так как знаю теперь ценутому лживому красноречию, которым опутывают нас мужчины. А можетбыть, бог сжалится над моими страданиями и пошлет мне скорую смерть».

За ивами, растущими на противоположномберегу, послышался шум мельницы, приводящей в движение машины нафабрике господина Дельмара. Река, забурлив, стремительно хлынула втолько что открытые шлюзы; госпожа Дельмар следила грустным взором заее быстрым течением и вдруг заметила на воде, среди тростника,какую-то темную массу, которую течение старалось увлечь за собою. Онавстала, наклонилась над водой и ясно увидела женскую одежду —одежду, слишком хорошо ей знакомую. Ужас сковал госпожу Дельмар, авода все прибывала, течение подхватило мертвое тело, застрявшее вкамышах, и понесло его все ближе и ближе к тому месту, где онастояла. На ее отчаянный крик прибежали рабочие с фабрики. ГоспожаДельмар без чувств лежала на берегу, а по реке плыло тело Нун.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

9

Прошло два месяца. Ничто не изменилосьв Ланьи, в том доме, куда я вас ввел однажды осенним вечером. Толькотеперь вокруг цвела весна, оживляя красные стены, выложенные серымкамнем, и шиферную крышу, пожелтевшую от покрывающего ее столетнегомха.

Семья наслаждалась тишиной иблагоуханием вечера. Заходящее солнце золотило стекла окон, и шумфабрики смешивался со звуками, доносившимися с фермы. ГосподинДельмар, усевшись на ступеньку крыльца, занимался стрельбой попролетающим мимо ласточкам. Индиана, вышивавшая в пяльцах в гостиной,выглядывала по временам и печально смотрела во двор на жестокоеразвлечение полковника. Офелия прыгала, лаяла и всячески проявляласвое негодование по поводу такой непривычной для нее охоты, а сэрРальф, сидя верхом на каменных перилах лестницы, курил сигару и, посвоему обыкновению, бесстрастно взирал на радости и горестиокружающих.

— Индиана! —воскликнул полковник, отложив ружье. — Бросьте работу, вытрудитесь так, словно получаете поденную плату.

— Еще совсем светло, —ответила госпожа Дельмар.

— Неважно, сядьте поближе кокну, мне надо вам что-то сказать.

Индиана повиновалась, и полковник,подойдя к окну, обратился к ней тем шутливым тоном, какой свойствениногда старым и ревнивым мужьям:

— Вы сегодня хорошопоработали и весь день были паинькой, за это я скажу вам нечтоприятное.

Госпожа Дельмар заставила себяулыбнуться. Такая улыбка привела бы в отчаяние другого, болеетонкого, чем полковник, человека.

— Дело в том, —продолжал он, — что, желая вас развлечь, я пригласил к намна завтрак одного из ваших преданных поклонников. Вы, плутовка,конечно, спросите — кого, потому что их у вас целая коллекция.

— Вероятно, нашего старичкасвященника, — сказала госпожа Дельмар, на которую веселоенастроение мужа всегда нагоняло еще большую тоску.

— Вовсе нет!

— Так, значит, мэра из Шайнили старого нотариуса из Фонтенебло.

— Женская хитрость! Выпрекрасно знаете, что не о них идет речь. Ну-ка, Ральф, подскажите выей то имя, которое вертится у нее на языке, — онапочему-то не хочет сама его произнести.

— К чему столькоприготовлений, когда можно просто сообщить о приезде господина деРамьера? — спокойно произнес сэр Ральф, бросая сигару. —Я полагаю, что для Индианы это совершенно безразлично.

Госпожа Дельмар почувствовала, как всякровь бросилась ей в лицо; она отвернулась, делая вид, будто что-торазыскивает, а затем, немного овладев собой, снова подошла к окну.

— Надеюсь, это шутка, —сказала она, дрожа всем телом.

— Напротив, совершенносерьезно. Вы увидите его здесь завтра в одиннадцать утра.

— Как, вы примете человека,который проник к вам в дом, чтобы овладеть вашим секретом, и котороговы едва не убили, как злодея? Вы оба слишком миролюбивы, еслизабываете такие обиды.

— Вы мне сами подали пример,моя дорогая, оказав ему благосклонный прием, когда он нанес визитвашей тетушке.

Индиана побледнела.

— Я совсем не отношу этоговизита на свой счет, — торопливо возразила она, —и так мало польщена им, что на вашем месте я бы его не приглашала.

— До чего женщины лживы ихитры по самой своей природе! Ведь вы же танцевали с ним на балу чутьне целый вечер — так мне по крайней мере рассказывали.

— Вам сказали неправду.

— Госпожа Карвахаль сама мнеоб этом рассказала. Впрочем, не старайтесь оправдываться. Я не вижутут ничего плохого, поскольку ваша тетка желала этого знакомства испособствовала ему. А господин Рамьер давно его добивался. Он оказалнесколько важных услуг моему предприятию, причем сделал это оченьделикатно и почти без моего ведома, а так как я далеко не такойсвирепый, как вы утверждаете, и, кроме того, не хочу быть в долгуперед посторонним человеком, я и решил отплатить ему за его услуги.

— Каким образом?

— Подружившись с ним. И вотсегодня утром мы вместе с сэром Ральфом были в Серей. Мыпознакомились с матушкой Рамьера, очень симпатичной женщиной; дом ихобставлен хорошо, со вкусом, но без излишней роскоши — ни в чемне видно чванства, свойственного старым дворянским семьям. Да и самРамьер — милейший молодой человек; я пригласил его позавтракатьс нами, а затем осмотреть фабрику. О его брате я тоже получил хорошиесведения и убедился, что не потерплю ущерба, если он применит моиметоды. Пусть уж лучше эта семья, а не кто-либо другой воспользуетсямоими знаниями. Нет такого секрета, который рано или поздно не сталбы общим достоянием, и мое усовершенствование тоже скоро может статьсекретом полишинеля, если промышленность будет двигаться впередтакими быстрыми шагами.

— Я, дорогой Дельмар, как высами отлично знаете, никогда не одобрял того, что вы храните вашидела в тайне, — сказал сэр Ральф. — Открытие,сделанное честным гражданином, принадлежит столько же его стране,сколько и ему самому, и если бы я…

— Черт возьми! Вы опять засвое, сэр Ральф, с вашей практической филантропией! Можно подумать,что ваше состояние принадлежит вовсе не вам, и если бы завтра народзахотел отобрать его, вы бы с радостью обменяли ваш доход в пятьдесяттысяч франков на суму и посох. Такому барину, как вы, любящемуроскошь жизни не хуже самого султана, совсем не к лицу проповедоватьпрезрение к богатству.

— То, о чем я говорю, вовсене филантропия, — ответил сэр Ральф, — аразумный эгоизм, побуждающий нас делать добро людям, чтобы помешатьим вредить нам. Всем известно, что я эгоист. Я перестал стеснятьсяэтого и пришел к тому выводу, что в основе всех добродетелей лежитличный интерес. Любовь и благочестие — чувства, казалось бы,бескорыстные — в действительности, пожалуй, самыеэгоистические, да и патриотизм тоже, уж вы мне поверьте. Я не оченьлюблю людей, но ни за что на свете не согласился бы показать им это,потому что я боюсь их в такой же мере, в какой не уважаю. Итак, мыоба эгоисты, но я сознаюсь в этом, а вы отрицаете.

Между ними завязался спор, и с помощьюдоводов, продиктованных собственным эгоизмом, каждый старалсядоказать большую эгоистичность другого. Госпожа Дельмарвоспользовалась этим и ушла к себе в спальню, чтобы наедине подуматьобо всем, что всколыхнуло в ее душе столь неожиданное известие.

Следует не только познакомить вас с еетайными мыслями, но и рассказать вам о людях, которых так или иначезатронула смерть Нун.

И для вас, читатель, и для менядостаточно ясно, что несчастная девушка бросилась в реку с горя, вминуту отчаяния, когда человеку ничего не стоит решиться на все. Нотак как она не возвращалась в замок после того, как рассталась сРеймоном, ее никто не видел и никто не мог знать о ее намерениях, апотому никаких прямых указаний на то, что она покончила жизньсамоубийством, не было.

Только двое не сомневались в том, чтоона сама лишила себя жизни: господин де Рамьер и садовник. Первомуудалось скрыть свое горе, сказавшись больным, а другой молчал подвлиянием страха и угрызений совести. Ведь только этот человек,который из корысти потворствовал всю зиму свиданиям двух любовников,и мог заметить тайное горе молодой креолки. Справедливо опасаясьвызвать недовольство хозяев и осуждение прислуги, он почитал залучшее молчать, а когда господин Дельмар, который знал об этойлюбовной интриге и кое-что подозревал, спросил садовника,продолжалась ли она в их отсутствие, тот ответил отрицательно.Кое-кто из местных жителей (кстати сказать, места эти были довольнобезлюдны) замечал, правда, что Нун иногда поздно вечером ходила вСерей, но с конца января всякие отношения между ней и господином деРамьером, по-видимому, прекратились, а утонула она двадцать восьмогомарта. На основании всего этого смерть ее можно было приписатьнесчастному случаю. Проходя поздно вечером по парку, Нун моглазаблудиться из-за густого тумана, державшегося уже несколько дней, иупасть в воду, шагнув мимо мостика, переброшенного через речку скрутыми берегами, сильно вздувшуюся от дождя.

Хотя в душе сэра Ральфа, отличавшегосягораздо большей наблюдательностью, чем можно было думать, ишевелились серьезные подозрения, что виноват во всем господин деРамьер, он никому не говорил об этом, ибо считал бесполезным ижестоким упрекать человека, который и без того достаточно несчастен,имея такое пятно на совести. Он даже дал понять полковнику,сообщившему ему кое-какие догадки на этот счет, что из-заболезненного состояния госпожи Дельмар необходимо и в дальнейшемскрывать от нее предположение о самоубийстве ее подруги детства.Итак, к смерти бедняжки Нун отнеслись так же, как и к ее роману. Пообщему молчаливому соглашению о ней никогда не говорили в присутствииИндианы, а скоро и вообще перестали говорить.

Но все эти предосторожности былинапрасны, потому что у госпожи Дельмар были свои причины в какой-томере подозревать истину. Горькие упреки, которые она высказала Нун втот роковой вечер, казались ей достаточным основанием для того, чтобыбедная девушка могла внезапно принять роковое решение. В ту страшнуюминуту, когда Индиана первая увидела плывущее по реке тело, еенарушенному душевному покою и измученному сердцу был нанесенпоследний удар. Болезнь, развивавшаяся сперва медленно, пошла теперьбыстрыми шагами, и эта молодая и, возможно, даже крепкая женщина, нестремившаяся выздороветь и скрывавшая свои страдания от любящего, нонепроницательного и нечуткого мужа, медленно угасала под бременемгоря и разочарования в жизни.

— Какое несчастье, какоенесчастье! — воскликнула она, входя к себе в спальню послетого, как ей сообщили о предстоящем приезде Реймона. — Дабудет проклят этот человек, который принес в наш дом отчаяние исмерть! Господи! Почему ты позволяешь ему вторгаться в мою жизнь,распоряжаться моей судьбой? Ведь ему достаточно только протянутьруку, чтобы завладеть мною. Он скажет: «Она моя! Я заставлю еепотерять рассудок, разобью ее жизнь, а если она будет сопротивляться,посею смерть вокруг нее, заставлю ее терзаться угрызениями совести,сожалениями и страхом!». Господи, разве справедливо подвергатьбедную женщину такому преследованию?

И она горько заплакала, ибо мысли оРеймоне заставили ее с новой силой и болью в сердце вспомнить о Нун.

— Бедная моя Нун, беднаяподруга детских дней, моя соотечественница и единственный друг! —горестно сетовала она. — Этот человек — твой убийца.Бедняжка! Он погубил нас обеих! Ты так сильно любила меня, ты однапонимала мои страдания и умела смягчить их своей детской веселостью!Какое несчастье, что я потеряла тебя! Для того ли привезла я тебясюда из-за океана! Какими хитростями сумел этот человек овладетьтвоим доверием и подговорить тебя на такую подлость? Вероятно, онловко провел тебя, и ты поняла свой поступок только при виде моегонегодования. А я была слишком строга к тебе, Нун, больше того —жестока, я довела тебя до отчаяния, я обрекла тебя на смерть.Несчастная! Почему не подождала ты, пока мой гнев не рассеется, какдым. Почему не пришла поплакать на моей груди, почему не сказала:«Меня обманули, я не понимала, что поступаю дурно, но вызнаете, как я уважаю и люблю вас!». Я бы крепко обняла тебя, мыпоплакали бы вместе, и ты бы осталась жива! А теперь ты умерла!Умерла — молодая, красивая и жизнерадостная! Умерла вдевятнадцать лет, и такой ужасной смертью!

Оплакивая свою подругу, Индиананевольно оплакивала и свои погибшие мечты — мечты, которыми онажила в продолжение этих трех самых прекрасных дней ее жизни,единственных дней, когда она чувствовала, что живет полной жизнью,ибо в течение этого времени она любила Реймона с такой страстью,какой он не мог бы себе представить даже при самом безграничномсамомнении. И чем сильнее и доверчивее была ее любовь, тем остреечувствовала она нанесенное ей оскорбление. Первая любовь у людей стаким сердцем, как у Индианы, бывает всегда целомудренной и хрупкой.

Тем не менее Индиана действовала скореепод влиянием стыда и обиды, чем следуя строго обдуманному решению. Яне сомневаюсь, что Реймон вымолил бы ее прощение, будь у него ещехоть несколько минут. Но несчастное стечение обстоятельств помешалоему выказать свою любовь и проявить свою находчивость, и госпожаДельмар искренне думала, что отныне ненавидит его. 

10

Реймон не из пустого тщеславия илиуязвленного самолюбия стремился теперь, больше чем когда-либо,заслужить любовь и прощение госпожи Дельмар. Он считал этоневозможным, и потому ему казалось, что никакая женская любовь,никакое земное счастье не может сравниться с любовью Индианы. Так ужон был создан. Всю жизнь его снедала неутолимая жажда бурных чувств иновых приключений. Он любил свет с его законами и налагаемыми имоковами, ибо находил там обширное поле для борьбы и сопротивления, ибоялся, что ниспровержение общественных устоев вызовет какую-тонеобыкновенную свободу нравов, при которой наслаждения станут слишкомдоступными и потеряют для него остроту.

Не думайте все же, что он равнодушноотнесся к смерти Нун. В первую минуту он показался самому себе такимнегодяем, что зарядил пистолеты с твердым намерением пустить себепулю в лоб. Но его остановило чувство весьма похвальное. Что станетсяс его матерью?.. С его старой и слабой матерью? Бедная женщина,видевшая столько горя и забот, жила только для него, он был ееединственной радостью и единственной надеждой. Неужели он разобьет еесердце, ускорит ее смерть? Конечно нет. Лучший способ искупить своепреступление — отныне всецело посвятить себя матери; с этимрешением он вернулся в Париж и приложил все усилия к тому, чтобызагладить свое невнимание к ней.

Реймон имел необыкновенную власть надвсеми, с кем он соприкасался, так как, несмотря на все ошибки изаблуждения молодости, был значительно выше окружавшего его общества.Мы еще не сказали вам, на основании чего утвердилась за ним славаумного и талантливого человека, потому что это не касалось техсобытий, о коих здесь говорилось. Пора сообщить вам, что этот самыйРеймон, со всеми его слабостями, Реймон, которого вы, возможно,осуждаете за легкомыслие, принадлежал к числу людей, оказавших на васв свое время огромное влияние и воздействие, независимо от того,какие взгляды вы теперь исповедуете. Вы зачитывались егополитическими брошюрами, а просматривая газеты, увлекались красотойего стиля и изысканностью его учтивой и светской логики. Я говорюсейчас о временах, уже отошедших для нас в область предания, иботеперь время измеряется не столетиями и даже не царствованиями, асменой министров. Я говорю сейчас о кабинете Мартиньяка, о томпериоде относительного покоя и колебаний, который вторгся в нашуполитическую эру не как мирный договор, а как соглашение оперемирии, — о пятнадцати месяцах господства тех доктрин,которые так своеобразно повлияли на наши устои и нравы и, возможно,подготовили неожиданный исход нашей последней революции.

В ту пору расцветали юные таланты,родившиеся, на свое несчастье, в дни безвременья и бездеятельности;им тоже пришлось отдать дань примирительным и колеблющимсянастроениям эпохи. Никогда еще, насколько мне известно, люди недостигали такого совершенства в умении пользоваться словами, чтобыскрыть свое невежество и истинное значение вещей. Умеренность вполитике и политичность в обращении проникли в нравы, и тут и тамвежливость служила маской, под которой скрывалась неприязнь и котораядавала людям возможность бороться без скандала и шума. Надо все жесказать в оправдание молодым людям того времени, что их часто тащилина буксире, подобно тому как большие корабли тащат за собою легкиесуда, и они весело плыли, сами не зная куда, гордясь тем, что могутрассекать волны и распускать новенькие паруса.

По рождению и богатству Реймонпринадлежал к сторонникам абсолютной монархии, но он отдал дань новымидеям и стал горячим приверженцем хартии. По крайней мере он сам такдумал и всячески старался это доказать. Но договоры, не нашедшиеприменения, могут толковаться по-разному, и с хартией Людовика XVIIIпроизошло то же, что с Евангелием Иисуса Христа: она стала текстом,которым пользовались краснобаи для упражнения в красноречии; и потомулюбые политические речи того времени имели не больше последствий, чемцерковная проповедь. В эту эпоху роскоши и равнодушия цивилизация какбы замерла на краю бездонной пропасти, и все стремились упитьсянаслаждениями.

Реймона по его взглядам нельзя былоотнести ни к сторонникам неограниченной власти, ни к сторонникамсвободы, — он держался золотой середины; но позиция этабыла непрочная, и люди благонамеренные напрасно искали здесь убежищапротив надвигающейся бури. Ему, как и многим другим неискушеннымумам, казалось, что вполне можно быть публицистом и в то же времячеловеком добросовестным. В такое время, когда все притворялись, чтоуступают голосу рассудка, лишь для того, чтобы надежнее и вернееподавлять его, это, безусловно, было заблуждением.

Реймон считал себя человекомбеспристрастным и незаинтересованным, но это был самообман, ибосуществующий общественный строй был ему и выгоден и благоприятен.Если бы произошел переворот, его личное благосостояние, несомненно,пострадало бы; а полная уверенность в своем положении влияет на образмыслей и прекрасно способствует выработке умеренных взглядов. Где тотнеблагодарный человек, который станет упрекать провидение за то, чтооно посылает несчастье другим, если его самого оно дарит улыбками имилостями? Как можно было втолковать молодым приверженцамконституционной монархии, что она уже устарела, что строй этот давитна общество и лежит на нем тяжким бременем, раз они находили егоочень удобным для себя и пользовались при нем всеми благами? Развеверит в нужду тот, кто ее не испытал?

Ничего не может быть легче и проще, какобманывать самого себя, когда обладаешь умом и достаточно хорошовладеешь всеми тонкостями речи. Наша речь подобна продажной женщине,способной возвыситься или опуститься до любой роли, куртизанке,которая прячется под разными масками, прихорашивается, притворяется истушевывается. Речь — это ловкий сутяга, находящий ответ навсе, всегда все предвидящий и умеющий извернуться на тысячу ладов,чтобы оказаться правым. Самый честный человек — тот, кто мыслити действует лучше других, но самый могущественный — тот, ктоумеет лучше других писать и говорить.

Богатство избавляло Реймона отнеобходимости писать ради заработка, — он писал попризванию и, как сам полагал, из чувства долга. У него было редкоеумение талантливо опровергать очевидные истины, и за это его ценилоправительство, ибо он приносил властям больше пользы своей«беспристрастной оппозицией», чем их собственныеставленники своей слепою преданностью; ценило его также и молодоеблестящее парижское общество, которое охотно отрекалось от нелепыхстаринных привилегий и в то же время хотело сохранить все своинынешние преимущества.

В самом деле, нужно было обладатьбольшим талантом, чтобы поддерживать это готовое рухнуть общество и вто же время, находясь между Сциллой и Харибдой, спокойно и ловкобороться с суровой действительностью, стремящейся тебя поглотить.Создать себе убеждения вопреки очевидности и внедрить их в умы людей,не имеющих вовсе никаких убеждений, — это огромноеискусство, недосягаемое для примитивного и неизощренного человека, ненаучившегося искажать истину.

Стоило только Реймону вернуться в свет,оказаться в своей родной стихии, как он сразу ощутил на себе егоживительное и бодрящее влияние. Волновавшие его любовные интриги навремя были вытеснены другими, более широкими и блестящими интересами.Он отдался им с присущим ему пылом и смелостью и, увидев, что самыеизвестные люди Парижа больше чем когда-либо добиваются знакомства сним, понял, что еще никогда не любил так жизнь, как теперь. Был ли онвиноват в том, что, презрев тайные укоры совести, стал пожинать лаврыза услуги, оказанные отечеству? Он чувствовал в своем молодом сердце,в своем деятельном уме, во всем своем живом и сильном организмебьющую через край жизнь; судьба, помимо его воли, дарила ему счастье,и он просил прощения у беспокойной тени, иногда являвшейся ему восне, за то, что ищет в любви живых людей забвения и защиты от ужасовмогилы.

Окунувшись в прежнюю жизнь, он вскорепочувствовал, что мечты о любви и романтических приключениях снованачинают занимать его мысли наряду с размышлениями на политические ифилософские темы и честолюбивыми замыслами. Я говорю о честолюбии нев смысле почестей и денег, которые были ему не нужны, а в смыслеуспеха и популярности среди аристократии.

Сперва он не смел надеяться сновавстретить когда-либо госпожу Дельмар после трагической развязки своейдвойной любовной интриги. Но, понимая всю тяжесть утраты и непереставая думать о потерянном сокровище, он постепенно вновь обрелнадежду, а вместе с надеждой — волю и уверенность. Он взвесилвсе возможные препятствия и понял, что, вначале всего труднее будетпреодолеть те, которые воздвигнет сама Индиана. Тогда он решил преждевсего завоевать симпатию мужа — способ не новый, но верный.Ревнивые мужья особенно склонны оказывать подобного рода услуги.

Через две недели после того как этамысль пришла ему в голову, Реймон уже находился на пути в Ланьи, гдеего ожидали к завтраку. Надеюсь, вы не потребуете от меня подробногорассказа о том, как ловко он сумел оказать некоторые услуги господинуДельмару и, таким образом, нашел способ ему понравиться. Я быпредпочел, раз уж я занялся описанием действующих лиц этой повести,набросать сейчас портрет полковника.

Знаете ли вы, кого в провинции называютпорядочным человеком? Того, кто не захватывает незаконно поля своегососеда, не требует с должников ни копейки сверх долга, кто снимаетшляпу в ответ на поклон каждого встречного, кто не насилует женщин набольших дорогах, не поджигает чужих амбаров и не грабит прохожихоколо своего сада. Только бы он свято чтил жизнь и кошелек своихсограждан — большего от него не требуется. Он волен бить жену,дурно обращаться с прислугой, разорять детей, — до этогоникому нет дела. Общество осуждает только за действия, наносящие емуущерб. Частная жизнь его не касается.

Так рассуждал господин Дельмар. Он зналодин-единственный общественный договор: «Каждый у себя домахозяин». Душевную деликатность он считал женским ребячеством иизлишней чувствительностью. Человек неумный, бестактный иневоспитанный, он пользовался тем не менее более прочным уважением,чем иные талантливые или добрые люди. У него были широкие плечи,тяжелая рука, он прекрасно владел саблей и шпагой, к тому жеотличался угрюмой обидчивостью. Он плохо понимал шутки, и потому емувечно чудилось, что над ним смеются. Не умея ответить на шуткушуткой, он знал только один способ защиты: угрозами заставить шутниказамолчать. Его любимые анекдоты и разговоры сводились всегда крассказам о драках и дуэлях; вот почему соседи, упоминая его имя,обычно прибавляли эпитет «храбрый», ибо, по мнениюмногих, широкие плечи, большие усы, крепкая ругань и бряцание оружиемпо всякому поводу — неотъемлемые признаки военной доблести.

Боже меня сохрани думать, что походнаяжизнь превращает людей в скотов! Но разрешите считать, что надо иметьбольшую жизненную мудрость, дабы не приобрести привычки к проявлениюдеспотической власти. Если вы были на военной службе, то прекраснознаете, кого там называют храбрым рубакой, и согласитесь, что такихлюдей очень много среди ветеранов наполеоновской гвардии. Эти люди,собранные воедино и направляемые могучей рукой, совершали сказочныеподвиги и вырастали в гигантов в дыму битв. Но, возвратясь к мирнойжизни, герои превращались в наглых и грубых солдафонов, рассуждавшихи действовавших как машины. Хорошо еще, если они не вели себя вобществе как в завоеванной стране! Не они были в этом виноваты, авек, в котором они жили. Как людям недалеким, им льстили оказываемыеим почести, они поверили в то, что они великие патриоты, ибо защищалиродину, хотя и делали это — одни по принуждению, а другие из-зачинов и денег. Да и как защищали родину эти сотни тысяч людей, слепоосуществлявшие бредовые планы одного человека, если они сначаласпасли Францию, а потом привели ее к такому ужасному поражению.Далее, если преданность солдат своему полководцу кажется вам великойи благородной добродетелью, — будь по-вашему, согласен, ноя называю это верностью, а не патриотизмом. Я поздравляю победителейИспании, но не благодарю их. Если же говорить о чести Франции, то мнене совсем понятно, как такими методами можно заставить наших соседейотноситься к ней с уважением, и мне трудно поверить, чтонаполеоновские генералы думали о ней в ту печальную эпоху нашейславы. Я знаю, что об этом запрещено говорить откровенно, и потомуумолкаю — пусть потомство произнесет над ними свой приговор.

Господину Дельмару были присущи вседостоинства и недостатки этих людей. Щепетильный до мелочей внекоторых вопросах чести, он в остальных делах прекрасно умелотстаивать свои интересы, нисколько не беспокоясь о том, как этоотзовется на других. Совестью для него был закон, а моралью —собственное право. Он обладал той честностью, педантичной инепреклонной, которая не позволяет людям брать взаймы из страха невернуть долга, но не позволяет и давать в долг из боязни не получитьсвоих денег обратно. Это был тот порядочный человек, который ничегоне дает ближнему, но и сам ничего не возьмет, который скорее умрет,чем похитит вязанку хвороста из казенного леса, и, однако, незадумываясь убьет человека за щепку, взятую в его владениях. Онникому не вредил, но и никому не приносил пользы, кроме самого себя.Он не интересовался чужими делами — из боязни, как бы непришлось оказать ближнему какую-либо услугу. Но когда он считал длясебя вопросом чести оказать таковую, никто не делал этого с большимусердием и рыцарским благородством. Доверчивый, как ребенок, и в тоже время подозрительный, как деспот, он верил ложным клятвам и недоверял искренним обещаниям. В повседневной жизни, как и на военнойслужбе, все сводилось у него к форме. Он во всем руководствовалсяобщепринятыми мнениями, а потому здравый смысл и рассудок не игралиникакой роли в его решениях; так принято было для негонеопровержимым доводом.

Это была натура, совершеннопротивоположная натуре его жены: понять и оценить ее он не мог —ни сердцем, ни умом. К тому же постоянное подчинение породило в душеэтой женщины какую-то сдержанную и молчаливую неприязнь, даже невсегда справедливую. Госпожа Дельмар не верила в доброту своего мужа.Он был только суров, а она считала его жестоким. Во вспышках егогнева было больше грубости, чем злобы, в его манерах — большеневоспитанности, чем наглости. По природе он не был злым, у негобывали минуты, когда он испытывал жалость и раскаяние, и тогда онстановился даже чувствительным. Походная жизнь сделала грубость егожитейским правилом. С другой, менее деликатной и кроткой женщиной онбыл бы робок, как прирученный волк, но Индиана, ненавидевшая своюучасть, не стремилась ничем облегчить ее.

11

Выходя из экипажа во дворе усадьбыДельмаров, Реймон почувствовал, как замирает его сердце. Сейчас онвойдет в этот дом, с которым у него связаны столь ужасныевоспоминания! Доводы рассудка, которыми он оправдывал свою страсть,могли заставить его преодолеть сердечное волнение, но не могли совсемзаглушить его, — а в это мгновение голос совести говорил внем так же громко, как и голос страсти.

Первым вышел ему навстречу сэр РальфБраун в своем неизменном охотничьем костюме, окруженный собаками,важный, как шотландский лэрд, и Реймону показалось, что это сошел состены тот портрет, на который он обратил внимание в спальне госпожиДельмар. Несколькими минутами позже пришел полковник; был поданзавтрак, а Индиана все не появлялась. Когда Реймон проходил черезпереднюю в бильярдную, он узнал комнаты, где бывал раньше при стольразличных обстоятельствах; ему стало не по себе, и он почти забыл оцели своего приезда.

— Госпожа Дельмар решительноотказывается выйти к столу? — спросил с недовольствомполковник у своего верного Лельевра.

— Госпожа Дельмар плохоспала, — ответил Лельевр, — и Нун…Простите, опять у меня сорвалось с языка это проклятое имя…Мадемуазель Фанни, хотел я сказать, сообщила мне, что мадам леглаотдохнуть.

— Не может этого быть, ятолько что видел ее у окна. Фанни ошибается. Пойдите и доложитегоспоже Дельмар, что завтрак подан. Или лучше вы, сэр Ральф,пожалуйста, поднимитесь, дорогой друг, и посмотрите сами,действительно ли больна ваша кузина.

Если при имени несчастной девушки, попривычке сорвавшемся с языка у слуги, Реймон горестно содрогнулся, тораспоряжение полковника вызвало в нем странное чувство гнева иревности.

«К ней в спальню! —подумал он. — Он не только повесил там его портрет, но ещеи посылает туда его самого. Этот англичанин пользуется здесь такимиправами, воспользоваться которыми как будто не решается даже муж».

Господин Дельмар, казалось, угадалмысли Реймона.

— Пусть это вас неудивляет, — сказал он. — Господин Браун —наш домашний врач, кроме того, он наш кузен и славный малый, которогомы все здесь очень любим.

Ральф не возвращался минут десять.Реймон был рассеян и не в духе. Он ничего не ел и часто поглядывал надверь. Наконец англичанин появился в столовой.

— Индиана действительнонездорова, — сказал он, — и я посоветовал ейлечь.

Он со спокойным видом сел за стол ипринялся есть с большим аппетитом. Полковник также не отставал отнего.

«Несомненно, это предлог, чтобыне встречаться со мной, — подумал Реймон. — Обаони не верят ее нездоровью, и муж скорее недоволен, чем обеспокоенсостоянием жены. Прекрасно! Мои дела обстоят гораздо лучше, нежели япредполагал».

Препятствие подхлестнуло его, и образНун, вызвавший в нем леденящий ужас, исчез из-под этих мрачныхсводов. Воздушный облик госпожи Дельмар снова всецело завладел им. Вгостиной он присел за ее пяльцы и, разговаривая с весьма деловымвидом, стал рассматривать вышитые ею цветы, перетрогал ее шелка,вдохнул в себя аромат, оставшийся на них от ее тонких пальцев. Он ужевидел раньше это вышивание в спальне Индианы. Тогда оно было тольконачато, а теперь его покрывали цветы, распустившиеся под еелихорадочным дыханием и орошенные ее слезами. Реймон почувствовал,что у него на глазах тоже навернулись слезы; под влиянием какой-тотайной мысли он печально посмотрел вдаль, куда обычно устремляла свойгрустный взор Индиана, и заметил на горизонте белые стены Серей, ярковыделявшиеся на темном фоне полей.

Голос полковника вывел его иззадумчивости.

— Теперь, любезный сосед, —сказал Дельмар, — настало время отблагодарить вас ивыполнить свое обещание. Фабрика на полном ходу, и все рабочие наместах. Вот карандаш и бумага, может быть, вы пожелаете что-нибудьзаписать.

Реймон последовал за полковником; свнимательным и заинтересованным видом осматривал он фабрику, делалзамечания, указывавшие на то, что и химия и механика ему в одинаковойстепени знакомы, с поразительным терпением выслушивал бесконечныеученые рассуждения господина Дельмара, соглашался с некоторыми егодоводами, возражал против других, — словом, вел себя так,будто чрезвычайно интересуется всем, тогда как сам почти ни во что невдумывался, ибо мысли его всецело были заняты госпожой Дельмар.

Реймон был достаточно образован иосведомлен о новейших научных открытиях; к тому же ему хотелосьпомочь брату, действительно вложившему все свое состояние в подобноеже предприятие, но гораздо более крупное. Специальные знаниягосподина Дельмара — единственное преимущество, которым тотобладал, — дали возможность Реймону найти наилучшую темудля их беседы.

Сэр Ральф — плохой коммерсант, номудрый политик — при осмотре фабрики делал весьма вескиезамечания экономического порядка. Рабочие старались не ударить вгрязь лицом перед знатоком, показать свое умение и понятливость.Реймон все видел, все слышал, на все отвечал, но думал только о своейлюбви, ради которой приехал сюда.

Когда с осмотром машин было покончено,стали говорить о силе и скорости течения воды. Все вышли из здания и,взобравшись на плотину, велели старшему рабочему поднять заслонкишлюза, чтобы установить разницу в уровне воды.

— Прошу прощения, сударь, —сказал рабочий господину Дельмару, обратившему вниманиеприсутствующих на то, что максимальный уровень воды равен пятнадцатифутам, — но в этом году вода поднималась до семнадцатифутов.

— Когда же это? Не можетбыть, — возразил полковник.

— Простите, сударь, это былонакануне вашего возвращения из Бельгии. Постойте, как раз в ту ночь,когда утонула Нун. Ведь тело проплыло поверх плотины, и его прибиловон туда, где сейчас стоит ваш гость.

Рассказывая об этом с большиможивлением, рабочий указал на то место, где стоял Реймон. Несчастныймолодой человек побледнел как смерть. Он бросил испуганный взгляд натекущую у его ног реку, увидел свое бледное отражение в воде, и емупочудилось, что там плывет утопленница. У него закружилась голова, онпошатнулся и упал бы в реку, если бы господин Браун не взял его подруку и не отвел в сторону.

— Возможно, —сказал полковник, который ничего не заметил и так мало думал о Нун,что даже и не подозревал о душевном состоянии Реймона. —Но ведь это случай исключительный, а средняя сила течения равняется…Но что с вами обоими, черт возьми? — спросил он, внезапнооборвав свою речь.

— Ничего особенного, —ответил сэр Ральф. — Повернувшись, я наступил на ногугосподину де Рамьеру. Я очень огорчен, — ему, наверно,очень больно.

Сэр Ральф ответил полковнику такимспокойным и естественным тоном, и Реймон поверил тому, что он говоритвполне искренне. Они обменялись несколькими учтивыми словами, иразговор возобновился.

Несколько часов спустя Реймон уехал изЛаньи, так и не повидав госпожу Дельмар. Это было лучше того, чего оножидал: он боялся, что она встретит его равнодушно и спокойно.

Но и в следующий его приезд к Дельмарамему опять не посчастливилось. На этот раз полковник был один. Желаяего пленить, Реймон пустил в ход всю свою находчивость: он проявилпоразительную уступчивость, хвалил Наполеона, которого вовсе нелюбил, сожалел о равнодушии правительства, совсем не заботившегося ославных ветеранах «великой армии» и относившегося к нимдаже с некоторым пренебрежением, высказывал оппозиционные взгляды,насколько это позволяли ему его принципы, и среди своихмногочисленных убеждений выбирал те, которые могли прийтись по вкусугосподину Дельмару. Чтобы завоевать его доверие, он даже самого себяизобразил совсем не таким, каким был в действительности: прикинулсякутилой, весельчаком, беспечным повесой.

«Вряд ли ему когда-нибудь удастсяпокорить мою жену!..» — подумал полковник, глядя емувслед. И, усмехнувшись, решил, что Реймон — «милейшиймолодой человек».

Госпожа де Рамьер находилась в то времяв Серей. Реймон расхвалил ей красоту и ум госпожи Дельмар и, непредлагая ничего сам, искусно сумел внушить матери мысль поехать кней с визитом.

— В самом деле, —сказала она, — только с этой соседкой я незнакома, а таккак я приехала сюда последней, то мне и следует сделать первый шаг.На будущей неделе мы вместе поедем в Ланьи.

Настал назначенный день.

«Теперь ей уж не удастся избежатьвстречи», — подумал Реймон.

И действительно, госпожа Дельмар былапоставлена в необходимость принять его. Увидя, что из коляски выходитнезнакомая пожилая дама, она поспешила ей навстречу на крыльцо дома.В ту же минуту она узнала в мужчине, сопровождавшем гостью, Реймона.Она поняла, что тот обманом побудил свою мать приехать к ним свизитом, и недовольство этим поступком дало ей силы держаться сбольшим достоинством и спокойствием. Она приняла госпожу же Рамьерпочтительно и приветливо, но была так убийственно холодна с Реймоном,что тот не мог этого вынести. Он не привык к подобному обращению, игордость его возмущало то, что он не мог одним взглядом заставитьИндиану изменить ее презрительное отношение к нему. Он сделал вид,что не обращает внимания на этот ее каприз, и, попросив разрешенияприсоединиться к господину Дельмару, гулявшему в парке, оставил дамодних.

Постепенно Индиана поддалась томуобаянию, какое исходит от человека с тонким умом и благородной,возвышенной душой даже при самом поверхностном знакомстве с ним: онаповеселела и стала такой же ласковой и доброй, как и сама госпожа деРамьер. Она не помнила своей матери, а госпожа де Карвахаль, несмотряна все ее подарки и похвалы, конечно не могла заменить ей мать.Именно поэтому она испытывала какое-то сердечное влечение к материРеймона.

Реймон вернулся в гостиную, когда ужепора было уезжать. Он заметил, как Индиана, прощаясь с госпожой деРамьер, поднесла к своим губам ее руку. Бедная Индиана чувствовалапотребность с кем-нибудь сблизиться. Она была одинока, несчастна ивсей душой откликалась на малейшее проявление участия и внимания.Кроме того, она решила, что госпожа де Рамьер спасет ее от сетей, вкоторые завлекал ее Реймон.

«Я брошусь в объятия этойчудесной женщины, — думала она, — и, еслипонадобится, расскажу ей все. Я буду умолять ее спасти меня от еесына; ее благоразумие охранит его и меня».

Реймон рассуждал иначе.

«Милая моя матушка! —думал он, возвращаясь с госпожой де Рамьер в Серей, — ееобходительность и доброта творят чудеса. Чем только я ей не обязан:воспитанием, успехами в жизни, уважением общества! Не хватает только,чтобы я был ей обязан счастьем, завоевав с ее помощью сердце такойженщины, как Индиана».

Реймон, как видите, любил мать за еезаботы, за все то благополучие, которым она окружала его. Так всеизбалованные дети любят своих матерей.

Несколько дней спустя Реймон получилприглашение провести три дня в Бельриве — чудесном поместье,принадлежавшем сэру Ральфу и расположенном между Серей и Лакьи. Тамему предстояло вместе с лучшими местными охотниками занятьсяистреблением дичи, опустошавшей леса и сады владельца. Реймон нелюбил охоты и не чувствовал симпатии к сэру Ральфу. Но обычно в днибольших приемов госпожа Дельмар исполняла роль хозяйки в доме своегокузена, и в надежде встретиться с нею Реймон, не раздумывая,согласился.

Однако на этот раз сэр Ральф нерассчитывал на приезд госпожи Дельмар — она заранее извинилась,что не может приехать, сославшись на нездоровье. Но полковник, всегданедовольный, когда ему казалось, что его жена ищет развлечений,сердился еще больше, когда она отказывалась от тех развлечений,которые он ей разрешал.

— Вы хотите, чтобы всесоседи думали, будто я держу вас взаперти, — сказал он. —По вашей милости я прослыву ревнивым мужем, а я вовсе не желаю игратьэту комическую роль. Кроме того, как объяснить вашу неучтивость поотношению к кузену? Приличествует ли отказывать в такой маленькойуслуге, когда мы обязаны ему постройкой и процветанием нашей фабрики?Вы ему нужны, а вы не хотите исполнить его просьбу. Не понимаю вашихкапризов! Все те, кто мне не нравится, пользуются вашимрасположением, а тот, кто мне приятен, вам всегда не по вкусу.

— Мне кажется, что я совсемне заслужила подобного упрека, — ответила госпожаДельмар. — Я люблю своего кузена как родного брата, и мыуже были старыми друзьями, когда ваша дружба с ним только началась.

— Ах, все это толькокрасивые слова! — воскликнул полковник. —Однако я отлично знаю, что вы считаете его, беднягу, недостаточночувствительным! По-вашему, он эгоист, потому что не любит романов ине плачет над околевшей собакой. Но дело не только в нем. Какой приемвы оказали господину де Рамьеру? Милейший молодой человек, честноеслово! Госпожа де Карвахаль познакомила вас с ним, и вы его любезноприняли. Но я имел несчастье хорошо отнестись к нему, и вы сразунашли его невыносимым, а когда он приехал к нам в гости, выотправились спать. Вы, вероятно, хотите, чтобы я прослыл человеком,не знающим приличий. Пора прекратить это. Надо жить так, как живутвсе.

Реймон решил, что не в его интересахпроявлять особое усердие в ухаживании за госпожой Дельмар: показнымравнодушием можно добиться успеха почти у каждой женщины, считающейсебя любимой. Но когда он прибыл к сэру Ральфу, оказалось, что охотаначалась с утра, а госпожа Дельмар должна была приехать только кобеду. В ожидании ее приезда он принялся обдумывать план действий.Решительная минута приближалась. Он стал измышлять способ оправдатьсяв ее глазах. В его распоряжении было два дня, и он распределил своевремя так: остаток сегодняшнего дня на то, чтобы растрогать ее,завтрашний день — чтобы убедить, и послезавтра — чтобыстать счастливым. Он даже посмотрел на часы и рассчитал по минутамсвои шансы на успех или поражение.

12

Он находился уже около двух часов вгостиной, когда услышал в соседней комнате нежный, тихий голосгоспожи Дельмар. Он так долго обдумывал план обольщения, что увлекся,как автор увлекается сюжетом своего произведения, как адвокатувлекается защищаемым им делом; волнение, охватившее Реймона при видеИндианы, можно было сравнить с тем, что чувствует при появлениигероини драмы актер, настолько вошедший в свою роль, что он уже неотличает искусственных сценических переживаний от действительных.

Госпожа Дельмар так сильно изменилась,что, несмотря на свое нервное возбуждение, Реймон почувствовал к нейискреннюю жалость. Горе и болезнь оставили глубокие следы на ее лице:ее нежная красота поблекла, и теперь победа могла скорее польститьего самолюбию, чем доставить наслаждение. Но Реймон считал себяобязанным вернуть этой женщине счастье и жизнь.

Видя ее бледность и печаль, он решил,что не встретит большого сопротивления: под такой хрупкой оболочкойне могла таиться сильная воля.

Он подумал, что прежде всего следуетнапугать ее, обратить ее внимание на то, что она серьезно больна ивыглядит очень плохо, а затем пробудить в ее душе желание жить инадежду на лучшее будущее.

— Как вы изменились,Индиана! — сказал он, прекрасно скрывая своюсамоуверенность под видом глубокой грусти. — Никогда недумал, что это мгновение, которого я так ждал и так страстнодобивался, причинит мне столько горя!

Госпожа Дельмар совсем не ожидалаподобных речей. Она предполагала, что Реймон, сознавая всю тяжестьсвоей вины, будет сконфужен и растерян, а он, вместо того чтобыпросить прощения, уверять в своем раскаянии, выражал ей сочувствие ижалость. Какой она, значит, выглядит слабой и подавленной, развнушает сострадание даже тем, кто, казалось бы, сам должен былумолять ее о сострадании!

Француженка, светская женщина, нерастерялась бы, попав в такое запутанное положение, но Индиана быланеопытна, она не обладала находчивостью, не научилась скрывать своичувства, а потому не сумела воспользоваться выгодными для нееобстоятельствами. Слова Реймона напомнили ей о перенесенныхстраданиях, и слезы блеснули на ее ресницах.

— Я на самом деле больна, —сказала она, устало опускаясь в кресло, пододвинутое ей Реймоном. —Я чувствую себя очень плохо и имею основание жаловаться на это вам,сударь.

Реймон не ожидал столь быстрого успеха.Он тотчас же ухватился за счастливый случай и, взяв ее похудевшую ихолодную руку, воскликнул:

— Индиана, не говорите мнеэтого, не говорите, что я причина ваших страданий, иначе я сойду сума от горя и радости.

— От радости? —повторила она вслед за ним, взглянув на него своими большими голубымиглазами, полными грусти и удивления.

— Я не совсем точновыразился — от надежды, так как радость моя вызвана надеждой:ведь если я причина вашего горя, то я, может быть, могу и исцелитьвас. Скажите только слово, — продолжал он, опускаясь передней на колени, — и я отдам за вас всю мою кровь, всю моюжизнь!

— Ах, замолчите! —с горечью ответила Индиана, отнимая у него руку. — Выбессовестно нарушили свои обещания и не можете исправить причиненноевами зло!

— Но я хочу исправить его иисправлю! — воскликнул Реймон, пытаясь вновь взять ее заруку.

— Слишком поздно, —сказала она. — Верните мне мою подругу, мою сестру.Верните мне Нун, моего единственного друга!

Кровь застыла в жилах Реймона. На этотраз ему не надо было притворяться взволнованным. Существуют такиечувства, могучие и страшные, которые возникают без искусственноговозбуждения.

«Она знает все, —подумал он, — и осуждает меня».

Самым тяжелым было для него то, что егоневольная сообщница упрекала его в преступлении, и самым горьким то,что соперница Нун сама оплакивала ее.

— Да, —продолжала Индиана, поднимая к нему свое залитое слезами лицо,

— вы виноваты во всем…

Но увидев, как побледнел Реймон, оназамолчала. Бледность его была ужасающей, никогда еще он так нестрадал.

Тогда сердечная доброта и невольнаянежность, которую внушал ей этот человек, снова одержали верх в душегоспожи Дельмар.

— Простите, —сказала она со страхом, — я причинила вам боль, но я такисстрадалась. Сядьте и поговорим о чем-нибудь другом.

Эта неожиданная сердечность ивеликодушие глубоко тронули Реймона. Из груди его вырвались рыдания.Он поднес руку Индианы к губам и покрыл ее поцелуями. Это были егопервые слезы после смерти Нун, — волею судеб именноИндиана сняла с его души тяжелый гнет.

— О, если вы так плачете оней, — сказала она, — хотя вы почти совсем незнали ее, если вы так сильно раскаиваетесь в причиненном мне зле, яне смею больше вас упрекать. Будем вместе оплакивать ее, пусть онаоттуда, с небес, увидит нас и простит нам.

Холодный пот выступил на лбу Реймона.Слова: «хотя вы почти совсем не знали ее» —рассеяли мучившие его сомнения, но обращение к памяти погубленной имдевушки, прозвучавшее из нежных уст Индианы, поразило его суевернымужасом. Не в силах совладать с собой, он встал и, подойдя к открытомуокну, сел на подоконник, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Индианамолчала, она была глубоко взволнована. Видя, что Реймон плачет, какребенок, и теряет сознание, как слабая женщина, она испытала тайнуюрадость.

«Он добрый, — подумалаона, — он любит меня, у него горячее и благородное сердце.Он виноват, но его раскаяние искупает все, и мне следовало раньшепростить его».

Она с нежностью смотрела на него, исердце ее вновь наполнялось доверием; она приняла угрызения совестивиновного за раскаяние влюбленного.

— Не плачьте! —сказала она, вставая и подходя к нему. — Это я убила ее, яодна во всем виновата. Совесть будет мучить меня всю жизнь, яподдалась чувству гнева и подозрению, оскорбила ее, ранила в самоесердце. Я излила на нее всю горечь моей обиды на вас. Вы, только выоскорбили меня, а я наказала свою бедную подругу. Я так жестокообошлась с ней!

— И со мной также, —сказал Реймон, сразу позабыв о прошлом и думая только о настоящем.

Госпожа Дельмар покраснела.

— Возможно, я была неправа,обвинив вас в тяжкой утрате, которую я понесла в ту ужасную ночь, —сказала она. — Но я не могу забыть вашего безрассудного иоскорбительного поступка. Ваша романтическая и преступная затеясильно огорчила меня. Я думала тогда, что вы меня любите, а вы менядаже не уважали!

К Реймону вдруг вернулись силы, воля,любовь и надежда. Овладевшее им мрачное настроение рассеялось, каккошмар. Он очнулся и снова почувствовал себя молодым, пылким, полнымжеланий, страсти и надежд на будущее.

— Если вы меня ненавидите,значит я виновен, — сказал он, бросаясь к ее ногам, —но если вы меня любите, то я не виновен и никогда не был виновен.Индиана, скажите, вы меня любите?

— А вы заслужили моюлюбовь? — спросила она.

— Если для того, чтобызаслужить твою любовь, надо боготворить тебя…

— Послушайте, —сказала она, не отнимая у него руки и устремив на него свои большиевлажные глаза, по временам загоравшиеся каким-то мрачным огнем, —послушайте, знаете ли вы, что значит любить такую женщину, как я?..Нет, вы этого не знаете! Вы думали, что дело идет об удовлетворенииминутного каприза, вы судили о моем сердце по тем пресыщеннымсердцам, над которыми вы испытывали до сих пор вашу мимолетнуювласть. Вы не знаете, что я еще никогда не любила и потому не отдаммое чистое, нетронутое сердце в обмен на сердце холодное иопустошенное, мою восторженную любовь

— в обмен на любовь,лишенную пыла, всю мою жизнь — за один короткий день.

— Индиана, я страстно люблювас! Мое сердце тоже молодо и горячо, пусть оно недостойно вашего, новедь нет человека, чье сердце было бы достойно вашего сердца. Я знаю,как надо любить вас. Я понял это не сегодня. Разве я не знаю всейвашей жизни, разве я не пересказал ее вам на балу в первый же раз,как мне представилась возможность поговорить с вами? Разве не прочеля историю вашего сердца в первом же взгляде, который вы бросили наменя? И разве я увлечен только вашей красотой? Да, без сомнения, онаспособна вскружить голову даже менее пылкому и менее молодомучеловеку, чем я. Но я боготворю ваш нежный и милый облик, потому чтоу вас чистая, неземная душа, потому что в вас горит божественныйогонь, потому что я вижу в вас и женщину и ангела.

— Я знаю, вы умеете льстить,однако не надейтесь, что вам удастся пробудить во мне тщеславие. Мненужны не восхваления, а истинная любовь. Я хочу, чтобы меня любилибезраздельно, безвозвратно, безгранично. Я хочу, чтобы вы были готовыпожертвовать ради меня всем: богатством, добрым именем, долгом,делами, убеждениями и семьей — всем, потому что в ответ на своесамоотверженное чувство я жду такой же любви. Вы сами видите, что таклюбить меня вы не можете.

Реймон уже встречал женщин, относящихсяк любви серьезно, хотя такие примеры, к счастью для нашего общества,стали редкими. Но он знал также, что любовные клятвы не являютсяделом чести, — опять же к счастью для нашего общества.Случалось даже, что женщина, требовавшая от него торжественныхобещаний, сама первая нарушала их. Он нисколько не испугалсятребований госпожи Дельмар, или, вернее, ему не хотелось думать ни опрошлом, ни о будущем. Он был захвачен неотразимой прелестью этойженщины, хрупкой и страстной, слабой физически, но со смелой душой ирешительным сердцем. Диктуя ему свою волю, она была так прекрасна,так оживлена, внушала ему такое уважение, что он как зачарованныйсмотрел на нее.

— Клянусь, —сказал он, — принадлежать тебе телом и душой, посвятитьтебе всю жизнь, отдать тебе свою кровь и отказаться от собственнойволи! Бери все, распоряжайся всем: моим состоянием, честью, совестью,чувствами

— всем моим существом!

— Замолчите, —перебила его Индиана, — сюда идет мой кузен.

Действительно, в комнату с невозмутимымвидом вошел флегматичный сэр Ральф Браун, которого удивил и обрадовалнеожиданный приезд кузины. Он попросил позволения обнять ее в знакпризнательности и, наклонившись, не спеша поцеловал прямо в губы,согласно обычаю их родины.

Реймон побледнел от гнева, и, кактолько Ральф вышел, чтобы отдать кое-какие распоряжения, он подошел кИндиане и хотел было поцеловать ее, желая стереть с ее губ след этогодерзкого поцелуя. Но госпожа Дельмар отстранила его.

— Помните, что вам ещемногое нужно искупить, если вы хотите, чтобы я вам поверила, —спокойно сказала она.

Реймон не понял, сколько душевнойчуткости было в этом отказе. Он понял только, что получил отказ, изатаил неприязнь против сэра Ральфа. Несколько мгновений спустя онзаметил, что когда Ральф разговаривает вполголоса с Индианой, тоговорит ей «ты», а Реймон готов был усмотреть в светскойсдержанности сэра Ральфа осторожность счастливого любовника. Но,встретив чистый взгляд Индианы, он покраснел за свои оскорбительныеподозрения.

Вечером Реймон был в ударе и блисталостроумием. Гостей собралось много, его слушали с интересом, ибо егокрасноречие не могло не привлечь к себе всеобщего внимания. Онговорил очень умно, и будь Индиана тщеславна, она, слушая его,вкусила бы первую радость от своей любви. Но при ее здравом уме ипростодушии такое заметное превосходство Реймона над остальнымипугало ее. Она пыталась бороться против того неотразимого очарования,которое исходило от него, словно излучение какой-то магнетическойсилы, даруемой иным людям небом или адом. Власть этого непонятногообаяния так велика, что ей не может противиться ни один обыкновенныйсмертный, и вместе с тем так недолговечна, что от нее не остаетсяникакого следа, и после смерти этих людей все удивляются, почему онипользовались при жизни столь необычайным и шумным успехом.

Минутами Индиана поддавалась очарованиюэтого блеска, но тотчас же с грустью думала, что ей хочется не славы,а счастья. Она с тревогой спрашивала себя, может ли этот человек,жизнь которого так разнообразна, так захватывающе интересна, отдатьей всю свою душу, пожертвовать ради нее своим честолюбием. И теперь,слушая, как он шаг за шагом так смело и искусно, так страстно ивместе с тем хладнокровно отстаивает свои умозрительные теории,решает проблемы, столь чуждые их любви, она с ужасом думала, как маломеста занимает она в его жизни, тогда как он для нее — все. Онас горечью сознавала, что она для него лишь мимолетный каприз, тогдакак он — мечта всей ее жизни.

Когда они выходили из гостиной, Реймон,предлагая Индиане руку, шепнул ей несколько ласковых слов, но онапечально ответила:

— Вы слишком умны!

Реймон понял этот упрек и провел весьследующий день возле госпожи Дельмар. Остальные гости были занятыохотой и предоставили им полную свободу.

Реймон был красноречив, а Индиане такхотелось ему верить, что и половины сказанных им слов было быдостаточно, чтобы убедить ее. Француженки, вы не знаете, что такоекреолка! Вы бы, конечно, не поддались так легко обольщениям —ведь вас не проведешь и не обманешь!

13

Когда сэр Ральф вернулся с охоты и,подойдя к госпоже Дельмар, по своему обыкновению пощупал ей пульс,Реймон, внимательно наблюдавший за ним, заметил, что на его обычноспокойном лице промелькнуло радостное удивление. Затем, неизвестнопод влиянием какой тайной мысли, взоры обоих мужчин встретились, ипод пристальным взглядом светлых глаз сэра Ральфа Реймон невольноопустил свои черные глаза. И весь день в отношении баронета к госпожеДельмар сквозь обычную невозмутимость проглядывало какое-то особоевнимание, нечто вроде сочувствия или заботы, если вообще какие-либопереживания могли отражаться на его лице. Но Реймон тщетно пыталсяугадать, что волновало Ральфа — тревога или надежда. Ральф былнепроницаем.

Вдруг Реймон, стоявший в несколькихшагах позади кресла госпожи Дельмар, услыхал, как Ральф вполголосасказал ей:

— Тебе неплохо было быпрокатиться завтра верхом, кузина.

— Но вы прекрасно знаете, —ответила она, — что у меня нет сейчас верховой лошади.

— Мы найдем тебе лошадь.Хочешь принять участие в охоте?

Госпожа Дельмар попробовала было подразными предлогами уклониться от приглашения. Реймон понял, что онапредпочитает остаться с ним, но заметил также, что ее кузен всяческистарается помешать этому. Реймон тотчас же оставил своихсобеседников, подошел к Индиане и присоединился к настойчивымпросьбам сэра Ральфа. Он досадовал на непрошеного опекуна госпожиДельмар и во что бы то ни стало решил усыпить его бдительность.

— Если вы согласитесьпоехать на охоту, — сказал он Индиане, — яосмелюсь последовать вашему примеру. Я не любитель охоты, но радисчастья быть вашим оруженосцем…

— В таком случае я поеду, —неосторожно вырвалось у Индианы.

Она обменялась с Реймономмногозначительным взглядом. Как ни был мимолетен этот взгляд, Ральфуспел перехватить его, и весь вечер Реймон не мог посмотреть наИндиану или заговорить с ней: сэр Браун тотчас же начинал наблюдатьза ними и прислушиваться к его словам. Чувство неприязни и, пожалуй,даже ревности поднялось в душе Реймона. По какому праву этот кузен,этот друг дома брал на себя роль наставника любимой им женщины? Онмысленно поклялся, что заставит раскаяться сэра Ральфа, и весь вечерждал случая рассердить его, не компрометируя госпожи Дельмар, но этооказалось невозможным. Сэр Ральф был изысканно вежлив с гостями,держал себя с холодным достоинством и не давал повода к какой-либонасмешке или замечанию.

Наутро, не успели еще протрубить сбор,как сэр Ральф с торжественным видом вошел в комнату Реймона. Держалсяон еще чопорнее обычного, и от нетерпения у Реймона сильнее забилосьсердце, ибо он надеялся услышать вызов. Но дело шло всего-навсего оверховой лошади, на которой Реймон приехал в Бельрив и которую онвыражал желание продать. Сделка была заключена в пять минут. СэрРальф не спорил о цене, он достал из кармана сверток с золотымимонетами и с каким-то странным хладнокровием принялся отсчитыватьденьги, не обращая внимания на возражения Реймона, удивлявшегосятакой поспешности и точности. Выходя из комнаты, Ральф повернулся испросил:

— Так, значит, ссегодняшнего дня лошадь принадлежит мне?

Реймон решил, что Ральф подстроил этонарочно, чтобы помешать ему принять участие в охоте, и довольно сухоответил, что не собирается идти на охоту пешком.

— Сударь, —ответил несколько надменно Ральф, — я хорошо знаю правилагостеприимства. — И вышел из комнаты.

Сойдя вниз, Реймон увидел возлеколоннады госпожу Дельмар в амазонке, весело играющую с Офелией,которая рвала ее батистовый платок. На щеках ее опять появился легкийрумянец, глаза снова блестели, к ней вернулась ее прежняя красота.Черные локоны выбивались из-под небольшой шляпки, что было ей очень клицу; сшитая по фигуре суконная амазонка, застегнутая доверху,обрисовывала ее тонкую и гибкую талию. Главное очарование креолок, намой взгляд, заключается в их необычайно изящных чертах лица истройной фигуре, благодаря чему они очень долго сохраняют какую-тодетскую миловидность. Смеющаяся и шаловливая Индиана казаласьпятнадцатилетней девочкой. Восхищенный ею прелестью, Реймон внутреннеликовал от сознания своей победы; он обратился к ней с комплиментом,наименее избитым, какой только мог придумать.

— Вы беспокоились о моемздоровье, — тихо сказала она, — разве вы невидите, что я хочу жить?

Он ответил ей взглядом, полным счастьяи признательности. Сэр Ральф сам привел лошадь для своей кузины, иРеймон узнал в ней ту, которую только что продал.

— Неужели господин де Рамьертак любезен, что уступает мне свою лошадь?

— удивленно спросила госпожаДельмар, видевшая, как ее объезжали накануне вечером во дворе замка.

— Ведь вы восхищались вчератем, что она такая красивая и смирная, — сказал сэрРальф. — С сегодняшнего дня она ваша. Я очень огорчен,дорогая, что не мог подарить ее вам раньше.

— Вы, верно, шутите,кузен, — сказала госпожа Дельмар. — Ничего непонимаю! Кого я должна благодарить — господина де Рамьера,согласившегося уступить мне свою верховую лошадь, или вас, так как,по-видимому, вы его об этом просили.

— Благодари своего кузена,он купил ее для тебя, — сказал ей господин Дельмар.

— Неужели правда, дорогойРальф? — спросила госпожа Дельмар, лаская животное срадостью девочки, впервые получившей в подарок драгоценное украшение.

— Ведь мы же с тобойусловились, что я подарю тебе лошадь за то, что ты сделаешь мневышивку для кресла? Садись в седло и ничего не бойся. Я знаю ее нрав,еще сегодня утром я сам объезжал ее.

Индиана бросилась на шею сэру Ральфу, азатем вскочила на лошадь Реймона и смело прогарцевала на ней.

Эта семейная сцена происходила во дворена глазах у Реймона. Ему было очень тяжело смотреть на простуюсердечную привязанность этих людей друг к другу и думать, что он,несмотря на свою пылкую страсть, не может даже дня пробыть наедине сИндианой.

— Как я счастлива, —сказала она, когда они въехали в аллею. — Добрый Ральфсловно угадал, какой подарок доставит мне самое большое удовольствие.А вас, Реймон, разве не радует, что ваша любимая лошадь принадлежиттеперь мне? Она будет и моей любимицей. Как ее зовут? Скажите мне, яхочу оставить ей то имя, какое вы ей дали.

— Если кто здесь счастлив,так это ваш кузен: он делает вам подарки, за которые вы его такгорячо целуете, — ответил Реймон.

— Неужели наша дружба и этизвонкие поцелуи вызывают в вас ревность? — спросила онасмеясь.

— Ревность? Возможно, что итак, Индиана, не знаю. Но я страдаю, когда ваш молодой, румяный кузенцелует вас в губы, берет в свои объятия, чтобы посадить на лошадь,которую он вам подарил, а я — продал. Нет, я не чувствую себясчастливым оттого, что вы стали владелицей моей любимой лошади. Япрекрасно понимаю, что подарить ее вам — это счастье, но игратьроль продавца и дать возможность другому доставить вам приятное —это унижение, ловко придуманное сэром Ральфом. Если б я был уверен,что он сделал это умышленно, я отомстил бы ему.

— Такая ревность вам совсемне к лицу! Неужели вы завидуете нашей родственной близости? Разве выне чувствуете, что мы с вами находимся вне рамок обычной жизни и чтовы должны создать для меня новый, волшебный мир счастья? Я недовольнавами, Реймон: мне кажется, что в вашей неприязни к моему бедномукузену большую роль играет уязвленное самолюбие. Вы предпочитаете моеоткрытое, дружеское внимание к нему тому глубокому, но тайномучувству, которое я питаю к вам.

— Прости, прости меня,Индиана, я неправ, я недостоин тебя, мой кроткий и добрый ангел, но,признаюсь, я жестоко страдаю оттого, что этот человек присваиваетсебе какие-то права на тебя.

— Присваивает? Он? Вы незнаете, Реймон, чем мы ему обязаны. Вы не знаете, что его мать былародной сестрой моей матери, что мы родились в одном и том же краю,что еще подростком он оберегал мои младенческие годы, что он был моейединственной опорой, моим наставником и товарищем на острове Бурбон,что он следовал за мной повсюду, покинул родину, когда я покинула ее,и поселился там, где живу я. Одним словом, только он один на светелюбит меня и интересуется моей жизнью.

— Боже мой! Ваши слова,Индиана, еще больше растравляют мою рану. Значит, этот англичаниночень любит вас! А знаете ли вы, как я вас люблю?

— Ах, не будем сравнивать.Если бы вы оба питали ко мне одинаковые чувства и были соперниками,мне следовало бы предпочесть более давнюю привязанность. Но небойтесь, Реймон, я никогда не попрошу вас любить меня такой любовью,какою любит меня Ральф.

— Объясните же мне, что онза человек, умоляю вас, ибо невозможно понять, что скрывается за егоневозмутимым спокойствием.

— Вы хотите, чтобы я самаописала вам достоинства моего кузена? — с улыбкой спросилаона. — Должна признаться, мне трудно быть беспристрастной;я очень люблю его и буду его расхваливать. Боюсь, что вам он не оченьпонравится. Попробуйте помочь мне. Ну, каким он вам кажется?

— Судя по лицу, он полнейшееничтожество, — простите, если я этим обидел вас, —однако в его речах, когда он соблаговолит заговорить, видны и здравыйсмысл и образованность. Но он с такой неохотой, с таким равнодушиемрассуждает обо всем, что его познания никому не приносят пользы, аего манера говорить всех расхолаживает и утомляет. Кроме того, имысли у него какие-то тяжеловесные и избитые, что не искупаетсяясностью и точностью употребляемых им выражений. Мне кажется, чтовесь он пропитан чужими идеями, так как он слишком ленив и недалек,чтобы иметь свои собственные. Как раз таких людей в свете принятоценить и считать глубокомысленными. Главное их достоинство —важность, а остальное дополняется безразличным отношением ко всему ико всем.

— В вашем описании есть доляистины, — ответила Индиана, — но есть ипредубеждение. Для вас все ясно, вы смело разрешаете все сомнения, ая сужу не так решительно, хотя знаю Ральфа со дня своего рождения. Выправы, он на многое смотрит чужими глазами — это большойнедостаток. Но виной всему его воспитание, а не его ограниченность.Вы считаете, что, не получи он воспитания, он был бы совершеннымничтожеством, а я думаю, что без воспитания он был бы им в меньшейстепени. Я расскажу вам об одном обстоятельстве его жизни — этопоможет вам понять его характер. На горе Ральфа, у него был брат,которого родители открыто предпочитали ему. Этот брат обладалблестящими дарованиями, каких не было у Ральфа. Учение давалось братуРальфа легко, у него были способности ко всем видам искусства, онблистал остроумием. Лицо его, с менее правильными чертами, чем уРальфа, было более выразительным. Он был ласков, приветлив, деятелен

— словом, оченьпривлекателен. Ральф, напротив, был неуклюж, меланхоличен,малообщителен. Он любил одиночество, учился неохотно и не выставлялнапоказ своих скромных знаний. Видя такую разницу между ним и старшимбратом, родители стали дурно обращаться с Ральфом. Хуже того, ониначали всячески унижать его. Тогда, несмотря на то, что он был ещесовсем ребенком, характер его стал мрачным и мечтательным,непреодолимая робость сковала все его действия и мысли. Ему сумеливнушить нелюбовь и презрение к самому себе, он разочаровался в жизни,и с пятнадцати лет на него напал сплин — недуг, парализующийтело под туманным небом Англии и душу под живительным небом островаБурбон. Он часто рассказывал мне, как однажды ушел из дому, твердорешив броситься в море; но, сидя на песчаном берегу и собираясь смыслями перед тем как выполнить свое намерение, он увидел меня наруках у подошедшей к нему негритянки, моей кормилицы. Мне было тогдапять лет. Я, говорят, была очень хорошенькая и выказывала моемухмурому кузену расположение, которого никто не разделял. Правда, и онотносился ко мне очень заботливо и нежно, а я совсем не была приученак этому в родительском доме. Мы оба были несчастны и уже понималидруг друга. Он учил меня своему родному языку, а я в ответ лепеталана своем. Смесь испанского и английского — этим, пожалуй, иобъясняется характер Ральфа. И вот я кинулась к нему на шею и, видя,что он плачет, но не понимая причины его слез, тоже заплакала. Онприжал меня к своей груди и дал клятву, как он потом мне рассказал,отныне жить только для меня, заброшенного и, может быть, даженелюбимого ребенка, которому он и его дружба могли оказаться нужнымии полезными. В его печальной жизни я была первой и единственнойпривязанностью. С этого дня мы почти не расставались; свободные издоровые, мы проводили счастливые дни в уединении гор. Но, можетбыть, вам наскучили рассказы о нашем детстве; хотите, пустим лошадейгалопом и догоним охоту.

— Безумная! —сказал Реймон, удерживая за повод лошадь господи Дельмар.

— Тогда я продолжаю, —снова заговорила она. — Эдмонд Браун, старший брат Ральфа,умер двадцати лет. Мать с горя скончалась, отец был неутешен. Ральфхотел чем-нибудь облегчить его скорбь, но господин Браун так холодноответил на первые попытки сына добиться сближения, что лишь усугубилего природную застенчивость. Ральф часами молча сидел возлесокрушавшегося старика, не решаясь обратиться к нему с нежным словомили ласкою, — так боялся он, что его утешения будутнеуместны и бесполезны. Отец обвинял его в бессердечии; и послесмерти Эдмонда бедный Ральф стал еще более несчастен и одинок, чемпрежде. Я была его единственным утешением.

— Что бы вы мне ни говорили,жалеть его я не могу, — прервал ее Реймон.

— Но в его жизни и в вашейдля меня одно непонятно: почему он не женился на вас?

— Сейчас объясню почему.Когда я достигла того возраста, что могла выйти замуж, Ральф, которыйна десять лет старше меня — а это большая разница в нашихкраях, где девочки рано становятся женщинами, — был ужеженат.

— Сэр Ральф вдовец? Яникогда не слышал, чтобы вспоминали о его жене.

— И не спрашивайте его о нейникогда. Она была молода, красива и богата, но она любила Эдмонда ибыла его невестой. Различные соображения и заинтересованность семьи вэтом браке заставили ее выйти замуж за Ральфа, но она даже непожелала скрыть свою неприязнь к нему. Они уехали в Англию, а когдаон вернулся после смерти жены на остров Бурбон, я уже была замужем загосподином Дельмаром и собиралась в Европу. Ральф прожил некотороевремя один, но одиночество тяготило его. Хотя он никогда нерассказывал мне о своей жене, я имею все основания думать, что он былеще более несчастлив с нею, чем ребенком в своей родной семье, и чтоновые тяжелые переживания только усугубили его природную меланхолию.На него снова напал сплин. Тогда он продал свои кофейные плантации ирешил переехать во Францию. Моему мужу он отрекомендовался весьмаоригинальным образом, над чем бы я очень посмеялась, если б меня такне растрогала привязанность моего славного Ральфа. «Сударь, —сказал он, — я очень люблю вашу жену. Я ее воспитал исмотрю на нее как на сестру или, вернее, как на дочь. Она мояединственная родственница и единственная привязанность. Сочтете ли вывозможным, чтобы я поселился около вас и чтобы наша жизнь протекаласовместно? Говорят, что вы немного ревнивы, но говорят также, что вычеловек чести и долга. Раз я даю вам слово, что никогда не любил иникогда не полюблю ее как женщину, вы можете быть так же спокойны,как если бы я был ее родным братом. Верите ли вы мне, сударь?»

Господин Дельмар, очень кичившийсясвоим честным словом солдата, принял это откровенное заявление сподчеркнутым доверием. Однако он несколько месяцев приглядывался кнам, прежде чем его доверие, которым он похвалялся, перешло вподлинное. Теперь оно так же несокрушимо, как неизменная и спокойнаяпреданность Ральфа.

— Убеждены ли вы, Индиана, —спросил Реймон, — что сэр Ральф не обманывает самого себя,уверяя, что никогда не любил вас?

— Мне было двенадцать лет,когда он уехал со своей женой в Англию. А когда он вернулся обратно,мне было шестнадцать, и я была замужем, однако он проявил большерадости, чем огорчения, узнав о моем браке. Теперь Ральф уже совсемстарик.

— В двадцать-то девять лет?

— Не смейтесь, его лицомолодо, но сердце состарилось от страданий. Ральф никого больше нелюбит, ибо не желает больше страдать.

— Даже вас?

— Даже меня. Его дружбаперешла в привычку; раньше, в дни моего детства, когда он воспитывали оберегал меня, дружба его была самоотверженной, и тогда я любилаего, как он любит меня теперь, потому что нуждалась в нем. Сейчас я срадостью возвращаю свой долг и всячески стараюсь скрасить и наполнитьего жизнь. В детстве я любила его больше инстинктом, чем сердцем, —он, став мужчиной, любит меня так, как я любила его в детстве. Я емунеобходима, потому что только я одна и люблю его; но так как господинДельмар тоже проявляет к нему привязанность, он любит его почтинаравне со мной. В былое время он храбро защищал меня от деспотизмаотца, но в отношении моего мужа он ведет себя гораздо осторожнее имягче. Он не чувствует укоров совести, видя мои страдания, ему важноодно: чтобы я была рядом с ним. Он не спрашивает себя, счастлива лия, — ему достаточно того, что я живу. Он не хочет стать намою сторону в семейных размолвках, потому что это может рассорить егос господином Дельмаром и нарушить его спокойствие. Ему неустаннотвердили, что у него черствое сердце, и он сам поверил этому; исердце его действительно очерствело в бездеятельности, на которую онобрек себя из-за неверия в собственные силы. Душевные качества этогочеловека расцвели бы от любви окружающих, но он был лишен ее иожесточился. Теперь счастье для него только в покое, а радость —в удобствах жизни. Сам не зная забот, он не интересуется чужимизаботами, и надо признаться, что Ральф эгоист.

— Тем лучше, —сказал Реймон, — теперь он мне больше не страшен, и, еслихотите, я готов даже полюбить его.

— Да, полюбите его,Реймон, — ответила она, — он будет вам за этопризнателен. Ведь важно не почему нас любят, а как нас любят.Счастлив тот, кто любим, не все ли равно, по какой причине.

— Ваши слова, Индиана, —возразил Реймон, обвивая рукой ее гибкую, тонкую талию, —это стон одинокого, печального сердца. Но я хочу, чтобы вы знали,почему и как я вас люблю; в особенности — почему.

— Потому что хотите дать мнесчастье? — спросила она, подняв на него печальный и полныйстрасти взгляд.

— Потому что хочу отдатьтебе жизнь! — воскликнул Реймон, касаясь губамиразвевающихся волос Индианы.

Звук рога, раздавшийся поблизости,напомнил им, что следует быть осторожнее. Это трубил сэр Ральф, новидел он их или нет — так и осталось неизвестным.

14

Когда спустили собак и началась охота,Реймон поразился той перемене, которая вдруг произошла с Индианой.Она оживилась, глаза ее заблестели, щеки разрумянились, ноздрираздулись, как бы в предвкушении опасности или наслаждения. Внезапнопокинув его, она пришпорила лошадь и помчалась вслед за Ральфом.Реймон не знал, что у Ральфа и Индианы было только одно общее

— их страсть к охоте. Он неподозревал также, что в этой хрупкой и с виду такой робкой женщинетаилась более чем мужская смелость, безумная отвага, возникающая врезультате нервного подъема даже у самых слабых людей. Женщины редкообладают физической силой, помогающей терпеливо переносить боль иопасности, но им часто присуща та душевная сила, которая появляется вминуты риска или страдания. Впечатлительная Индиана всем своимсуществом реагировала на раздававшиеся вокруг крики, быструю езду,волнения охоты, в какой-то мере напоминающей войну с ее трудностями,уловками, расчетами, борьбой, удачами и неудачами. В своей скучной иоднообразной жизни она нуждалась в таких сильных ощущениях —тогда она словно просыпалась от летаргического сна и в один деньрастрачивала энергию, накопившуюся в ней за целый год.

Реймон с испугом смотрел на ее бешенуюскачку, на то, как она бесстрашно отдавалась во властьразгорячившейся лошади, на которую села впервые. Индиана смелонеслась в самую гущу леса, с необычайной ловкостью уклонялась отхлеставших ее по лицу гибких веток, не задумываясь перескакивалачерез канавы и рвалась вперед, чтобы первой напасть на свежий следкабана, совсем не думая о том, что может разбиться, если лошадьпоскользнется на глинистой и скользкой почве. Такая решительностьстрашила и отталкивала Реймона. Тщеславию мужчин, в особенностивлюбленных, больше льстит покровительствовать беспомощным женщинам,нежели восторгаться их смелостью.

Признаюсь, что Реймон испугался примысли о том, какую смелость и упорство в любви сулило такоебесстрашие. Он вспомнил о покорности бедной Нун, которая предпочлаутопиться, а не бороться со своей несчастной судьбой.

«Если в ее любви столько жестрасти и пыла, как в ее увлечениях, — подумал Реймон, —если она с такой же непреклонной настойчивостью, с какой преследуетсейчас кабана, будет стремиться заполонить меня, то ни общество, низаконы — ничто ее не удержит; она меня погубит, мне придетсяпожертвовать ради нее своим будущим».

Отчаянные крики, испуганные голоса,среди которых был слышен и голос госпожи Дельмар, вывели Реймона иззадумчивости. Охваченный тревогой, он пришпорил коня; к нему сейчасже присоединился сэр Ральф и спросил, слышал ли он крики о помощи.

В эту минуту появились испуганныеегеря, они бессвязно кричали, что кабан кинулся на госпожу Дельмар исбросил ее с лошади. Прискакали другие, еще более перепуганныеохотники, звавшие сэра Ральфа.

— Надежды нет, —сказал всадник, примчавшийся последним. — Ваша помощь ужене нужна.

В этот ужасный миг Реймон взглянул нагосподина Брауна — лицо Ральфа было бледно и мрачно. Он некричал, не выходил из себя, не ломал рук: вынув охотничий нож, он счисто британским хладнокровием собрался перерезать себе горло. Реймонвыхватил у него нож и увлек Ральфа за собой, туда, откуда доносилиськрики.

Ральф точно очнулся от тяжелого сна,увидя госпожу Дельмар; она бросилась ему навстречу, умоляя поспешитьна помощь к ее мужу, лежавшему на земле без признаков жизни.Убедившись, что полковник еще жив, Ральф немедленно пустил ему кровь.Но у господина Дельмара был перелом бедра, и пришлось спешноперенести его в дом.

Очевидно, в суматохе и сутолокеохотники по ошибке вместо господина Дельмара назвали его жену, авернее всего, Ральфу и Реймону послышалось ее имя, потому что они обадумали только о ней.

Индиана была жива и невредима, но отстраха и волнения едва стояла на ногах. Реймон, поддерживая ее всвоих объятиях, простил ей причуды ее женского сердца, ибо видел, какона глубоко потрясена несчастьем, постигшим мужа, которого, по правдесказать, у нее было больше оснований прощать, нежели жалеть.

К сэру Ральфу уже вернулось его обычноеспокойствие, и только необычная бледность указывала на пережитое импотрясение, — ведь на всем свете он любил только этих двухлюдей и чуть не потерял одного из них.

В эту минуту всеобщего смятения ипереполоха только Реймон отдавал себе полный отчет в том, чтопроисходит, ибо он один не потерял присутствия духа и ясно понял, каксильна любовь сэра Брауна к своей кузине и как отличается эта любовьот его привязанности к полковнику. Это обстоятельство, безусловноопровергавшее мнение Индианы о чувствах Ральфа, не ускользнуло отвнимания не только Реймона, но и других свидетелей происшедшей сцены.

Однако впоследствии Реймон никогда неговорил госпоже Дельмар о том, что господин Браун хотел покончить ссобой. В этом намеренном умалчивании было, без сомнения, что-тоэгоистическое и неприязненное, но вы, вероятно, простите Реймона, таккак известно, что все влюбленные очень ревнивы.

Только через полтора месяца полковникас большим трудом перевезли в Ланьи. Но прошло не менее полугода,прежде чем он начал ходить, потому что, кроме плохо сраставшегосяперелома бедра, его мучил еще острый ревматизм в больной ноге,надолго приковавший его к постели. Жена с нежной заботливостьюухаживала за ним. Она не отходила от его изголовья, безропотнопереносила его угрюмый и раздражительный нрав, грубые вспышки гнева ибесконечные придирки.

Несмотря на все огорчения, на тяжестьтакого печального существования, Индиана расцвела, здоровье ееокрепло, а сердце было переполнено счастьем. Реймон любил ее, и любилпо-настоящему. Он приезжал каждый день, преодолевал все трудности,чтобы увидеть ее, выносил причуды больного мужа, холодность кузена,натянутую атмосферу встреч. Один его взгляд дарил Индиане радость нацелый день. Она и не думала больше жаловаться на судьбу, —она была полна своим чувством, ей было для чего жить и кому посвятитьсвою молодость.

Постепенно полковник сдружился сРеймоном. В простоте душевной он считал частые посещения своегососеда доказательством глубокого сочувствия и беспокойства о егоздоровье. Госпожа де Рамьер тоже приезжала иногда, как бы скрепляясвоим присутствием эту близкую дружбу, и восторженная Индианастрастно привязалась к матери Реймона. В конце концов муж ивозлюбленный его жены стали друзьями.

Постоянно встречаясь, Реймон и Ральфтоже невольно сблизились и уже называли друг друга «дорогойдруг». Утром и вечером они обменивались рукопожатиями. Еслиодин из них обращался к другому с просьбой о какой-либо небольшойуслуге, он обыкновенно начинал свою речь так: «Я оченьрассчитываю на вашу дружбу» и т.д. Наконец за глаза каждыйговорил о другом: «Это мой друг».

Но хотя оба были людьми искренними,насколько это вообще возможно в свете, на самом деле они нечувствовали никакого взаимного расположения. У них на все были разныевзгляды, разные вкусы, и даже их любовь к госпоже Дельмар быланастолько различна, что это чувство не сближало, а еще большеразъединяло их. Им доставляло своеобразное удовольствие противоречитьи портить друг другу настроение разными замечаниями и намеками,которые, хотя и высказывались в общей форме, однако дышали горечью инедоброжелательством. Чаще всего их разногласия начинались с политикии кончались вопросами морали. Обычно это бывало по вечерам; всесобирались около кресла господина Дельмара, и спор возникал помалейшему поводу. Внешне соблюдались все требуемые приличия: одногообязывало к этому его философское мировоззрение, а другого —умение держать себя в обществе, но тем не менее намекамивысказывались очень неприятные вещи, что доставляло большоеудовольствие полковнику, так как у него был воинственный и сварливыйнрав и за отсутствием битв он пристрастился к спорам.

Я считаю, что политические взглядыцеликом определяют человека. Скажите мне только, что вы думаете и чтовы чувствуете, и я скажу вам, каковы ваши политические убеждения. Ккакому бы обществу или партии ни принадлежал человек по рождению, егохарактер рано или поздно одержит верх над предрассудками иливоззрениями, привитыми ему воспитанием. Вы, пожалуй, сочтете моеутверждение слишком категоричным, но можно ли ждать чего-либохорошего от человека, спокойно соглашающегося с существованием такогогосударственного строя, который несовместим с понятием человеколюбияи благородства? Покажите мне человека, считающего смертную казньнеобходимой, и, как бы он ни был образован и убежден в своей правоте,ручаюсь, что между мной и им никогда не возникнет симпатии; еслитакой человек вздумает преподать мне какие-либо неизвестные доселеистины, он ничего не добьется, потому что, при всем моем желании, яне могу ему верить.

Ральф и Реймон расходились во всем,хотя раньше, до их знакомства, на многое у них не было определенных,твердо установившихся взглядов. Но с того момента, как начались ихгорячие споры, когда каждый старался доказать противоположное тому,что защищал другой, у них создались непоколебимые и законченныеубеждения. Реймон всякий раз выказывал себя приверженцемсуществующего порядка, Ральф критиковал его со всех точек зрения.

Это объяснялось очень просто. Реймонбыл баловнем судьбы, любимцем общества, а Ральф всю свою жизнь виделтолько горе и неприятности. Один находил все прекрасным, другой былвсем недоволен. Люди и обстоятельства были суровы к Ральфу — иочень благосклонны к Реймону; и оба, словно дети, судили обо всем сосвоей точки зрения и безапелляционно решали важнейшие вопросысоциального порядка, в которых ни тот, ни другой не были сведущи.

Ральф лелеял мечту о республике, где небудет злоупотреблений, предрассудков, несправедливости, —мечту, основанную всецело на том убеждении, что род человеческийдолжен в корне измениться. Реймон отстаивал наследственную монархию,предпочитая, как он выражался, «переносить злоупотребления,предрассудки и несправедливости, чем видеть, как воздвигаются эшафотыи льется невинная кровь».

В начале спора полковник почти всегдабывал на стороне Ральфа. Он ненавидел Бурбонов и в своих сужденияхвысказывал всю свою злобу против них. Но Реймон очень быстро иискусно перетягивал его на свою сторону, доказывая, что монархическоеправление в принципе куда ближе к наполеоновской империи, нежелиреспублика. Ральф не обладал умением убеждать, бедный баронет былнаивен и неловок! Его искренность казалась грубой, логика сухой, авзгляды страдали нетерпимостью! Он не щадил никого и не старалсяподсластить истину.

— Помилуйте! —говорил он полковнику, когда тот проклинал вмешательство Англии. —Что сделала вам, лично вам — человеку, как я считаю,здравомыслящему и неглупому — целая нация, честно сражавшаясяпротив вас?

— Честно? —повторял господин Дельмар, стискивая зубы и размахивая костылем.

— Предоставим державам самимрешать вопросы внешней политики, — снова начинал сэрРальф, — поскольку мы приняли государственный строй,который запрещает нам обсуждать свои интересы. Если народ ответственза ошибки своей законодательной власти, то не окажутся ли французывиновнее всех?

— Верно, — кричалполковник, — это позор, что Франция предала Наполеона иприняла короля, посаженного на трон иностранными штыками?

— Я не говорю, что этопозор, — продолжал Ральф, — а говорю, что этонесчастье для Франции. Приходится лишь пожалеть, что она оказаласьтакой слабой и немощной в тот день, когда, избавившись от тирана,вынуждена была принять жалкое подобие конституционной хартии —эту пародию на свободу, к которой вы начинаете проникаться уважением,вместо того чтобы отказаться от нее и завоевать себе полную,настоящую свободу.

Тогда Реймон принимал вызов, брошенныйему сэром Ральфом. Горячий сторонник хартии, он хотел вместе с тембыть и поборником свободы и очень искусно доказывал Ральфу, чтохартия является выражением свободы и что, уничтожив хартию, он самразобьет свой кумир. Напрасно сэр Ральф пытался бороться против ловкоподтасованных доводов господина де Рамьера, тот всячески убеждал его,что более свободный строй непременно повлек бы за собой эксцессы 1793года, что народ не созрел еще для такой свободы и она неминуемопревратилась бы в анархию. Сэр Ральф утверждал, что нелепоограничивать конституцию определенным количеством параграфов, ибо то,что удовлетворяло прежде, не может удовлетворять теперь, и ссылалсяна пример выздоравливающего, чьи потребности растут с каждым днем. Нона все эти общие места, упорно повторяемые сэром Ральфом, Реймонвозражал, что хартия не есть нечто незыблемое, что она можетизмениться вместе с потребностями Франции и впоследствии будетотвечать требованиям народа, хотя сейчас отвечает только требованиямкоролевской власти.

Что касается Дельмара, то его воззренияни на йоту не изменились с 1815 года. Он был заядлым противникомнового строя, таким же упорным, как эмигранты Кобленца, над которымион всегда зло посмеивался. Этот старый младенец ничего не понял ввеликой драме падения Наполеона. Он видел только военное поражениетам, где одержала победу сила общественного мнения. Он непрестаннотвердил о предательстве и проданной родине, как будто целая нацияможет предать одного человека, как будто Франция допустила, чтобы еепродали несколько генералов. Он обвинял Бурбонов в тирании и сожалело славных днях Империи, совершенно забывая, что тогда не хватало рукдля обработки земли и многие семьи сидели без хлеба. Он порицалФранше и хвалил Фуше. Он все еще жил во времена Ватерлоо.

Чрезвычайно любопытно было слушатьсентиментальные бредни Дельмара и де Рамьера — этих двухфилантропов-мечтателей: один считал, что люди могут быть счастливытолько под боевыми знаменами Наполеона, а другой — подскипетром Людовика Святого; Дельмар все еще находился у подножияпирамид, а Реймон восседал под монархической сенью венсенского дуба.Вначале их утопии казались непримиримыми, но мало-помалу собеседникиначинали понимать друг друга. Реймон опутывал полковника любезнымиречами, но, соглашаясь с ним в чем-нибудь, требовал от него в десятьраз больших уступок. Незаметно он приучал Дельмара к той мысли, чтобелое знамя в конце концов увенчало двадцать пять лет славы Франции.

Если бы Ральф своей резкостью игрубостью не портил впечатления от цветистой риторики господина деРамьера, Реймон неминуемо обратил бы господина Дельмара в приверженцамонархии 1815 года; но Ральф, стараясь поколебать убежденияполковника, своей неуклюжей прямотой задевал его самолюбие, и тот ещебольше укреплялся в своих симпатиях к императору. Тогда все усилиягосподина де Рамьера пропадали даром; Ральф безжалостно топтал егоцветы красноречия, и полковник с ожесточением и упорством возвращалсяк своему трехцветному знамени. Он клялся, что когда-нибудь «стряхнетнасевшую на нем пыль», ругал династию Бурбонов, возводилгерцога Рейхштадтского на «престол его предков», снованачинал завоевание мира и кончал всегда жалобами на позор Франции, наревматизм, пригвоздивший его к креслу, и на неблагодарностькоролевской фамилии к усачам ветеранам, которых жгло палящее солнцепустыни и заносили снега на московских дорогах.

— Друг мой, —говорил Ральф, — будьте справедливы. Вы недовольны тем,что Реставрация не платит за услуги, оказанные Империи, и в то жевремя предоставляет денежную помощь эмигрантам. Скажите, если бызавтра Наполеон воскрес во всем своем могуществе, сочли бы высправедливым, чтобы он лишил вас своей милости и перенес ее налегитимистов? Каждый стоит за себя и за своих, это все споры ипререкания из-за личных интересов, которые мало касаются Франции.Теперь, когда вы превратились в такого же немощного старика, как ибывшие вояки эмиграции, когда все вы страдаете подагрой, женаты инедовольны всем на свете, — вы все одинаково бесполезныдля родины. Однако ей приходится вас кормить, а вы только и знаете,что наперебой жалуетесь на нее. Когда придет к власти республика, онане признает ваших требований, и это будет справедливо.

Такие простые и очевидные истинывоспринимались полковником как личные оскорбления. Ральф, при всемсвоем здравом смысле, не понимал, как мелочен и ограничен человек,которого он уважает, и потому не щадил его в спорах.

До появления Реймона между этими двумялюдьми существовало молчаливое соглашение избегать разговоров натакие щекотливые темы, где их убеждения могли бы столкнуться ивызвать взаимную неприязнь. Но Реймон внес в их тихое убежище всюказуистику и хитрые уловки, изобретенные современной цивилизацией. Онпоказал им, что во время спора можно говорить что угодно, во всемупрекать противника. Он ввел у них в доме дебаты на политическиетемы, в то время чрезвычайно модные в салонах, ибо страстнаяненависть «Ста дней» уже улеглась и приняла различныеоттенки. Но убеждения полковника оставались без изменений, и Ральфжестоко ошибался, думая, что тот способен внять доводам рассудка. Скаждым днем господин Дельмар все больше злился на него и сближался сРеймоном, который, не идя на слишком большие уступки, умел бытьлюбезным и не задевать самолюбия.

Заниматься политикой в домашнем кругуот нечего делать — большая неосторожность. Если теперь есть ещегде-нибудь спокойные и счастливые семьи, я советую им неподписываться на газеты, не читать даже самой короткой статьи обюджете, уединиться в своих поместьях, как в оазисе, и отгородитьсянеприступной стеной от остального общества, ибо если эти счастливцыдадут возможность отголоскам наших споров проникнуть к ним, топрости-прощай мир и покой в их доме! Нельзя представить себе, сколькогоречи и яду вносит в семью различие убеждений, — вбольшинстве случаев оно служит поводом к тому, чтобы упрекать другогов скверном характере, ограниченности и бессердечии.

Никто не посмел бы ни с того ни с сегоназвать кого-нибудь обманщиком, дураком, честолюбцем или трусом.Однако тот же смысл вкладывается в слова: «иезуит»,«роялист», «бунтарь» и «умеренный».Слова, правда, другие, но оскорбления те же, и тем более обидные, чтоспорщики позволяют себе беспрерывно нападать друг на друга ибезжалостно и беспощадно преследовать противника. Тут уж не прощаютвзаимных ошибок, не признают ни милосердия, ни деликатности, нивыдержки. Ничего друг другу не спускают и под маской политическихубеждений изливают в словах свою мстительную ненависть. Счастливыесельские жители — если еще сохранились во Франции настоящиесела, — бегите, бегите от политики и читайте «Ослинуюшкуру»! Но, увы, политическая зараза сильна, и нет такогодальнего уголка, такого полного уединения, где мог бы укрыться испастись человек с добрым сердцем, желающий оградить себя отобщественных бурь и политических разногласий.

Напрасно обитатели замка Де-ла-Бризащищались в продолжение нескольких лет от этого пагубного вторжения.В конце концов они утратили свою беззаботность, деятельная домашняяжизнь их была нарушена, не стало больше долгих вечеров, проводимых вмолчании и размышлениях. Громкие споры будили заснувшее эхо, слова,полные горечи и угроз, пугали поблекших амуров, в течение целогостолетия улыбавшихся с высоты пыльных карнизов. Тревоги современнойжизни проникли в старый дом, и все предметы устарелой роскоши —свидетели былой эпохи наслаждений и легкомыслия — с ужасомвзирали на наш век сомнений и разногласий, представленный тремямужчинами, которые сходились ежедневно, чтобы спорить с утра и доночи.

15

Несмотря на эти постоянные раздоры,госпожа Дельмар с доверчивостью молодости надеялась на какое-тосветлое будущее. Она переживала свое первое счастье, и ее пылкоевоображение, ее любящее сердце давали ей то, чего ей не хватало вдействительности. Она умела создавать себе живые и чистые радости идополняла ими случайные милости судьбы, выпавшие ей на долю. Реймонлюбил ее. Он не лгал, уверяя, что за всю свою жизнь любил только ееодну: в самом деле, его чувство никогда еще не было столь чистым ипродолжительным. Возле нее он забывал обо всем, общество и политикапереставали занимать его мысли. Ему нравилась и уединенная жизнь и тасемейная обстановка, которой окружила его Индиана. Он восхищалсятерпением и нравственной силой этой женщины, он удивлялся контрастумежду ее умом и характером, а в особенности тому, что после всейторжественности, какою был окружен их первый договор, она была такмало требовательна, довольствовалась редкими, мимолетными минутамисчастья, беззаветно и слепо верила ему. Любовь была для неесовершенно новой и возвышенной страстью, множество тонких иблагородных чувств примешивалось к этой любви, придавая ей силу,непонятную для Реймона.

Сам он сперва сильно страдал отпостоянного присутствия ее мужа или кузена. Он представлял себе, чтоэта любовь будет такой же, как и все пережитые им раньше, но вскоре,под влиянием Индианы, его чувство стало более возвышенным.Покорность, с какой она переносила постоянный надзор, выражениесчастья, с каким она украдкой смотрела на него, ее глаза, говорившиес ним немым, но красноречивым языком, ее восторженная улыбка, когдаво время разговора случайный намек сближал их сердца, —все это теперь давало Реймону утонченное и изысканное наслаждение,доступное ему при его уме, воспитании и культуре.

Какая разница была между целомудреннойИндианой, словно не ведавшей, что ее любовь может прийти копределенной развязке, и другими женщинами, всячески старавшимисяускорить эту развязку и в то же время притворявшимися, будто онивовсе не хотят этого. Когда случайно Реймон оставался наедине сИндианой, щеки ее не вспыхивали румянцем, она не отводила от него всмущении взгляда. Нет, ее глаза, ясные и спокойные, по-прежнему вупоении смотрели на него, ангельская улыбка не сходила с ее губ,розовых, как у девочки, не знающей других поцелуев, кромематеринских. Видя, как она доверчива, полна любви и невинна, каквсецело поглощена своим чувством и ничего не подозревает омучительном томлении, какое испытывал возлюбленный, находясь у ееног, Реймон не осмеливался проявить себя мужчиной, боясь показатьсяей недостойным ее мечты, и из самолюбия сам становился таким жедобродетельным, как она.

Госпожа Дельмар была малообразованна,как и все креолки, и до сих пор никогда не задумывалась над темисерьезными вопросами, которые теперь ежедневно обсуждались при ней.Воспитывая ее, сэр Ральф, имевший невысокое мнение об уме испособностях женщин, ограничился тем, что дал ей только некоторые,основные и необходимые для жизни знания. Она имела слабое понятие овсеобщей истории, и всякие серьезные рассуждения наводили на неескуку. Но Реймон, благодаря своему уму и красноречию, вкладывал всамый сухой предмет столько поэзии и изящества, что она сталаприслушиваться к его речам, пытаясь понять их, а затем робко началазадавать ему такие наивные вопросы, какие без труда разрешила былюбая десятилетняя девочка, воспитанная в свете. Реймону нравилосьразвивать ее нетронутый ум, без сопротивления усваивавший еговзгляды. Но, несмотря на то влияние, которое он оказывал на еечистую, простую душу, иногда его софизмы встречали у нее отпор.

Индиана противопоставляла требованиямцивилизации, возведенным в принципы, простые и ясные законы здравогосмысла и человечности, ее возражения дышали неподдельнойискренностью, и хотя они подчас приводили Реймона в замешательство,все же он всегда восхищался их детской непосредственностью. Онпоставил себе задачей обратить ее постепенно в свою веру, привить ейсвои взгляды и прилагал к этому столько старания, словно занималсясерьезной работой. Он был бы горд, если бы сумел заставить еесмотреть на все его глазами, изменить ее честные и здравые от природыубеждения, но это удавалось ему с трудом. Возвышенные воззрения сэраРальфа, его непримиримая ненависть к порокам общества, егонетерпеливое ожидание торжества новых законов и иных нравов —все это находило отклик в Индиане благодаря печальным воспоминаниямее детства. Но иногда Реймон повергал в прах противника, доказывая,что нелюбовь Ральфа к современности — чистейший эгоизм. Онгорячо описывал свои собственные чувства, свою преданностькоролевскому дому, изображая ее героической и даже чреватойопасностями, говорил о своем уважении к преследуемым ныне верованиямсвоих предков, о своих религиозных убеждениях, которые, по егословам, он принимал не рассуждая, чувствуя инстинктивную потребностьв вере. А потом — какое счастье любить своих ближних, сознаватьчто связан с современным поколением узами чести и человеколюбия;какая радость оказывать услуги родине, борясь против опасныхнововведений, поддерживая внутренний порядок; какое блаженствоотдать, если это понадобится, всю свою кровь за каплю кровипоследнего из своих сограждан! Он очаровывал Индиану искуснонарисованными картинами счастливых утопий, и ей хотелось любить иуважать то, что любит и уважает Реймон. Что Ральф эгоист, считалосьуже доказанным. Когда он защищал какую-нибудь благородную идею, ему вответ улыбались: всем было ясно, что в такие минуты ум и сердце егонаходятся в противоречии. Не предпочтительнее ли верить Реймону, укоторого такая пламенная, широкая и открытая душа?

Однако бывали мгновения, когда Реймонпочти забывал о своей любви и помнил только о неприязни к Ральфу.Сидя около госпожи Дельмар, он видел лишь сэра Ральфа, сурового,холодного и рассудочного сэра Ральфа, который осмеливался нападать нанего, человека высокоодаренного, разбившего наголову стольких славныхврагов. Он испытывал даже некоторое унижение при мысли, что емуприходится бороться с таким ничтожным противником, и тогда онстарался подавить его своим красноречием, пускал в ход весь свойталант, и ошеломленный Ральф, не умевший быстро соображать, а темболее быстро парировать удар, чувствовал свою полную беспомощность.

В такие мгновения Индиане казалось, чтоРеймон совсем не думает о ней. Она ощущала беспокойство и страх примысли, что, может быть, все эти благородные, возвышенные чувства,которые он так красиво выражал, не более как набор пышных слов,насмешливая болтовня адвоката, с упоением слушающего самого себя иразыгрывающего чувствительную комедию, чтобы растрогать простодушныхслушателей. Она вся дрожала, когда, встречая его взгляд,догадывалась, что глаза его горят не от радости, не оттого, что онапоняла его, а от удовлетворенного самолюбия, торжествующего победу,ибо ему удалось отстоять свои взгляды. Тогда ей становилось страшно,и она думала о Ральфе, об этом эгоисте, к которому все, возможно,были несправедливы. Но Ральф ничего не умел сказать кстати, чтобыподдержать в ней эти сомнения, а Реймон несколькими словами ловкорассеивал их.

Итак, в этом доме только один человекчувствовал себя действительно несчастным и убитым — это былРальф, родившийся под несчастливой звездой; жизнь ему, бедняге,никогда не улыбалась и не дарила настоящих и глубоких радостей.Судьба его была неудачна и безотрадна, а между тем никто не жалелего, и он сам никому ни на что не жаловался: поистине проклятаясудьба, лишенная всякой поэзии, ярких впечатлений и выдающихсясобытий, — заурядная, невеселая обывательская жизнь, нескрашенная ни дружбой, ни любовью; он молча, безропотно продолжалвлачить существование с тем героизмом, который дается любовью к жизнии вечной потребностью на что-то надеяться. Он был одинок; хотя унего, как и у всех, когда-то были отец и мать, брат, жена, сын,подруга, но он никогда не видел от них ни любви, ни привязанности. Ончувствовал себя чужим для всех в жизни, протекавшей безрадостно ибесцветно, и даже не переживал особенно остро своего несчастья, таккак не имел той романтической жалости к самому себе, котораяпобуждает искать наслаждение даже в страданиях.

Несмотря на силу характера, этотчеловек иногда начинал терять веру в добродетель. Он ненавиделРеймона. Одного слова Ральфа было бы достаточно, чтобы заставитьРамьера покинуть Ланьи, но он молчал, ибо свято следовал принципу,одному-единственному, но более сильному, чем все убеждения Реймона;не религия, не монархия, не общество, не честь и не законы побуждалиего к самопожертвованию, а совесть.

Ральф прожил одинокую жизнь и не привыкрассчитывать на других, но в одиночестве он научился познавать самогосебя. Он слушался только голоса своего сердца; замкнувшись в себе, онстарался понять причину людской несправедливости и убеждался, чтоничем не заслужил ее. Это даже перестало возмущать его, так как онбыл невысокого мнения о своей личности, считая себя ничтожным изаурядным. Ральф понимал, почему люди равнодушны к нему, онпримирился с этим, но в душе сознавал, что сам способен на все течувства, которые не мог вызвать к себе в других; и, прощая всемлюдям, в отношении самого себя он был нетерпим. Его замкнутость искрытность создавали впечатление эгоизма, и, пожалуй, ничто таксильно не походит на эгоизм, как уважение к самому себе.

Однако нередко случается, что, желаяпоступить как можно лучше, мы поступаем неудачно, — так исэр Ральф, боясь упреков совести, из чрезмерной деликатности совершилбольшую ошибку, причинившую непоправимое зло госпоже Дельмар. Ошибкаэта заключалась в том, что он не сообщил ей о подлинной причинесмерти Нун. Вероятно, тогда она задумалась бы над теми опасностями,которые ей сулила любовь Реймона. Позднее мы узнаем, почему господинБраун не собрался рассказать все Индиане и какие тяжелые сомнениязаставили его молчать. Когда же он решился заговорить, было ужепоздно — Реймон успел за это время упрочить свое влияние.

Тем временем произошло неожиданноесобытие, оказавшее большое влияние на будущность полковника и егожены. Бельгийский торговый дом, от которого зависело благополучиедельмаровского предприятия, неожиданно обанкротился, и полковник, ещене совсем оправившись после болезни, спешно выехал в Антверпен.

Поскольку он был еще болен и слаб, женахотела его сопровождать, но господин Дельмар, зная, что ему грозитполное разорение, и собираясь уплатить по всем обязательствам,боялся, как бы его путешествие не приняли за бегство, и решилоставить свою жену в Ланьи — в залог того, что он вернется. Онотказался также взять с собой сэра Ральфа и попросил его остаться ипомочь госпоже Дельмар в случае каких-либо неприятностей со стороныдокучливых и требовательных кредиторов.

В это тяжелое время Индиану страшилатолько мысль о том, что ей, вероятно, придется покинуть Ланьи ирасстаться с Реймоном. Но он успокоил ее, уверив, что полковник привсех обстоятельствах, несомненно, переедет в Париж. Кроме того, онпоклялся, что под тем или иным предлогом последует за ней всюду; идоверчивая женщина была почти рада грозившим ей невзгодам, так какони давали ей возможность испытать его любовь.

А Реймона со времени получения этогоизвестия преследовало одно желание, одна тревожная и неотступнаямысль: наконец-то, впервые за полгода, он останется наедине сИндианой. Она, казалось, никогда не избегала его, и хотя он неторопился увенчать полным торжеством свою любовь, наивная чистотакоторой имела для него своеобразную прелесть, все же он начиналчувствовать, что дело его мужской чести довести ее до конца. Он сдостоинством опровергал всякие лукавые намеки на свои отношения сгоспожой Дельмар, скромно уверяя, что между ними существует тольконежная и спокойная дружба, и ни за что на свете не признался бы дажелучшему другу, что уже полгода, как он страстно любим, а еще ничегоне добился.

Реймон был несколько разочарован, когдаувидел, что сэр Ральф решил, по-видимому, взять на себя рольгосподина Дельмара: он появлялся в Ланьи с утра и возвращался к себев Бельрив только вечером. Больше того, так как домой они ехали однойи той же дорогой, Ральф с подчеркнутой вежливостью старалсяприурочить свой отъезд к отъезду Реймона. Такое явное намерениепомешать раздражало Реймона, а госпожа Дельмар тоже видела в этомоскорбительное недоверие к себе и желание Ральфа проявитьдеспотическую власть.

Реймон не смел просить о тайномсвидании; всякий раз, как он пытался заговорить об этом, госпожаДельмар напоминала ему об их уговоре. Однако со дня отъездаполковника прошла уже неделя, он мог скоро вернуться, и надо быловоспользоваться удобным случаем. Дать сэру Ральфу возможностьвосторжествовать над собой казалось Реймону позорным. Однажды утромон незаметно вложил в руку госпожи Дельмар следующее письмо:

«Индиана! Значит, вы не любитеменя так, как я люблю вас? Ангел мой, я несчастен, а вы даже незамечаете этого. Я печалюсь и беспокоюсь о вашем будущем, не о своем,конечно: я последую за вами всюду, буду жить и умру там же, где вы.Но меня пугает предстоящая вам нищета: бедняжка, вы такая слабенькаяи хрупкая! Как сможете вы перенести ожидающие вас лишения? У вас естьбогатый и щедрый кузен. Ваш муж, возможно, согласится принять от негото, что он откажется принять от меня. Ральф сможет облегчить вашуучасть, а я ничто не могу сделать для вас.

Вы отлично понимаете, дорогой друг, чтоу меня есть причины быть мрачным и грустным. Вы мужественны, выничего не боитесь, вы не хотите, чтобы я болел за вас душой. Ах, мнетак нужны ваши ласковые слова, ваши нежные взгляды, чтобы поддержатьмои силы! Но по роковому стечению обстоятельств эти дни, которые янадеялся провести с вами, у ваших ног, принесли мне еще большемучений.

Скажите только одно слово, Индиана:разрешаете ли вы мне побыть с вами наедине хотя бы час, чтобы я могоросить слезами ваши белые ручки, сказать вам, как я страдаю, иуслышать от вас слова утешения и поддержки?

И затем, Индиана, у меня есть однозаветное желание, каприз ребенка, вернее — каприз влюбленного:я хочу, чтобы вы позволили мне прийти к вам в спальню. О, непугайтесь, я уже поплатился однажды за свою дерзость и научился нетолько уважать вас, но и бояться. Именно поэтому я и хотел бы войти квам в спальню, стать на колени на том самом месте, где я видел вастакой разгневанной, что несмотря на мою обычную смелость, не дерзнулдаже взглянуть на вас. Я хотел бы пасть перед вами ниц, провести часв счастливом и благоговейном молчании. Единственная милость, окоторой я просил бы тебя, Индиана, — это положить руку мнена сердце, очистить его от греха, успокоить, если оно будет слишкомсильно биться, и вернуть мне твое доверие, если теперь ты считаешь,что я достоин тебя. О, я так хочу доказать тебе, что я заслуживаютеперь твоего доверия, что я понял тебя, преклоняюсь перед тобой ичту тебя так же чисто и свято, как девушка чтит мадонну! Я долженбыть уверен, что ты меня больше не боишься, что ты уважаешь меня также, как я боготворю тебя. Прижавшись к твоему сердцу, я хотел быпрожить один час жизнью ангелов. Скажи, Индиана, хочешь ли ты этого?Один только час — первый и, быть может, последний!

Пора, Индиана, вернуть мне твоедоверие, так безжалостно отнятое у меня, простить мне мою вину,искупленную такой дорогой ценой. Разве ты все еще недовольна мною?Скажи, разве не провел я у твоего кресла целые полгода, подавляястрастные желания и ограничиваясь созерцанием твоих черных локонов итвоей белоснежной шеи, склоненной над работой? Когда ты сидела возлеокна, я вдыхал тонкий аромат твоих духов, приносимый мне легкимветерком, и довольствовался этим. Неужели такая покорность незаслуживает награды? Подари мне один поцелуй, поцелуй сестры, еслихочешь, поцелуй в лоб. Я не нарушу нашего уговора, клянусь тебе! Непопрошу ничего больше… Но ты, жестокая, ничего не хочешь мнедарить! Уж не боишься ли ты самой себя?»

Госпожа Дельмар поднялась к себе вспальню, чтобы прочесть это письмо. Она сейчас же написала ответ инезаметно передала его вместе с ключом от калитки парка —ключом, так хорошо знакомым ему:

«Нет, теперь я не боюсь тебя,Реймон! Я слишком хорошо знаю, как ты меня любишь, и верю тебебеззаветно. Приходи же! Себя я тоже не боюсь; если бы я не любилатебя так сильно, то, возможно, была бы менее спокойна, но ты даже незнаешь, как я люблю тебя… Уезжайте пораньше, чтобы усыпитьподозрительность Ральфа. Возвращайтесь в полночь, — парк идом вы знаете хорошо; вот ключ от калитки, заприте ее за собой».

Это наивное и благородное довериевызвало краску стыда у Реймона, хотя он сам старался пробудить его,думая, что сумеет впоследствии им воспользоваться, рассчитывая наночь, на случай, на опасность. Если бы Индиана обнаружила страх, онапогубила бы себя, но она была спокойна. Она верила в его честность, ион поклялся, что ей не придется раскаиваться. Впрочем, самым важнымдля него было провести ночь в ее спальне, чтобы не оказаться глупцомв своих собственных глазах, обмануть бдительность Ральфа и иметьправо в душе посмеяться над ним. Это принесло бы Реймону тоудовлетворение, которого он давно жаждал.

16

Ральф в этот вечер был поистиненевыносим. Никогда еще не был он так неловок, холоден и скучен. Все,что он говорил, было невпопад и некстати, и, к довершению всех бед,несмотря на поздний час, он вовсе не собирался уезжать. ГоспожаДельмар сидела как на иголках. Она поглядывала то на часы, которыепоказывали уже одиннадцать, то на дверь, скрипевшую под напоромветра, то на столь надоевшее ей лицо своего кузена, расположившегосянапротив нее у камина и невозмутимо смотревшего на огонь, как будтоон и не подозревал, что его присутствие ей в тягость.

Однако под непроницаемым выражениемлица сэра Ральфа, под его каменным спокойствием скрывалось бушевавшеев нем мучительное и сильное волнение. От этого человека ничего неускользало, потому что он хладнокровно наблюдал за всем. Притворныйотъезд Реймона не обманул его. Он отлично видел тревогу госпожиДельмар. Он страдал от нее больше, чем сама Индиана, и колебалсямежду стремлением предостеречь ее ради ее же пользы и опасением датьволю чувствам, которых в душе он не одобрял. В конце концов желаниесделать добро кузине одержало верх, и он, собрав все душевные силы,решился прервать молчание.

— Мне вспомнилось, —неожиданно сказал он, следуя за ходом волновавших его мыслей, —что сегодня минул ровно год с тех пор, как мы с вами вот так жесидели у этого самого камина. Час был приблизительно тот же, погодастояла пасмурная и холодная, как и сегодня вечером. Вамнездоровилось, печальные думы тревожили вас, и, вспоминая об этомдне, я готов поверить в предчувствия!

«Куда он клонит?» —подумала госпожа Дельмар, с изумлением и беспокойством глядя насвоего кузена.

— Помнишь, Индиана, —продолжал он, — ты чувствовала себя тогда хуже, чемобычно! Мне запомнились твои слова, они еще звучат у меня в ушах.«Вы, наверное, сочтете меня безумной, — сказалаты, — но какое-то несчастье надвигается на нас, кому-то изнас грозит опасность. Наверное, мне, — добавила ты. —Я так взволнована, как будто предстоит большая перемена в моейсудьбе, мне страшно…» Это твои собственные слова,Индиана.

— Моя болезнь прошла, —отвечала Индиана, ставшая вдруг такой же бледной, как и тогда, в тотвечер, о котором вспоминал сэр Ральф, — и я уже не верюбольше в пустые страхи.

— Но теперь я верю в них, —возразил он, — потому что тогда ты оказалась пророком: намдействительно угрожала большая опасность, зловещие тени надвигалисьна это мирное жилище…

— Боже, я вас не понимаю!..

— Сейчас поймешь, мой бедныйдруг. В тот памятный вечер появился здесь Реймон де Рамьер… Тыпомнишь, в каком он был состоянии?

Ральф выждал несколько мгновений, несмея поднять глаза на кузину. Она ничего не ответила, и он продолжал:

— Я был обязан вернуть его кжизни и сделал это отчасти чтобы исполнить твое желание, отчасти изчеловеколюбия. Но, по правде сказать, Индиана, я спас жизнь этомучеловеку на горе себе. Я единственный виновник всего несчастья.

— Не знаю о каком несчастьевы говорите, — сухо возразила Индиана.

Она предвидела объяснение и была этимглубоко оскорблена.

— Я говорю о смерти нашейбедной Нун, — сказал Ральф. — Если бы не он,она была бы жива; если бы не его роковая страсть, эта красивая ичестная девушка, так нежно любившая вас, была бы еще здесь…

Госпожа Дельмар все еще ничего непонимала. Она была возмущена до глубины души тем странным и жестокимспособом, какой выбрал Ральф, чтобы упрекнуть ее в привязанности кгосподину де Рамьеру.

— Довольно, —сказала она вставая.

Но Ральф, казалось, не обратил никакоговнимания на ее слова.

— Меня всегда удивляло, —продолжал он, — как это вы не поняли, зачем, собственно,господин де Рамьер перелез тогда через ограду.

Внезапное подозрение промелькнуло в умеИндианы, ноги у нее подкосились, и она снова села.

Своими речами Ральф вонзил ей нож всамое сердце. Но лишь только он увидел, какое впечатление произвелиего слова, он ужаснулся, тому, что сделал. Он думал теперь только огоре, причиненном той, кого он любил больше всего на свете, ичувствовал, что сердце его разрывается от боли. Он горько заплакалбы, если бы вообще мог плакать. Но он, бедняга, не обладал этойспособностью и не умел красноречиво выражать свои чувства. Внешнеехладнокровие, с каким он совершил эту жестокую операцию, сделало егопалачом в глазах Индианы.

— В первый раз, —с горечью сказала она, — я вижу, что ваша неприязнь кгосподину де Рамьеру побудила вас прибегнуть к недостойным средствам;но я не понимаю, зачем в вашей мести вы черните память дорогого мнечеловека, чья трагическая смерть должна была сделать эту память длянас священной. Я вас ни о чем не спрашивала, сэр Ральф; я не понимаю,о чем вы говорите. Разрешите мне вас больше не слушать.

Она встала и ушла, оставив господинаБрауна в полной растерянности и совсем убитого горем.

Он предвидел, что объяснение с госпожойДельмар только восстановит ее против него. Голос совести требовал,чтобы он предупредил Индиану, к чему бы это ни привело, и онповиновался этому голосу со свойственной ему резкостью и неумелостью.Но он не предвидел силы действия такого запоздалого лекарства.

В страшном отчаянии Ральф покинул Ланьии стал блуждать по лесу, находясь в состоянии, близком кпомешательству.

В полночь Реймон был у калитки парка.Он открыл ее, но, уже входя, почувствовал, что пыл его страсти остыл.Зачем он шел на это свидание? Он решил быть добродетельным. Но смогутли целомудренная встреча и братский поцелуй вознаградить его за тестрадания, на которые он обрекал себя? Если вы вспомните, при какихобстоятельствах он однажды ночью украдкой пробирался по этим аллеям ипроходил этим садом, вы поймете, что надо было обладать большимдушевным мужеством, чтобы идти на поиски счастья дорогой, связаннойсо столь тяжелыми воспоминаниями.

В конце октября в окрестностях Парижабывает обычно туманно и сыро, в особенности по вечерам около рек.Судьбе было угодно, чтобы эта осенняя ночь была такой жемолочно-белой, как и ночи прошлой весны. Реймон неуверенно шел средиокутанных мглой деревьев. Поравнявшись с павильоном, куда на зимуубирали прекрасную коллекцию герани, он посмотрел на дверь, и сердцеего невольно забилось сильнее при мысли, что она сейчас откроется иоттуда выйдет женщина, закутанная в шубку… Реймон усмехнулсясвоему суеверию и продолжал путь. Но чем ближе он подходил к реке,тем сильнее его пробирала дрожь и тем труднее ему становилось дышать.

Чтобы попасть в цветник, необходимобыло перейти реку по узенькому мостику, перекинутому с одного берегана другой. Здесь, над рекой, туман был еще гуще, и Реймон ухватилсяза перила, чтобы не оступиться и не упасть в росшие у берега камыши.Луна еще только всходила и, силясь пробиться сквозь мутную пелену,бросала тусклый свет на камыши, колеблемые ветром и течением воды. Вшелесте ветра, скользившего по листьям и волновавшего воду, емуслышались чьи-то жалобы, похожие на обрывки человеческой речи. Вдругтихий стон раздался возле Реймона, и тростник зашевелился; этовылетел кулик, вспугнутый его шагами. Крик этой птицы, живущей возлеводы, удивительно похож на крик новорожденного, а его стремительныйвзлет из камышей напоминает последние отчаянные движения утопающего.Вы, может быть, решили, что Реймон был очень труслив и малодушен, ибочуть не упал в обморок, но, устыдившись своего страха, он быстроовладел собой и, стиснув зубы, поднялся на мостик.

Когда он был почти на середине,какая-то неясная человеческая тень выросла перед ним у конца перил,словно кто-то стоял там и ждал его. Мысли Реймона смешались, он былпотрясен и потерял способность рассуждать. Он вернулся обратно ипритаился в тени деревьев, не сводя пристального, полного ужасавзгляда с видения, расплывчатого и зыбкого, как речной туман илидрожащий свет луны. Он подумал, что это плод его больного воображенияи что он принял за человека тень от дерева или куст, но тут же ясноувидел, что призрак зашевелился и направился к нему.

В ту минуту, если бы ноги не отказалисьему служить, он пустился бы бежать так же быстро и трусливо, какребенок, который, проходя ночью по кладбищу, внезапно слышит позадисебя шорох травы и принимает его за чьи-то легкие шаги. Но он не могсдвинуться с места и, чтобы не упасть, обхватил ствол ивы, под сеньюкоторой укрылся. Сэр Ральф, закутанный в светлый плащ, придававшийему издали вид призрака, прошел мимо него и удалился по дороге, гдетолько что проходил Реймон.

«Неумелый шпион!» —подумал Реймон, видя, как тот ищет его следы. — Я обманутвою бдительность, и, пока ты будешь сторожить меня здесь, я будунаслаждаться счастьем там».

С легкостью птицы и уверенностьюсчастливого любовника он перешел мост. Все его страхи рассеялись: Нунбольше не существовала, реальная жизнь вступила в свои права. Тамбыла Индиана, она ждала его, — здесь стоял на стражеРальф, желавший преградить ему путь.

— Стой на страже, —весело сказал Реймон, увидя издали, как Ральф ищет его напротивоположном берегу. — Стой на страже всю ночь,милейший Рудольф Браун, охраняй мое счастье, любезный друг! И еслизалают собаки, а слуги поднимут тревогу, успокой их, уйми, скажи им:«Можете мирно спать, я охраняю ваш сон!».

Исчезли все колебания, умолкли упрекисовести и голос добродетели. Слишком дорогой ценой купил Реймоннаступающий час. Кровь, застывшая в жилах, бурно приливала теперь кего разгоряченной голове. Только что перед ним витали призракисмерти, вставали мрачные воспоминания об умершей, — теперьего ждала горячая живая любовь, острые радости жизни. Реймонпочувствовал себя юным и бодрым, как бывает утром, когдапробуждаешься от ярких и радостных лучей солнца после тяжелого,сковавшего тебя могильным холодом кошмара.

«Бедный Ральф! — думалон, поднимаясь смелым и легким шагом по потайной лестнице. —Ты сам меня на это толкаешь».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

17

Расставшись с сэром Ральфом, госпожаДельмар заперлась у себя в спальне; в ее душе поднялась целая буря.Уж не впервые смутные подозрения набрасывали зловещие тени на шаткоездание ее счастья. Как-то в разговоре господин Дельмар позволил себенесколько нескромных шуток — из тех, что обычно принимаются закомплимент. Он так недвусмысленно поздравлял Реймона с его успехами вромантических похождениях, что даже посторонние люди могли догадатьсяо его любовных интригах. Всякий раз, когда госпоже Дельмар случалосьговорить с садовником, тот по самым различным поводам с роковойнеизбежностью сводил разговор к Нун, а затем, по какой-то непонятнойассоциации, упоминал имя господина де Рамьера, точно оно былопостоянно у него на уме и помимо его воли преследовало его. ГоспожуДельмар удивляли его странные, неуместные вопросы. Садовник путался всловах по малейшему пустяку: казалось, его мучит совесть, и, стараясьэто скрыть, он сам себя выдавал.

Замешательство Реймона порою такжевызывало в ней тягостные сомнения, и, хотя Индиана не искаладоказательств его вины, эти доказательства напрашивались сами собой.Особенно одно обстоятельство могло открыть ей глаза, если бы онанамеренно не старалась отогнать от себя всякое подозрение. На пальцеНун нашли очень дорогое кольцо; госпожа Дельмар видела у нее этокольцо незадолго до ее смерти, и Нун сказала, будто бы она нашла его.После смерти Нун госпожа Дельмар постоянно носила его в память о нейи часто замечала, как бледнел Реймон, поднося ее руку к своим губам.Однажды он начал умолять ее никогда не упоминать при нем о Нун,потому что он считает себя виновником ее смерти; а когда она,стараясь снять с его души это тяжкое бремя, стала доказывать, что вовсем виновата она одна, он сказал:

— Нет, Индиана, не обвиняйтесебя напрасно, вы не знаете, как велика моя вина!..

Эти слова, сказанные с мрачной горечью,испугали госпожу Дельмар. Она не решилась настаивать на разъяснении,и даже теперь у нее не хватало мужества сопоставить все эти улики и,собрав их воедино, сделать какой-то вывод.

Она открыла окно. Любуясь тихой ночью,бледной, прекрасной луной, сиявшей на небосклоне сквозь серебристуюдымку тумана, думая, что сейчас придет Реймон, что он, вероятно, ужев парке, грезя о том счастье, которого она ждала от этоготаинственного часа любви, Индиана проклинала Ральфа, отравившегосвоими словами ее мечту и навсегда нарушившего ее покой. Она дажепочувствовала ненависть к этому несчастному человеку, заменившему ейотца и пожертвовавшему ради нее своим будущим. Все его счастье и всеего будущее заключались в дружбе Индианы, а он — ради ееспасения — решился потерять эту дружбу.

Индиана не могла прочесть то, чтотаилось в глубине его сердца, так же как не могла проникнуть и в душуРеймона. Несправедливость ее проистекала от неведения, а не изнеблагодарности. Охваченная глубокой страстью, она была не всостоянии спокойно пережить нанесенный ей удар. Одно мгновение онаготова была обвинить во всем самого сэра Ральфа, предпочитая скорееочернить его, чем заподозрить Реймона.

Кроме того, у нее было очень маловремени, чтобы разобраться в своих мыслях и принять какое-то решение.Она ждала Реймона с минуты на минуту. Возможно, это он уже блуждаеттам, возле мостика. Какое отвращение почувствовала бы она к Ральфу,если бы узнала его в этой неясной тени, поминутно исчезавшей в туманеи похожей на призрак, что преграждает грешнику вход в Элизиум.

Внезапно ей пришла в голову странная ибезумная мысль, одна из тех, какие зарождаются только в умевзволнованных и несчастных людей. Она решила поставить на карту своюсудьбу и подвергнуть Реймона необычному и рискованному испытанию,которого тот никак не мог ожидать. Не успела она окончить своиприготовления, как услышала шаги Реймона на потайной лестнице. Открывему дверь, она вернулась на прежнее место и поспешила сесть, ибо быланастолько взволнована, что едва держалась на ногах; но, как бывало сней всегда в решительные минуты жизни, она сохраняла ясность сужденияи присутствие духа.

Реймон вошел, сгорая от нетерпенияснова увидеть свет и вернуться к действительности; он был еще бледени с трудом переводил дыхание. Индиана сидела к нему спиною,закутавшись в меховую шубку. По странной случайности, эта же самаяшубка была на Нун во время их последнего свидания, когда она выходилавстречать его в парк. Не знаю, помните ли вы, что у Реймона тогда намгновение возникла невероятная мысль: уж не госпожа ли Дельмар этазакутанная в шубку женщина? Теперь, увидев при слабом, мерцающемсвете лампы ту же фигуру, печально сидящую в кресле в комнате, кудаон не входил после самой страшной ночи в своей жизни, где каждая вещьнапоминала ему о прошлом, где все будило в нем тяжкие упреки совести,он невольно отступил и остановился на пороге. Он не мог отвестивзгляд от неподвижно сидящей женщины и дрожал, как последний трус,боясь, что, когда она обернется, он увидит посиневшее лицоутопленницы.

Госпожа Дельмар нисколько несомневалась в том впечатлении, какое она производит на Реймона. Онанакинула на голову шелковый индийский шарф, небрежно завязав его, какэто обычно делают креолки; так всегда повязывалась Нун. Охваченныйужасом, Реймон чуть не лишился чувств, подумав, что его суеверныепредположения, видимо, сбылись. Но узнав наконец в сидящей туженщину, которую он собирался соблазнить, он забыл о той, которуюсоблазнил, и подошел к Индиане. Она серьезно и задумчиво смотрела нанего, и ее пристальный взгляд выражал скорее напряженное внимание,чем нежность; она не сделала ни малейшего движения, чтобы поскореепривлечь его к себе.

Реймон, удивленный такою встречей,приписал ее целомудрию и скромной сдержанности молодой женщины.

Он бросился на колени и воскликнул:

— Любимая, неужели выбоитесь меня?

Но он тут же заметил, что госпожаДельмар держит что-то в руках и с подчеркнутой торжественностью какбы преподносит ему. Наклонившись, он увидел несколько черных,неровных, по-видимому наспех срезанных прядей, которые Индианагладила и перебирала.

— Вы узнаете эти волосы? —спросила она, впиваясь в него прозрачными, пронизывающими глазами,горевшими каким-то странным огнем.

Реймон ответил не сразу; он посмотрелна шелковый шарф, покрывавший ее голову, и ему показалось, что ондогадался.

— Какая вы нехорошая! —сказал он, взяв волосы из ее рук. — Зачем вы срезали вашикосы? Они были так красивы, и я так любил их.

— Вчера вы спрашивалименя, — ответила она, пытаясь улыбнуться, —могла ли бы я пожертвовать для вас своими волосами?

— О Индиана, —воскликнул Реймон, — ты отлично знаешь, что отныне будешьеще прекраснее в моих глазах! Отдай же мне их, я не буду жалеть отом, что волосы, которыми я ежедневно любовался, не украшают большетвоей головки, — теперь я смогу целовать их постоянно,когда захочу; отдай мне их, я никогда не расстанусь с ними…

Но, взяв в руки волосы и перебирая этипышные пряди, ниспадавшие почти до самого пола, Реймон почувствовал,что они сухие и жесткие, чего он никогда не замечал, касаясь локонов,обрамлявших чело Индианы. Его охватила нервная дрожь, когда он ощутилхолод и тяжесть этих волос, которые, казалось, были срезаны оченьдавно, когда он заметил, что они уже потеряли свою шелковистость,аромат и жизненное тепло. Тогда он стал рассматривать их болеевнимательно и не увидел знакомого синеватого отлива, делавшего ихпохожими по цвету на вороново крыло: волосы были черные, как у неграили индейца, и какие-то мертвенно-тяжелые.

Индиана по-прежнему не сводила сРеймона своих ясных и проницательных глаз. Он невольно отвел взгляд иувидел открытую шкатулку черного дерева, где лежало еще несколькотаких же прядей.

— Это не ваши волосы, —сказал он, сдернув индийский шарф с головы госпожи Дельмар.

Ее волосы были целы и рассыпались вовсем своем великолепии по ее плечам. Но она оттолкнула его и сновауказала ему на срезанные пряди.

— А эти волосы вамнезнакомы? — спросила она. — Разве вы нелюбовались ими и не ласкали их когда-то? Может быть, сырая ночьвиновата в том, что они утратили свой аромат? Неужели вы все забыли иу вас не осталось ни слезинки, ни вздоха сожаления для той, комупринадлежало это кольцо?

Реймон упал в кресло; волосы Нунвыскользнули из его дрожащих рук. Столько тяжелых переживаний былоему не под силу. Он был сангвинического темперамента, кровь его бурнотекла по жилам, нервы легко возбуждались. Он задрожал с головы до ноги без сознания упал на пол.

Когда он пришел в себя, госпожаДельмар, обливаясь слезами, стояла возле него на коленях и молила опрощении, но Реймон почувствовал, что больше не любит ее.

— Вы причинили мне ужасноестрадание, — сказал он, — и искупить этострадание не в ваших силах. Вы никогда не вернете мне веру в вашедоброе сердце. Вы только что показали мне, сколько мстительности ижестокости таится в нем. Бедная Нун! Бедная, несчастная девушка! Да,я был виноват перед нею, но не перед вами. Она имела право мнемстить, однако не сделала этого. Она убила себя ради моего будущего ипожертвовала жизнью ради моего спокойствия. Вы, сударыня, не были быспособны на это!.. Отдайте мне ее волосы; они мои и принадлежат мне.Это все, что мне осталось от женщины, которая одна по-настоящемулюбила меня. Несчастная Нун, ты была достойна иной любви! И это вы,сударыня, упрекаете меня в ее смерти! Вы, кого я так сильно любил,что забыл ее и обрек себя на ужасные угрызения совести. Из-заобещанного вами поцелуя я перешел через реку по тому самому мостику,один, гонимый страхом, преследуемый адскими призраками совершенногопреступления. И когда вы убедились, с какой неистовой страстью ялюблю вас, вы вонзили ваши женские коготки мне в сердце, чтобыузнать, не осталось ли в нем еще хоть капли крови, готовой пролитьсяза вас. Ах, когда я променял ее преданную любовь на вашу любовь,любовь жестокую, я был не только безумцем — я был преступником!

Госпожа Дельмар ничего не ответила. Онастояла неподвижно, бледная, с рассыпавшимися по плечам волосами,уставившись в одну точку. Жалость овладела Реймоном. Он взял ее заруку.

— И все же, —продолжал он, — моя любовь к тебе так слепа, что я могуеще забыть все — я чувствую это — и прошлое и настоящее,и преступление, омрачившее мою жизнь, и зло, которое ты мне толькочто причинила. Люби меня, и я все прощу тебе!

Отчаяние госпожи Дельмар вновьпробудило желание и гордость в сердце ее возлюбленного. Видя, что онатак боится потерять его любовь, видя ее смирение и готовностьподчиниться в будущем всем его требованиям, чтобы как-нибудьзаслужить прощение, он вспомнил, с какой целью обманул бдительностьРальфа, и понял все преимущества своего положения. Сперва онприкинулся глубоко огорченным и мрачным; он едва отвечал на ласки ислезы Индианы: он хотел, чтобы сердце ее надорвалось от рыданий,чтобы она почувствовала, как ужасно быть покинутой, лишилась бы силот отчаяния и страха, и теперь, добившись этого, увидя ее у своихног, в изнеможении ожидающую смертного приговора, он с судорожнойяростью схватил ее в объятия и прижал к груди. Она не противилась и,слабая как ребенок, покорно отдавалась его поцелуям. Она была почтибез чувств.

Но вдруг, точно очнувшись от сна, онавырвалась из его страстных объятий, убежала на другой конец комнаты,туда, где висел портрет Ральфа, и, как бы прося защиты у этогочеловека со строгим лицом, чистым лбом и спокойно сжатыми губами,дрожащая, растерянная и охваченная каким-то странным испугом,прижалась к стене. Реймон решил, что его объятия глубоко взволновалиее, что теперь она в его власти и страшится самой себя. Он подбежал кней, властно взял ее за руку и, отведя от стены, заявил, что пришел снамерением сдержать свое обещание, но ее жестокий поступокосвобождает его от всех клятв.

— Теперь я не буду больше нивашим рабом, ни вашим союзником. Я только мужчина, который страстновас любит, а вы злая, капризная, жестокая, но прекрасная,соблазнительная и обожаемая женщина, которую я держу в своихобъятиях. Ласковыми и задушевными словами вы могли бы сдержать мойпыл; будь вы такой же спокойной и великодушной, как вчера, яоставался бы по-прежнему нежным и покорным. Но вы разожгли во мнестрасть, спутали все мысли, довели меня до отчаяния, до бешенства,сделали несчастным, трусом, больным и безумным. Теперь вы должнысделать меня счастливым, иначе я потеряю всякую веру в вас, не всилах буду любить и благословлять вас. Прости меня, Индиана, прости!Если я внушаю тебе страх, ты сама в этом виновата: ты заставила менятак страдать, что я потерял рассудок.

Индиана дрожала всем телом. По своейнеопытности она считала, что сопротивление невозможно, и уже готовабыла уступить ему не из любви, а из страха. Делая слабые попыткивырваться из объятий Реймона, она с отчаянием сказала ему:

— Неужели вы способныприбегнуть к насилию?

Реймон, пораженный тем, что, несмотряна свою физическую слабость, она еще находит в себе нравственные силысопротивляться, резким движением оттолкнул ее.

— Никогда! —воскликнул он. — Лучше умереть, чем овладеть тобою противтвоей воли.

Он бросился к ее ногам и всюизощренность своего ума, заменявшего ему сердце, всю поэзию, какуювоображение способно придать страсти, вложил в свою пылкую иобольстительную мольбу. Когда он увидел, что она не уступает, он сталупрекать ее в холодности; сам он относился с насмешкой и презрением кэтому избитому приему, и ему было смешно, даже немного стыдно, что онимеет дело с женщиной наивной, способной поверить его словам.

Его упрек задел Индиану за живоегораздо сильнее, чем все романтические восклицания, какими онразукрасил свою речь.

Но внезапно она что-то вспомнила испросила:

— Реймон, та, что так любилавас… та, о которой мы только что говорили… она,наверное, ни в чем не отказывала вам?

— Ни в чем, —ответил Реймон, выведенный из терпения таким неуместнымнапоминанием. — Но вместо того чтобы постоянно вспоминатьо ней, помоги мне лучше забыть, как сильно она меня любила!

— Послушайте, —задумчиво и серьезно сказала Индиана, — подождите ещенемного, мне надо поговорить с вами. Может быть, вы вовсе не таквиноваты передо мной, как я думала раньше. Мне было бы отраднопростить вам то, что я считала смертельным оскорблением…Скажите же… когда я вас застала здесь… для кого выприходили сюда, для нее или для меня?

После минутного колебания Реймон,решив, что ей нетрудно будет узнать правду, а возможно, она уже изнает ее, ответил:

— Для нее.

— Что же, так, пожалуй, илучше, — грустно сказала она. — Я предпочитаюневерность оскорблению. Будьте откровенны до конца, Реймон. Скольковремени вы находились у меня в спальне до того, как я туда вошла?Помните, что Ральф знает все, и, если бы я захотела спросить его…

— Вам незачем прибегать кдоносам сэра Ральфа, сударыня. Я был в вашей комнате с предыдущеговечера.

— И вы провели ночь…здесь?.. Ваше молчание достаточно красноречиво.

Несколько мгновений оба молчали, затемИндиана встала, собираясь что-то сказать, но в эту минуту раздалсярезкий стук в дверь, от которого она вся похолодела.

Они замерли, затаив дыхание.

Кто-то просунул под дверь записку. Налистке, вырванном из записной книжки, было неразборчиво написанокарандашом: «Ваш муж здесь. Ральф ».

18

— Низкая ложь! —воскликнул Реймон, как только затихли легкие шаги Ральфа. —Сэра Ральфа следует проучить, и я проучу его так…

— Я запрещаю вам это, —сказала Индиана холодным и решительным тоном. — Мой мужвернулся — Ральф никогда не лжет. Мы оба погибли. Было время,когда одна мысль об этом привела бы меня в ужас, сейчас мне этобезразлично.

— Тогда, —вскричал с восторгом Реймон, схватив ее в объятия, — разнам грозит смерть, будь моей! Прости мне все, и пусть в этотрешительный миг твоим последним словом будет слово любви, моимпоследним вздохом — вздох счастья.

— Это ужасное мгновение,требующее от нас такого мужества, могло бы стать самым прекрасным вмоей жизни, — воскликнула она, — но вы погубиливсе!

Во дворе усадьбы раздался стук колес, азатем кто-то нетерпеливой и грубой рукой дернул за колокольчик уворот замка.

— Узнаю его манерузвонить, — холодно сказала Индиана прислушиваясь. —Ральф не солгал. Но у вас еще есть время бежать, уходите!

— Нет, я не уйду! —воскликнул Реймон. — Я подозреваю подлое предательство ине хочу, чтобы вы одна были его жертвой. Я останусь и буду защищатьвас своей грудью.

— Никакого предательстванет… Вы слышите, слуги проснулись, и сейчас откроют ворота.Бегите, деревья сада скроют вас, да и луна еще только всходит. Нислова больше, идите!

Реймону оставалось только повиноваться;она проводила его до конца лестницы и внимательным взором окинуладеревья и цветник. Все было тихо и спокойно. Она долго стояла напоследней ступеньке, со страхом прислушиваясь к скрипу его шагов напеске, совсем забыв о приезде мужа. Что ей было до его подозрений игнева, лишь бы Реймон был вне опасности!

А тот между тем быстро и легко перешелпо мостику через реку, добрался до калитки, хотя в волнении не сразусмог открыть ее. Не успел он очутиться за оградой, как перед нимпредстал сэр Ральф и сказал так хладнокровно и спокойно, как если быих встреча произошла где-нибудь на рауте:

— Будьте любезны вернуть мнеключ. Если его начнут искать и он окажется у меня, то это никого неудивит.

Реймон предпочел бы самое тяжкоеоскорбление этой великодушной иронии.

— Я не из тех, кто забываето настоящей услуге, — сказал он, — но я из тех,кто мстит за оскорбление и наказывает за предательство.

Сэр Ральф не изменился в лице, и голосего по-прежнему был спокоен.

— Мне не нужна вашаблагодарность, а ваша месть мне не страшна, — ответилон. — Но сейчас не время для разговоров. Ступайте своейдорогой и подумайте о госпоже Дельмар.

И он исчез.

Эта ночь, полная треволнений, такпотрясла все существо Реймона, что в ту минуту он готов был поверитьв волшебство. Он добрался до Серей на рассвете и, дрожа как влихорадке, лег в постель.

А госпожа Дельмар, сохраняя полноеспокойствие и самообладание, угощала завтраком мужа и кузена. Она ещене успела обдумать своего положения и действовала под влияниеминстинкта, который подсказывал ей, что надо быть хладнокровной идержать себя в руках. Полковник был мрачен и озабочен. Он был всецелопоглощен делами и далек от каких-либо ревнивых подозрений.

К вечеру Реймон пришел в себя и сталразмышлять о своем романе. Он чувствовал, что его любовь угасает. Емунравились препятствия, но он отступал перед неприятностями, а теперь,когда Индиана была вправе упрекать его, он предвидел, что их будеточень много. Наконец он вспомнил, что следовало бы справиться о ней,и послал слугу в Ланьи разведать, что там происходит. Посланныйпринес ему следующее письмо, переданное госпожой Дельмар:

«Я надеялась, что в эту ночьлишусь жизни или рассудка. На мое несчастье, я сохранила и то идругое; но я не собираюсь жаловаться, я заслужила свои страдания. Ясама захотела этой бурной жизни, и было бы малодушно теперьотступать. Не знаю и не хочу знать, виновны ли вы, — мыникогда больше не будем говорить на эту тему, хорошо? Для нас обоихэто слишком тяжело, и я в последний раз возвращаюсь к этому вопросу.

Вы сказали одно слово, доставившее мнеогромную радость. Бедная Нун! Ты теперь на небесах, прости меня; тыбольше не страдаешь и не любишь. Ты, может быть, жалеешь меня!.. Высказали, Реймон, что принесли мне в жертву эту несчастную, что любилименя больше, нежели ее!.. О, не отрицайте, вы говорили это. Я такхочу вам верить — и я верю, хотя ваше поведение прошлой ночью,ваша настойчивость и безумие могли бы вызвать у меня сомнение в вашемчувстве. Я прощаю вас, — в тот миг вы были оченьвзволнованы, но теперь у вас было время все обдумать и прийти в себя;ответьте мне: можете ли вы отказаться от такой любви ко мне? Любя васвсей душой, я полагала, что могу внушить вам любовь столь же чистую,как моя. Кроме того, я почти не задумывалась о будущем, незаглядывала вперед, мысль о том, что когда-нибудь, побежденная вашейпреданностью, я пожертвую ради вас своим долгом и совестью, неприводила меня в ужас. Но теперь все изменилось. Теперь в своембудущем я вижу страшное сходство с судьбою Нун. О, если вы любитеменя не сильнее, чем ее… Я даже боюсь об этом подумать!.. Аведь она была красивее меня, гораздо красивее! Почему вы предпочлименя? Значит, вы любите меня иной и лучшей любовью… Вот что яхотела вам сказать. Вы были ее любовником, но согласны ли выотказаться от мысли когда-либо стать моим? Если да, я еще могууважать вас, верить вашему раскаянию, вашей искренности и любви. Еслинет, то забудьте меня, мы никогда больше не увидимся. Возможно, яумру с горя, но лучше умереть, чем унизиться до того, чтобы статьтолько вашей любовницей».

Реймон был озадачен и не знал, чтоответить. Ее гордость оскорбила его. Он не мог представить себе,чтобы женщина, сама бросившаяся в его объятия, отказывалась теперьпринадлежать ему и могла так холодно рассуждать о причинах своегосопротивления.

«Она не любит меня, —решил он. — У нее черствое сердце и надменный нрав».

С этой минуты вся его любовь к нейпропала. Она уязвила его самолюбие, отняла надежду одержать еще однупобеду, лишила его ожидаемых наслаждений. Теперь она значила дляРеймона даже меньше, чем значила когда-то Нун! Бедная Индиана! А онамечтала стать для него всем. Он не оценил ее страстной любви; спрезрением отнесся он к ее вере в возможность идеальных отношений.Реймон никогда не понимал ее и потому, конечно, не мог долго любить.

Сильно раздосадованный, он поклялся,что добьется победы. И поклялся уже не из гордости, а из мести.Теперь он думал не о том, чтобы завоевать свое счастье, а о том,чтобы наказать ее за обиду; не о том, чтобы обладать женщиной, а отом, чтобы сломить ее. Он дал себе слово стать любовником Индианы,хотя бы на один день, а затем бросить ее и насладиться ее унижением.

Под влиянием первого впечатления оннаписал ей следующее письмо:

«Ты хочешь, чтобы я дал тебеобещание… Безумная, как ты можешь желать этого. Я обещаю все,что тебе угодно, так как готов во всем повиноваться тебе. Но если янарушу свои клятвы, то не буду виноват ни перед богом, ни передтобой. Если бы ты любила меня, Индиана, то не налагала бы на менятакие жестокие испытания, не подвергала бы риску оказатьсяклятвопреступником, не стыдилась бы стать моей любовницей; но тысчитаешь мои объятия для себя унизительными…»

Реймон почувствовал, что и его письмесквозит невольная горечь. Он разорвал написанное и, поразмыслив,начал писать снова:

«Вы пишете, что сегодня ночьюедва не лишились рассудка. Я же потерял его окончательно. Я былвиновен… нет, я был безумен. Забудьте эти часы страдания ибреда. Сейчас я спокоен; я много думал — и я все еще достоинвас… Да благословит тебя бог, ангел, ниспосланный мне небом,за то, что ты спасла меня от самого себя, за то, что указала мне, какследует любить тебя. Приказывай мне, Индиана, я твой раб, ты этознаешь. Я отдал бы жизнь за счастье пробыть час в твоих объятиях, ноя готов мучиться всю жизнь за одну твою улыбку. Я буду тебе другом,братом, ничем больше. И если буду страдать, ты этого не узнаешь. Еслиподле тебя кровь моя закипит, если в груди зажжется пламя страсти,если глаза затуманятся от прикосновения к твоей руке и твой нежныйпоцелуй, поцелуй сестры, обожжет мне лоб, я смирю волнение в крови,разумом уйму страсть и не позволю себе коснуться тебя губами. Я будунежен, покорен, буду несчастлив, если для твоего счастья нужны моистрадания, лишь бы увидеть тебя еще раз и услышать от тебя, что тыменя любишь. О, скажи мне это, верни мне радость и твое доверие!Скажи, когда мы снова увидимся? Я не знаю, чем кончились события этойночи, почему ты ничего не пишешь об этом и заставляешь меня мучитьсянеизвестностью? Карл видел, как вы втроем гуляли по парку. Полковник,по его словам, выглядел не то больным, не то грустным, но нераздраженным. Так, значит, Ральф не выдал нас! Странный человек! Номожем ли мы полагаться на его скромность, и как осмелюсь я появитьсяв Ланьи теперь, когда наша судьба в его руках? И все же я приеду.Если нужно унизиться до мольбы, сломлю свою гордость, пересилю своеотвращение к нему, сделаю все, лишь бы не потерять тебя. Одно твоеслово — и я готов обречь себя на какие угодно угрызениясовести; ради тебя я согласился бы покинуть даже мать, ради тебя япошел бы на любое преступление. Ах, Индиана, если бы ты могла понять,как велика моя любовь!»

Перо выпало из рук Реймона; онневероятно устал, он почти засыпал. Тем не менее он перечитал письмо,желая убедиться, насколько ясно выражены его мысли; но от утомлениямысли его путались, он ничего не понимал. Он позвонил лакею, велелему чуть свет ехать в Ланьи и заснул тем глубоким целительным сном,каким спокойно наслаждаются только люди, вполне довольные собой.

Госпожа Дельмар не ложилась; она нечувствовала усталости и писала всю ночь; получив письмо от Реймона,она тут же ответила ему:

«Благодарю вас, Реймон,благодарю! Вы возвращаете мне жизнь и силы. Теперь я могу пойти навсе и все вытерпеть, потому что вы любите меня и самые тяжелыеиспытания не пугают вас. Да, мы снова увидимся, ничто нас неостановит! Пусть Ральф поступает с нашей тайной, как емузаблагорассудится, — я больше ничего не боюсь: ты любишьменя. Даже мой муж мне больше не страшен.

Вы хотите знать, как обстоят наши дела?Вчера я забыла сообщить вам об этом. А между тем они принялипечальный оборот: мы разорены. Стоит вопрос о продаже Ланьи, идетдаже разговор об отъезде в колонии… Но что мне до того, я ни очем не могу сейчас думать. Знаю только одно: мы никогда нерасстанемся… Ты поклялся мне в этом, Реймон, — яверю твоему обещанию. Верь же в мое мужество! Ничто меня не испугает,ничто не удержит, мне предназначено судьбою быть подле тебя, и толькосмерть может нас разлучить».

— Женская восторженность! —сказал Реймон, комкая письмо. — Романтические проекты иопасные предприятия возбуждают их робкое воображение, как горькиелекарства возбуждают аппетит больного. Я добился своего, она вновь вмоей власти, а что касается безумств, которыми она мне угрожает, томы еще посмотрим!.. Все они таковы, эти легкомысленные и лживыесоздания, они всегда готовы предпринять невозможное и считаютвеликодушие добродетелью, требующей огласки! Кто бы подумал, прочтяэто письмо, что она так скупа на поцелуи и нежности!

В тот же день он поехал в Ланьи. Ральфатам не было. Полковник дружески принял Реймона и очень откровеннобеседовал с ним. Желая поговорить обо всем на свободе, он увел его впарк и там сообщил, что окончательно разорен и что завтра будетобъявлено о продаже фабрики. Реймон предложил свою помощь, но Дельмаротказался.

— Нет, мой друг, —сказал он, — я и так слишком много страдал оттого, что былобязан своим благосостоянием милости Ральфа. Я все время стремилсярассчитаться с ним. Продажа поместья позволит мне уплатить сразу вседолги. Правда, у меня ровно ничего не останется, но у меня естьмужество, энергия и умение вести дела. Будущее в наших руках. Однаждыя уже сколотил себе небольшое состояние и теперь начну все снова. Яобязан сделать это ради жены: она молода, и я не хочу, чтобы онатерпела нужду. У нее есть небольшой дом на острове Бурбон; туда я инамерен уехать и начать там новое дело. Через несколько лет, самоебольшее лет через десять, я надеюсь снова увидеться с вами…

Реймон пожал руку полковнику. ВераДельмара в лучшее будущее и то, что он говорил о десяти годах как ободном дне, заставили Реймона внутренне усмехнуться: лысина иизможденный вид полковника достаточно красноречиво говорили о егоподорванном здоровье и недолговечности. Тем не менее Реймонпритворился, будто разделяет его надежды.

— Я рад слышать, что неудачине сломили вас, узнаю а этом ваше мужество и ваш отважный характер. Ачто, госпожа Дельмар так же мужественна, как и вы? Не думаете ли вы,что она будет возражать против вашего намерения покинуть Францию?

— Очень жаль, если этослучится, — ответил полковник, — но женщинысозданы для того, чтобы повиноваться, а не давать советы. Я еще необъявил Индиане своего окончательного решения. Не знаю никого, кромевас, мой друг, о ком она могла бы пожалеть. И все же предвижу, чтоначнутся слезы и истерики, хотя бы из духа противоречия… Чертбы побрал всех женщин! Как бы там ни было, я рассчитываю на вас,дорогой Реймон: вы должны образумить мою жену, она верит вам.Повлияйте на нее, чтобы она не плакала, — терпеть не могуслез!

Реймон обещал приехать на следующийдень и сообщить госпоже Дельмар о решении ее мужа.

— Вы окажете мне настоящуюдружескую услугу, — сказал полковник, — я уведуРальфа на ферму, чтобы вы могли свободно поговорить с ней.

«Лучше не придумаешь», —сказал себе Реймон, удаляясь.

19

Планы господина Дельмара вполнесоответствовали желаниям Реймона: он предвидел, что эта любовь,утратившая для него почти всякий интерес, ничего не даст ему вбудущем, кроме неприятностей и забот. Он был очень доволен, чтообстоятельства складываются так благоприятно и избавляют его отнеизбежных и скучных последствий исчерпанной любовной интриги. ТеперьРеймону оставалось только воспользоваться последними минутамивозбуждения госпожи Дельмар и предоставить затем своей счастливойзвезде оградить его от дальнейших слез и упреков.

Итак, он отправился на следующий день вЛаньи с намерением довести до предела экзальтированность этойнесчастной женщины.

— Знаете ли вы, Индиана, —сказал он входя, — какую роль заставляет меня играть вашмуж? В самом деле, странное поручение! Я должен умолять вас уехать наостров Бурбон, уговаривать вас покинуть меня, должен сам разбить своесердце и жизнь. Как вы думаете, он удачно выбрал себе адвоката?

Но мрачная серьезность госпожи Дельмарнесколько сдержала его мрачные излияния.

— Зачем вы мне этоговорите? — спросила она. — Вы боитесь, что япослушаюсь уговоров и подчинюсь? Успокойтесь, Реймон, мое решениепринято. Две ночи я обдумывала его со всех сторон и знаю, на что иду;знаю, с чем мне придется бороться, чем придется пожертвовать и чемпренебречь. Я готова пройти через это тяжелое испытание. Разве не выбудете моей опорой и руководителем в это время?

Реймон на мгновение испугался еехладнокровия и почти что поверил ее безумным угрозам; но затемпостарался убедить себя, что Индиана не любит его и поступает сейчастак лишь потому, что это соответствует тем пламенным чувствам, окоторых она читала в книгах. Чтобы не отстать от своей романтическинастроенной возлюбленной, он начал изощряться в страстномкрасноречии, в патетической импровизации, и ему удалось ввести ее взаблуждение. Но всякому спокойному и беспристрастному зрителю было быясно, что в этой любовной сцене столкнулись притворство иискренность. Преувеличенные чувства и поэтические восторги Реймонаказались холодной и жестокой пародией на подлинную любовь Индианы, окоторой она так безыскусственно говорила. Он жил умом, она —сердцем.

Реймон все же немного опасался, что онаприведет в исполнение свои намерения, если он не сумеет ловкопомешать задуманному ею плану сопротивления, и потому убедил еепритвориться покорной и безучастной до того момента, когда можнобудет открыто восстать против воли мужа. По его мнению, ей следоваломолчать, пока они не покинут Ланьи, чтобы не посвящать в скандалприслугу и избежать нежелательного вмешательства Ральфа.

Но Ральф не оставил своих друзей внесчастье. Напрасно предлагал он им свое состояние, замок Бельрив,доходы, получаемые из Англии, и продажу колониальных плантаций —полковник был непоколебим. Его дружеское расположение к Ральфуисчезло, он больше не хотел быть ему чем-либо обязанным. Будь уРальфа ум и обходительность Реймона, он, пожалуй, уговорил быполковника; но, раз высказав с полной ясностью и определенностью своимысли и чувства, бедный баронет считал, что этим все сделано, и ненадеялся, что ему удастся заставить кого-либо переменить свое мнение.Он сдал в аренду свой замок Бельрив и последовал за Дельмаром и егоженой в Париж, в ожидании их отъезда на остров Бурбон.

Ланьи было назначено к продаже вместе сфабрикой и всеми угодьями. Зима проходила для госпожи Дельмар скучнои грустно. Правда, Реймон жил в Париже и они виделись ежедневно; онбыл внимателен, ласков, но оставался у нее не более часа. Он приезжалобычно к концу обеда и, когда полковник уходил по своим делам, Реймонтоже отправлялся куда-нибудь на вечер. Вам уже известно, чтовеликосветское общество было стихией и жизнью Реймона. Толпа, шум идвижение были ему необходимы как воздух: он делался остроумным инепринужденным, в полной мере ощущая свое превосходство. В интимномкругу он умел быть любезным и приятным, в свете же становилсяблестящим. Там он был не просто человек, принадлежащий к определеннойкомпании, приятель того или другого, а гений, талант, которыйпринадлежит всем, для которого общество является отчизной.

Кроме того, у Реймона, как мы ужеговорили, были свои принципы. Когда он увидел, что полковниквыказывает ему столько дружбы и доверия, считает его образцомпорядочности и искренности, делает посредником между собой и женой,он решил оправдать это доверие, заслужить эту дружбу, помиритьсупругов, отказаться от расположения Индианы, поскольку оно моглонарушить покой ее мужа. Он вновь стал высоконравственным идобродетельным и теперь смотрел на вещи философски. Как долго этопродолжалось — увидите сами.

Индиана, не понимавшая происшедшей сним перемены, невыносимо страдала оттого, что он пренебрегал ею.Однако, к счастью, она даже не отдавала себе полного отчета в крахесвоих надежд. Ее легко было обмануть, она сама шла на это: уж слишкомтяжела и печальна была для нее действительность. Муж ее становилсявсе более невыносимым. На людях он старался казаться мужественным,беззаботным человеком, который никогда не падает духом, а в семейнойжизни превращался в ребенка, раздражительного, смешного итребовательного. Он вымещал на Индиане все свои невзгоды, и, надопризнаться, она сама во многом была виновата. Если бы она повысилаголос, если бы мягко, но решительно высказала свои обиды, Дельмар,который был только груб, устыдился бы своего поведения, побоявшисьпрослыть злым человеком. Смягчить его сердце и держать его в рукахбыло очень легко, но для этого надо было опуститься до его уровня ине выходить из круга идей, доступных его пониманию. Индиана же быланепреклонна и высокомерна в своем послушании. Она всегда подчиняласьмолча, но это было молчание и покорность рабыни, считающей своюненависть добродетелью, а свое несчастье

— заслугой. Ее смирение былоподобно смирению короля, готового скорее согласиться на цепи итемницу, чем на отречение от короны и громкого титула. Обыкновеннаяженщина сумела бы управлять этим заурядным человеком: на словах онасоглашалась бы с ним, но оставляла бы за собой право мыслитьпо-своему; она притворялась бы, что уважает его предрассудки, автихомолку смеялась бы над ними; она ласкала бы его и одновременнообманывала. Индиана видела, что многие женщины поступают так, но оначувствовала себя настолько выше их, что стыдилась подражать им. Онабыла добродетельной и целомудренной и не считала себя обязаннойльстить своему властелину на словах, раз она безупречна в своихпоступках. Она не желала его нежности, потому что не могла ответитьему взаимностью. В ее глазах было куда большим грехом проявить любовьк нелюбимому мужу, чем отдать ее возлюбленному, вызвавшему в ней эточувство. Обман — вот что было в ее глазах преступлением, и нераз она готова была открыто признаться, что любит Реймона. Толькострах потерять его удерживал Индиану от этого шага. Ее надменноеповиновение раздражало полковника гораздо больше, чем явный протест.Если бы он перестал быть неограниченным повелителем в собственномдоме, его самолюбие было бы, конечно, задето, но он страдал кудасильнее от сознания того, что играет роль ненавистного и смешногодеспота. Ему хотелось убедить жену в своей правоте, а на самом делеон только повелевал; хотелось царить, а приходилось покорять. Иногдаон неточно выражал какое-либо приказание или давал необдуманноераспоряжение в ущерб собственной выгоде. Госпожа Дельмар выполнялавсе беспрекословно, безропотно, с равнодушием лошади, влекущей плуг влюбом направлении. Дельмар, видя, к чему подчас приводит выполнениеего неправильно истолкованных мыслей, плохо понятой воли, приходил вбешенство, но, когда Индиана с ледяным спокойствием указывала ему,что ее поступок точно соответствовал его приказанию, ему неоставалось ничего другого, как пенять на самого себя. Такомучеловеку, как он, человеку с мелким самолюбием и вспыльчивым нравом,это причиняло невыносимую муку и представлялось кровной обидой.

В такую минуту он мог бы убить своюжену, живи они в Смирне или Каире. И все же в глубине души полковниклюбил эту слабую женщину, находившуюся в полной зависимости от него исвято хранившую тайны всех его недостатков. Любил ли он ее или толькожалел — не знаю. Ему хотелось, чтобы она любила его; онгордился ее образованностью и превосходством над собой. Он вырос бы всобственных глазах, если бы она согласилась пойти на уступки,отказалась от своих взглядов и принципов. Когда он входил к нейутром, собираясь затеять ссору, и заставал ее спящей, он неосмеливался будить ее. Он молча смотрел на нее, его пугала хрупкостьжены, бледность ее щек, спокойная грусть и то тихое горестноесмирение, которое отражалось на ее неподвижном, безмолвном лице. Еевид вызывал в нем бесчисленные упреки, угрызения совести, гнев ибоязнь потерять ее; он краснел при мысли о том, какое влияние имелона его судьбу это хрупкое существо, а ведь он был человеком железнойволи, он привык повелевать, по одному его слову шли в бой тяжелыеэскадроны, ему повиновались и горячие лошади и закаленные в битвахвоины.

И вот женщина, почти дитя, причинялаему столько страданий! Ока заставляла его задумываться над своимипоступками, разбираться в своих желаниях, многое менять, от многогоотказываться, — и при всем этом она даже ни разу несоблаговолила сказать ему: «Вы неправы; прошу вас, сделайтеиначе». Никогда, никогда она ни о чем не просила его, никогдане снисходила до того, чтобы считать его равным себе и признать себяспутницей его жизни. Если бы он захотел, он мог бы одной рукойсломить эту тщедушную женщину, быть может мечтавшую в его присутствиио другом и даже во сне казавшуюся непокорной. Порой ему хотелосьзадушить ее, схватить за волосы, растоптать, чтобы заставить еемолить о пощаде и прощении. Но она была такая хрупкая, красивая ибледная, что ему становилось жаль ее, как ребенку делается жальптичку, которую он только что собирался убить. И этот железныйчеловек плакал, плакал, как женщина, и уходил, чтобы не дать ейвозможность торжествовать при виде его слез. По правде сказать, я незнаю, кто из них был несчастнее — она или он. Жестокость еепроистекала от добродетели, так же как его доброта — отслабости; у нее было слишком много терпения, тогда как у неготерпения не хватало; ее недостатки были следствием ее достоинств, аего достоинства — следствием его недостатков.

Супругов Дельмар, так мало подходившихдруг к другу, окружало много людей, пытавшихся их сблизить; однизанимались этим от нечего делать, другие — потому, что любилисовать свой нос в чужие дела, третьи — потому, неверно понималиобязанности друга. Одни принимали сторону жены, другие становились насторону мужа. Эти люди ссорились из-за них, в то время как супругиДельмар не ссорились никогда: постоянная покорность Индианы лишалаполковника возможности затеять с ней ссору. Кроме того, были и такиедрузья, которые вообще ни в чем не разбирались, но хотели стать дляних необходимыми. Одни советовали госпоже Дельмар покориться мужу, незамечая того, что она и так слишком покорна; другие советовали мужуни в чем не уступать жене и не быть у нее под башмаком. Это были людинедалекие, с ущемленным самолюбием и потому всегда опасавшиеся, чтоим наступят на любимую мозоль; люди такого сорта стоят обычно друг задруга, их можно (встретить повсюду, они вечно толкутся у всех подногами и много шумят, дабы обратить на себя внимание.

Супруги Дельмар имели особенно многознакомых в Мелэне и Фонтенебло. Они вновь встретились с ними вПариже, и эти люди принялись с жадностью собирать все сплетни итолки, ходившие на их счет. Вы, наверное, знаете, что нигде так неразвито злословие, как в провинциальных городках. Хороших людей тамне ценят, а человека выдающегося считают заклятым врагом общества.Стоит только кому-либо стать на сторону глупца или грубияна, нашиобыватели тут как тут! Если кто затеет ссору, они не преминутявиться, чтобы не пропустить такого зрелища; они держат пари, онинаступают вам на ноги — так им хочется все видеть и слышать.Побежденного они забрасывают грязью и осыпают проклятиями: тот, ктослабее других, всегда неправ. Если вы боретесь с предрассудками,мелочностью и пороками, вы этим наносите им личное оскорбление, вызадеваете их святая святых, вы предатель и опасный человек. Вас могутпривлечь к суду люди, имени которых вы даже не знаете, а между темони обвиняют вас в том, что вы именно их имели в виду «в вашихгнусных намеках». Что еще прибавить к этому? Если вам доведетсявстретиться с таким человеком, упаси вас бог наступить на его тень,даже при последних лучах солнца, когда человеческая тень имееттридцать футов длины; все пространство, занятое его тенью,принадлежит ему, и вы не имеете права поставить туда ногу; тем, чтовы дышите одним с ним воздухом, вы уже наносите ему ущерб, ибо вывредите его здоровью; если вы пьете из его колодца, колодец от этоговысыхает; если вы поддерживаете торговлю в его округе, вы набиваетецену на покупаемые им товары; если вы ему предлагаете табак, выжелаете его отравить; если вы находите его дочь красивой, высобираетесь ее обольстить; если вы хвалите его добродетельнуюсупругу, вы над ней насмехаетесь, так как в глубине души, несомненно,презираете ее за невежество; если, на свое несчастье, вы скажете емукомплимент, он не поймет вас и будет всюду рассказывать, что вы егооскорбили. Забирайте ваши пожитки и уходите с ними в глушь лесов илив безлюдные долины. Только там, может быть, провинциальные жителиоставят вас в покое.

Даже здесь, в стенах Парижа, провинцияпродолжала донимать несчастную супружескую чету. Состоятельные семьиМелэна и Фонтенебло переехали на зиму в столицу и привезли сюда своимилые провинциальные нравы. Эти любезные знакомые сделали всевозможное, чтобы окончательно испортить взаимоотношения супруговДельмар, отчего их несчастье только увеличилось, а обоюднаянеуступчивость ничуть не уменьшилась.

Ральф был благоразумен и не вмешивалсяв их супружеские споры. Госпожа Дельмар одно время подозревала, чтоон восстанавливал мужа против нее или, во всяком случае, стремилсявыжить Реймона из их дома. Но вскоре она убедилась в несправедливостисвоих обвинений. Отношение полковника к господину де Рамьеру,дружелюбное и спокойное, служило неопровержимым доказательствоммолчания ее кузена. Тогда ей захотелось выразить ему своюпризнательность; но всякий раз, как они оставались наедине, онстарательно избегал каких-либо объяснений. Он уклонялся от ее попытокначать разговор и притворялся, будто не понимает, в чем дело. Это былтакой щекотливый вопрос, что госпожа Дельмар не могла решитьсязаставить Ральфа заговорить на эту тему. Она только постараласьнежными заботами и ласковым вниманием дать ему почувствовать своюблагодарность. Но Ральф делал вид, что ничего не замечает, и егогордое великодушие оскорбляло Индиану. Боясь оказаться в роливиноватой женщины, молящей сурового свидетеля о снисхождении, онастала вновь холодна и сдержанна с бедным Ральфом. Она считала, чтоего поведение при данных обстоятельствах является лишнимдоказательством его эгоизма и что он хотя и любит ее, но уже неуважает; ее общество доставляло ему удовольствие и было необходимотолько потому, что он не хотел лишаться привычной домашней обстановкии ее неустанных забот. В конце концов она решила, что его даже неинтересует, виновата ли она перед мужем и своей совестью.

«Вот в чем сказывается егопрезрение к женщинам, — думала она. — В егоглазах они только домашние животные, обязанность которых поддерживатьв доме порядок, готовить еду и разливать чай. Он не снисходит дотого, чтобы обсуждать с ними их действия, их проступки емубезразличны, лишь бы только они не затрагивали его лично и ненарушали его привычек. Ральфу нет дела до моего сердца, ему нужны моируки, умеющие приготовить его любимый пудинг и играть для него наарфе. Какое ему дело до того, что я люблю другого, что я тайнострадаю, смертельно томлюсь под гнетущим меня ярмом! Я для негопросто служанка, и ничего иного он от меня не требует».

20

Индиана больше ни в чем не упрекалаРеймона; он так неудачно оправдывался, что она боялась окончательноубедиться в его вине. Быть покинутой им было для нее еще страшнее,чем быть обманутой. Она не могла отказаться от веры в него и надеждына то будущее, которое он ей обещал. Жизнь в обществе господинаДельмара и Ральфа стала для нее невыносимой, и если бы она нерассчитывала в ближайшее время вырваться из-под власти этих мужчин,она бы утопилась. Нередко она думала о том, что, если Реймон поступитс ней так же, как с Нун, ей, чтобы избежать невыносимой участи, неостается ничего другого, как последовать ее примеру. Эти мрачныемысли неотступно преследовали ее и доставляли ей какую-то горькуюотраду.

Тем временем день их отъездаприближался. Полковник, по-видимому, вовсе не ожидал встретитькакое-либо сопротивление со стороны жены. Целыми днями он приводил впорядок свои дела, каждый день выплачивал один из долгов. ГоспожаДельмар спокойно наблюдала за всеми его сборами, — онабыла уверена в себе и своей решимости. Со своей стороны, она так жеготовилась к предстоящим трудностям. Прежде всего она постараласьзаручиться поддержкой тетки, госпожи де Карвахаль, и призналась ей всвоем нежелании уезжать; старая маркиза, рассчитывая на то, чтокрасота ее племянницы будет приманкой для посетителей ее салона,заявила полковнику, что он должен оставить жену во Франции: было быжестоко подвергать ее опасностям утомительного морского путешествия,поскольку ее здоровье лишь недавно несколько окрепло. Одним словом,полковник пусть едет и наживает себе состояние, а Индиане лучшеостаться возле своей старой тетки и ухаживать за ней. Вначалегосподин Дельмар смотрел на эти намеки как на вздорную болтовнюстарухи, но ему пришлось отнестись к ним с большим вниманием, когдагоспожа де Карвахаль дала ему совершенно ясно понять, что только притаком условии она сделает Индиану своей наследницей. Хотя Дельмарлюбил деньги, как человек, всю жизнь усердно работавший, чтобы нажитьих, тем не менее он отличался гордым характером и решительно заявил,что жена непременно поедет с ним вместе. Маркиза никак не моглапредставить себе здравомыслящего человека, для которого деньги былибы не главным в жизни, и потому не сочла этот ответ за окончательноерешение Дельмара. Она продолжала поощрять упорство своей племянницы,обещая ей взять на себя ответственность перед обществом за ееповедение. Только такая развращенная постоянными интригами,тщеславная и лицемерная в своем ханжестве женщина могла закрыватьглаза на истинные причины, заставлявшие ее племянницу сопротивлятьсяотъезду. Страсть Индианы к господину де Рамьеру оставалась тайнойлишь для ее мужа. Но, поскольку она не давала никаких поводов кскандалу, знакомые пока еще втихомолку сплетничали об этом, и госпожаде Карвахаль не раз слышала подобные разговоры. Глупая и тщеславнаястаруха была в восторге. Ей только того и хотелось, чтобы ееплемянница стала «светской львицей», а любовь Реймонаслужила для этого хорошим началом. Все же госпожа де Карвахаль небыла похожа на модниц эпохи Регентства. Реставрация принуждала женщинее склада к добродетели; при дворе требовалось безупречное поведение,и потому госпожа де Карвахаль больше всего ненавидела скандалы,которые губят репутацию и разоряют людей. Во времена госпожи Дюбарриона держалась бы менее строгих правил, теперь же, при дворе дофины,она стала сугубо чопорной. Но вся эта чопорность была только длявиду; госпожа де Карвахаль относилась с негодованием и презрениемлишь к проступкам, получавшим огласку, и, прежде чем осудитькакую-нибудь интригу, ждала всегда, чем все кончится. Она оправдываласупружеские измены, если они хранились в тайне. В ней просыпаласьиспанка, когда дело касалось любовных интриг, происходивших зазакрытыми ставнями, и виновными в ее глазах были только те, кто неумел скрыть своего увлечения от глаз любопытной толпы. Индиана —женщина страстная и вместе с тем целомудренная, влюбленная и вместе стем сдержанная — представляла большой интерес для госпожи деКарвахаль, ею стоило заняться. Женщина, подобная ей, могла бы прижелании покорить наиболее влиятельных людей в этом лицемерномобществе и справиться с любым щекотливым поручением. Маркизарассчитывала извлечь пользу из ее душевной чистоты и пылкоговоображения. Бедная Индиана! К счастью, судьба, разрушив надеждыгоспожи де Карвахаль, увлекла Индиану на путь страданий, и, такимобразом, она избежала опасного покровительства своей тетки.

Реймона вовсе не интересовало, каксложится в дальнейшем судьба Индианы. Эта любовная история в высшейстепени тяготила его, она вызывала в нем скуку. А когда человекскучает в присутствии любимой — это значит, что она утратиладля него всякий интерес и значение. Но Индиана, к счастью, ещедоживала последние дни своих иллюзий и ни о чем не догадывалась.

Однажды, возвратившись на рассвете сбала, Реймон застал у себя в спальне госпожу Дельмар. Она пришла сюдав полночь и уже целых пять часов ждала его. Стояли самые холодные днигода. Она сидела у потухшего камина, подперев голову рукой, страдаяот холода и беспокойства с тем мрачным терпением, к которому приучилаее жизнь. При его появлении она подняла голову, и окаменевший отизумления Реймон не прочел на ее бледном лице ни досады, ни упрека.

— Я жду вас, —сказала она кротко. — Я не видала вас уже три дня, за этовремя произошли события, о которых вам необходимо поскорее узнать, ипотому я ушла из дому вчера вечером, чтобы сообщить вам о них.

— Какая неслыханнаянеосторожность! — сказал Реймон, старательно закрывая засобой дверь. — Мои слуги знают, что вы здесь, мне толькочто доложили о вас.

— Я и не собираласьпрятаться, — ответила она холодно, — и вашеслово «неосторожность» неуместно.

— Я сказал «неосторожность»,а следовало бы сказать — «безумие»!

— А я сказала бы —мужество! Но неважно, слушайте. Господин Дельмар собирается через тридня ехать в Бордо и оттуда в колонии. Мы с вами условились, что выоградите меня от насилия, если он к нему прибегнет. Вне всякогосомнения, так оно и будет, потому что, когда я вчера вечером сказалаему о своем решении, он запер меня на замок. Я вылезла в окно;видите, у меня руки в крови. Сейчас меня, вероятно, разыскивают, ноРальф в Бельриве и не может сказать, где я. Я решила скрываться дотех пор, пока господин Дельмар не смирится с необходимостью оставитьменя в покое. Подумали ли вы о том, где приготовить для меня убежищеи как устроить мой побег? Я так давно не виделась с вами наедине, чтоне знаю, каковы теперь ваши намерения. Однажды, когда я выразиласомнение в вашей решимости, вы ответили, что не понимаете любви бездоверия; вы указали на то, что сами никогда не сомневались во мне, идали мне понять, что я несправедлива к вам; вы всячески старалисьдоказать, что я неправа, — и тогда, побоявшись оказатьсянедостойной вас, я отбросила все свои ребяческие подозрения и нестала предъявлять те чисто женские требования, которые так опошляютлюбовь. Я не жаловалась на то, что вы уделяли мне мало внимания, чтомы не имели возможности поговорить наедине, что вы старательноизбегали каких-либо объяснений со мною, — я продолжалаверить вам. Бог мне свидетель: когда беспокойство и страх терзали моесердце, я гнала от себя прочь эти мысли, считая их преступными.Пришло время, и я хочу получить награду за мое доверие. Скажите,принимаете ли вы мою жертву?

Наступила решающая минута: Реймонпочувствовал, что не в силах долее притворяться. Он пришел в яростьот сознания, что попался в собственные сети, и, потеряв над собоювласть, разразился ругательствами и проклятиями.

— Вы с ума сошли! —воскликнул он, бросаясь в кресло. — О какой любви вымечтаете? По какому роману, написанному для горничных, изучали вынравы общества, скажите на милость?

Он остановился, испугавшись, что зашелслишком далеко, и мысленно подыскивая другие, более мягкие выражения,для того, чтобы высказать ей свое мнение и отделаться от нее безлишних оскорблений.

Но она была спокойна, как человек,готовый все выслушать.

— Продолжайте, —сказала она, скрестив на груди руки и чувствуя, как сердце еезамирает, — я слушаю вас. Вы, наверно, еще многое можетемне сказать.

«Придется еще раз призвать напомощь свою фантазию и разыграть еще одну любовную сцену», —подумал Реймон и с живостью вскочил.

— Никогда, никогда я неприму такой жертвы! Когда я уверял тебя, что у меня хватит на этосил, я хвастался, Индиана, или, вернее, я клеветал на себя, иботолько подлец может пойти на то, чтобы обесчестить любимую женщину.Плохо зная жизнь, ты не поняла всей опасности подобного плана, а я,боясь потерять тебя, не хотел об этом думать…

— Зато сейчас вы всепрекрасно обдумали! — сказала она, отнимая у него руку,которую он попытался было взять.

— Индиана, —возразил он, — неужели ты не видишь, что своим героизмомты толкаешь меня на бесчестный поступок и осуждаешь за то, что я хочуостаться достойным твоей любви? Сможешь ли ты любить меня, ответьмне, наивная и неопытная женщина, если я принесу в жертву своемунаслаждению и тебя и твою репутацию?..

— Вы противоречите самисебе, — сказала Индиана. — Если я буду с вами идам вам счастье, то что вам за дело до мнения окружающих? Разве онодороже для вас, чем я?

— Ах, не ради себя я дорожуим, Индиана!..

— Значит, ради меня? Япредвидела ваши сомнения и, чтобы избавить вас от угрызений совести,решила действовать сама. Я не стала дожидаться, пока вы увезете меняот мужа, я даже не посоветовалась с вами, перед тем как навсегдапокинуть свой дом. Решительный шаг сделан, и вам не в чем упрекатьсебя. Я уже обесчещена, Реймон. В ваше отсутствие я считала часы,проведенные здесь, часы, отмечавшие мой позор, и хотя сегодня я также невинна и чиста, как вчера, в глазах света я уже погибшая женщина.Вчера я еще могла встретить сочувствие в сердцах людей; сегодня янайду в них только одно презрение. Я все это взвесила, прежде чемдействовать.

«Несносная женскаяпредусмотрительность!» — подумал Реймон.

И тут он стал убеждать ее, словно передним находился судебный исполнитель, пришедший описывать егоимущество.

— Вы преувеличиваетезначение вашего поступка, — сказал он ласковым и отеческимтоном. — Нет, мой друг, далеко не все еще потеряно, хотьвы и поступили безрассудно. Я прикажу своим слугам молчать…

— Но вы не можете приказатьмолчать моим слугам; они, вероятно, крайне обеспокоены и повсюду ищутменя сейчас. А муж? Неужели вы думаете, что он способен сохранить моютайну? Неужели вы думаете, что он захочет принять меня, после тогокак я провела ночь под одной крышей с вами? Может быть, выпосоветуете мне вернуться к нему, броситься к его ногам и умолять,как о милости, снова надеть на меня цепи, разбившие мою жизнь изагубившие мою молодость? Неужели вы без сожаления согласитесь, чтобыженщина, страстно вами любимая, вновь оказалась во власти другого,когда вы вольны распоряжаться ее судьбой и можете оставить ее у себяна всю жизнь, когда она здесь, в ваших объятиях, и не хочетрасставаться с вами? Неужели вам не тяжело и не страшно вернуть еенеумолимому властелину, который, быть может, ждет ее только для того,чтобы убить?

Внезапная мысль блеснула в мозгуРеймона. Настала подходящая минута сломить наконец гордость этойженщины; такая минута могла больше не повториться. Она пришла к нему,готовая на все жертвы — жертвы, ему ненужные, — истояла перед ним в гордой уверенности, что не подвергается никакимдругим опасностям, кроме тех, какие заранее предвидела. Реймонпридумывал способ, как бы отделаться от ее непрошеннойсамоотверженности или по крайней мере извлечь из этого какую-топользу. Он считал себя другом господина Дельмара и слишком ценил егодоверие, чтобы похитить его жену; поэтому он решил только соблазнитьее.

— Ты права, моя Индиана, —с жаром воскликнул он, — ты снова делаешь меня прежним, тыпробуждаешь во мне восторги, остывшие лишь потому, что я думал опредстоящих опасностях и боялся повредить тебе. Прости мою излишнююосторожность, пойми, сколько в ней нежности и настоящей любви. Нотвой чарующий голос воспламеняет мою кровь, твои пылкие словазажигают огонь в моих жилах. Прости, прости меня, что сейчас, когдаты принадлежишь мне, я мог думать о чем-нибудь другом, кроме этогоблаженного мгновения. Дай мне забыть обо всех грозящих нам опасностяхи позволь на коленях благодарить тебя за счастье, дарованное тобою.Позволь мне полностью отдаться сладостному мгновению, которое я могупровести у твоих ног, — даже ценою моей жизни я не смогуоплатить его. Пусть придет и попробует вырвать тебя из моих объятийтвой глупый муж, который запирает тебя на замок, а потом спокойноспит после своей грубой выходки. Пусть попробует отнять у меня тебя,тебя — мое сокровище, мою жизнь! Отныне ты больше ему непринадлежишь: ты моя возлюбленная, моя подруга, моя любовница!..

Реймон постепенно вдохновлялсясобственными словами, как это бывало с ним обычно, когда он старалсяуверить кого-нибудь в своей страсти. Положение становилосьнапряженным, романтическим, полным опасности. Как истый потомокблагородных рыцарей, Реймон любил опасность. В каждом шуме,раздававшемся на улице, ему чудились шаги мужа, пришедшего за своейженой и жаждущего крови соперника. Искать любовных радостей средивозбуждающих волнений столь драматических обстоятельств было по душеРеймону. В продолжение четверти часа он страстно любил госпожуДельмар. Он расточал перед ней все чары своего пламенногокрасноречия. Речи его звучали убедительно, он был искренен в своейигре; этот человек с пылким воображением смотрел на любовь как наискусство, украшающее жизнь. Он так хорошо разыгрывал страсть, чтоначинал сам в нее верить. Позор этой глупой женщине! Она с восторгомвнимала его лживым уверениям, чувствовала себя счастливой ирасцветала от радости и надежды. Она все простила и была готоваотдаться ему.

Однако Реймон сам все погубил излишнейпоспешностью. Если бы он сумел удержать Индиану хотя бы сутки в томположении, в какое она попала, придя к нему, он, может быть, овладелбы ею. Но занимался день, яркий и солнечный, он заливал светом всюкомнату, шум на улице с каждым мгновением все возрастал. Реймонвзглянул на часы, было уже семь утра.

«Пора кончать эту канитель, —подумал он, — с минуты на минуту может явиться Дельмар,необходимо до этого убедить ее добровольно вернуться домой».

Он стал более настойчив и менее нежен.Его губы побледнели от страсти и нетерпения, а поцелуи делались всеболее настойчивыми и ожесточенными. Индиане стало страшно. Какой-тодобрый гений, казалось, распростер свои крылья над ее трепещущей исмятенной душой. Она очнулась и вновь обрела силы для борьбы схолодным и эгоистичным пороком.

— Оставьте меня, я не хочууступать вам из слабости, я хотела бы отдаться вам из любви или изблагодарности. Вам не нужны доказательства моего чувства; то, что яздесь, достаточно ясно говорит об этом, а впереди нас ждет целаяжизнь. Но позвольте мне сохранить мою совесть чистой, чтобы бытьтвердой и спокойной в борьбе с тяжелыми препятствиями, которые всееще разъединяют нас.

— О чем вы говорите? —гневно воскликнул Реймон, не слушавший ее и возмущенный еесопротивлением.

Потеряв окончательно голову отраздражения и досады, он грубо оттолкнул ее и в ярости принялсяходить по комнате; дыхание с трудом вырывалось у него из груди,голова горела; он схватил графин и залпом выпил стакан воды. Этосразу успокоило его и охладило его страсть. Иронически посмотрев нанее, он сказал:

— Итак, сударыня, вам порауходить.

Эти слова открыли наконец глаза Индианеи обнажили перед ней всю душу Реймона.

— Вы правы, —сказала она и направилась к двери.

— Не забудьте ваше манто ибоа, — прибавил он, останавливая ее.

— Ах да, эти следы моегоприсутствия могут скомпрометировать вас, — ответила она.

— Какое вы еще дитя! —сказал он вкрадчивым тоном, заботливо, словно ребенка, укутывая ее. —Вы прекрасно знаете, что я люблю вас, но вам доставляет удовольствиемучить меня и сводить с ума. Подождите, я сейчас вызову карету. Япроводил бы вас до дому, но это значило бы погубить вас.

— Так вы считаете, что я ещене погубила себя? — спросила она с горечью.

— Нет, дорогая, —ответил Реймон, жаждавший теперь только одного — чтобы онапоскорее оставила его в покое. — Вашего отсутствия,по-видимому, не заметили, раз никто сюда за вами не пришел. Хотя менязаподозрили бы, вероятно, в последнюю очередь, все же естественно,что вас начнут разыскивать по всем знакомым. Кроме того, вы можетеискать защиты у своей тетки, — это, по-моему, было бысамым лучшим: она сумеет все уладить. Вам поверят, что вы провелиночь у нее.

Госпожа Дельмар не слушала его;бессмысленным взглядом смотрела она на яркое, красное солнце,поднимавшееся над блестевшими от его лучей крышами. Реймон хотелоторвать ее от этого зрелища. Она перевела на него глаза, но,казалось, не узнала его. Смертельная бледность покрывала ее щеки, асухие губы были судорожно сжаты.

Реймон испугался. Он вспомнил осамоубийстве Нун и в ужасе, не зная, что предпринять, боясь оказатьсявторично преступником и вместе с тем чувствуя, что изобретательностьего иссякла и ему не удастся больше обмануть Индиану, осторожноусадил ее в кресло, запер за собою дверь и прошел на половину матери.

21

Госпожа де Рамьер уже не спала;привыкнув в эмиграции к деятельной и трудолюбивой жизни, онаприобрела обыкновение рано вставать и не рассталась с этой привычкойи теперь, когда снова стала богатой.

Увидев бледного, взволнованногоРеймона, вошедшего к ней рано утром во фраке, она поняла, что онснова попал в затруднительное положение, как это нередко случалось сним на протяжении его бурной жизни. В таких случаях она всегдаявлялась его опорой и спасением и в своем материнском сердцеболезненно и глубоко переживала все его треволнения. Ей не легкодались удачи и успехи Реймона, они сильно отразились на ее здоровье.Характер ее сына — неистовый и в то же время холодный,страстный и тем не менее рассудочный — был плодом еенеистощимой любви и всепрощающей нежности. С другой, менее любящейматерью он был бы лучше, но она приучила его принимать все ее жертвыи извлекать из них пользу. Благодаря ей он привык желать и добиватьсясвоего благополучия так же страстно, как она добивалась его для сына.Считая себя созданной для того, чтобы ограждать его от всякихогорчений и приносить ему в жертву свои личные интересы, она приучилаего думать, что весь мир существует только для него и что стоит емусказать ей слово, как все должно быть к его услугам. Своимматеринским самоотречением она достигла только одного —вырастила из него бездушного эгоиста.

Бедная мать побледнела и, приподнявшисьна кровати, с беспокойством посмотрела на Реймона. Ее взгляд говорил:«Что я могу для тебя сделать, куда должна бежать?».

— Матушка, —сказал он, беря ее за прозрачную сухую руку, — я ужаснонесчастен и нуждаюсь в вашей помощи. Облегчите мои страдания. Вызнаете, что я люблю госпожу Дельмар…

— Нет, я не знала этого, —сказала госпожа де Рамьер тоном нежного упрека.

— Не отрицайте, дорогаяматушка, — сказал Реймон, дороживший каждым мгновением, —вы это знали, и только ваша исключительная деликатность помешала вамПервой заговорить со мной об этом. Так вот, эта женщина приводит меняв отчаяние, я теряю голову.

— Говори все, —сказала госпожа де Рамьер с юношеской живостью, которая пробуждаласьв ней под влиянием горячей материнской любви.

— Не буду ничего скрывать,тем более что на этот раз я ни в чем не виноват. Уже несколькомесяцев я пытаюсь успокоить ее пылкую головку и вернуть ее на путьистинный. Но все мои старания только сильнее разжигают в ней жаждуопасности и потребность в приключениях, присущую женщинам ее родины.Сейчас, когда я разговариваю с вами, она находится здесь, у меня вспальне, куда пришла без моего ведома, и я не знаю, как убедить ееуйти.

— Несчастное дитя! —воскликнула госпожа де Рамьер, поспешно одеваясь.

— Это при ее-тозастенчивости и скромности! Я пойду и поговорю с ней. Ты об этомпришел просить меня, не правда ли?

— Да, да! —сказал Реймон, растроганный нежностью матери. — Пойдите кней и уговорите ее быть благоразумной. Она, конечно, прислушается кголосу добродетели, поддастся, может быть, вашим ласковым увещаниям,возьмет себя в руки. Несчастная, она так страдает!..

Реймон бросился в кресло и разразилсяслезами — так он был потрясен всеми пережитыми за это утроволнениями. Мать плакала вместе с ним, и только дав ему выпитьуспокоительных капель, она наконец решилась оставить его.

Когда госпожа де Рамьер вошла кИндиане, та встретила ее спокойно и с достоинством; на лице ее невидно было слез. Госпожа де Рамьер не ожидала такого самообладания иневольно смутилась, словно совершила бестактность, зайдя в спальню ксыну и застав там Индиану.

Под влиянием большой симпатии иискренней сердечности она ласково протянула ей руки. Госпожа Дельмарбросилась к ней. Ее отчаяние вылилось в горьких рыданиях, и обеженщины долго плакали в объятиях друг друга.

Но когда госпожа де Рамьер попыталасьчто-то сказать, Индиана остановила ее.

— Не говорите ничего, —прервала она ее, вытирая слезы. — Вы не найдете такогослова, которое не причинило бы мне боли. Ваше сочувствие и ласка яснодоказывают мне ваше доброе отношение и облегчают мои страдания,насколько это вообще возможно. Я ухожу. Вам не надо убеждать меня —я сама прекрасно понимаю, что мне следует делать.

— Я пришла к вам не длятого, чтобы уговаривать вас уйти, а для того, чтобы утешить, —ответила госпожа де Рамьер.

— Меня нельзя утешить, —возразила Индиана, целуя ее. — Любите меня, это поддержитменя немного, но не говорите мне ни о чем. Прощайте! Вы верите в бога— помолитесь за меня!

— Нет, я не пущу вас одну, —воскликнула госпожа де Рамьер. — Я сама отвезу вас квашему мужу, чтобы оправдать и защитить вас.

— О, как вы великодушны, —сказала Индиана, прижимая ее к своей груди,

— но это невозможно. Выединственная, кто не знал тайны Реймона; сегодня вечером о ней будетговорить весь Париж, и ваше участие в этой истории скомпрометируетвас. Предоставьте мне одной перенести все последствия скандала, —страдать мне придется недолго.

— Что вы хотите этимсказать? Неужели вы пойдете на преступление и лишите себя жизни? Дитямое, разве вы не верите в бога?

— Верю и поэтому через тридня уеду на остров Бурбон.

— Позволь мне как материобнять и благословить тебя, моя дорогая! Бог вознаградит тебя за твоемужество…

— Я уповаю на него, —сказала Индиана, подняв глаза к небу.

Госпожа де Рамьер хотела было послатьза каретой, но Индиана воспротивилась этому. Она пожелала вернутьсядомой одна и тайком. Напрасно мать Реймона, видя, как она слаба иподавлена горем, отговаривала ее, боясь, что у нее не хватит силпройти пешком такой длинный путь.

— Не бойтесь, —ответила она, — одного слова Реймона было достаточно,чтобы вернуть мне силы.

Закутавшись в манто и опустив на лицочерную кружевную вуаль, она вышла из дома потайным ходом, указаннымей госпожой де Рамьер, и на улице с первых же шагов почувствовала,что у нее подкашиваются ноги. Ей казалось, что разгневанный муж ужехватает ее своей грубой рукой, бросает наземь и топчет в грязи. Носкоро уличный шум, беспечные лица прохожих и холодный утренний воздухвернули ей силы и спокойствие, хотя это было спокойствие и решимостьотчаяния, — то затишье перед бурей, которого опытныеморяки опасаются больше, чем самой бури. Она прошла по набережной отИнститута до Законодательного корпуса, но, вместо того чтобы перейтимост, продолжала машинально идти вдоль реки в каком-то бессмысленноми тупом оцепенении.

Она не заметила, как очутилась у самойводы; льдины с сухим и холодным треском разбивались о прибрежныекамни у ее ног. Зеленоватая вода неотразимо влекла к себе Индиану.Можно привыкнуть к самым страшным мыслям и, раз допустив их, находитьв них даже известное удовольствие. Уже давно возможность последоватьпримеру Нун успокаивала Индиану в часы отчаяния. Самоубийство сталодля нее каким-то сладостным искушением, только мысль о том, что этогрех, останавливала ее. Но в этот миг ни одной ясной мысли не былобольше в ее опустошенном сознании. Она не помнила ни о боге, ни оРеймоне, а инстинктивно, словно в каком-то гипнозе, подходила всеближе к реке.

Почувствовав леденящий холод воды,коснувшейся уже ее ног, она, как лунатик, очнулась от забытья иогляделась кругом, стараясь понять, где она; позади нее находилсяПариж, а у ног ее текла Сена, и на маслянистой поверхности рекиотражались белые фасады домов и серое небо. Непрерывное течение водыи неподвижность земли смешались в ее представлении, и ей сталоказаться, будто вода стоит неподвижно, а земля убегают у нее из-подног. У Индианы закружилась голова, она прислонилась к стене, потом,как зачарованная, медленно шагнула к воде, принимая ее за твердуюпочву. Внезапно она услышала лай собаки, которая, подбежав, вдругзапрыгала вокруг нее, и она остановилась. В ту же минуту привлеченныйлаем собаки мужчина схватил Индиану на руки и, отнеся ее подальше отводы, положил в развалившуюся лодку, брошенную на берегу. Индианасмотрела ему в лицо и не узнавала. Он опустился на землю у ее ног,завернул в свой плащ, взял ее руки в свои, пытаясь согреть их, иназвал по имени. Но она была слишком слаба, чтобы сделать над собойкакое-либо усилие. Уже двое суток она ничего не ела.

Однако, немного согревшись, она узналаРальфа, стоявшего перед ней на коленях. Он держал ее руки в своих и стревогой смотрел ей в глаза, ожидая, когда к ней вернется сознание.

— Вы встретили Нун? —спросила его Индиана. Затем, все еще находясь под влиянием своейнеотвязной думы, она добавила: — Я видела, как Нун проходила поэтой дороге. — И она указала рукой на реку. — Яхотела пойти за ней, но она шла слишком быстро, и у меня не хватилосил догнать ее. Это был какой-то кошмар.

Ральф с отчаянием смотрел на Индиану.Он тоже чувствовал, что голова его идет кругом и мысли путаются.

— Уйдем отсюда, —сказал он.

— Уйдем, —согласилась она. — Но сначала найдите мои ноги, я потерялаих там, на камнях.

Ральф увидел, что нога у нее совсемпромокли и окоченели. Он взял Индиану на руки и отнес в один изсоседних домов, где гостеприимная хозяйка приютила ее, пока онаокончательно не пришла в себя. Тем временем Ральф поспешил сообщитьгосподину Дельмару, что его жена нашлась, но, когда посланный пришел,того не оказалось дома. Полковник продолжал свои поиски, он дошел допредела беспокойства и гнева. Ральф был более сообразителен и успелуже побывать у господина де Рамьера. Тот только что лег в постель ивстретил Ральфа холодно и насмешливо. Тогда Ральф, вспомнив о смертиНун, направился к реке и пошел вдоль берега, а слугу послалразыскивать Индиану тоже вдоль берега, но в противоположномнаправлении. Офелия быстро напала на след хозяйки и привела Ральфа ктому месту, где он ее и нашел. Постепенно Индиана припомнила все, чтослучилось в эту злополучную ночь, но напрасно пыталась восстановить впамяти те минуты, когда она находилась в каком-то лихорадочном бреду.Она никак не могла объяснить своему кузену, какие мысли владели еючас тому назад. Но Ральф, не спрашивал, понял сам, в каком она быласостоянии. Взяв ее за руку, он сказал ласковым и вместе с темторжественным тоном:

— Кузина, вы должны дать мнеодно обещание, — это будет последним доказательством вашейдружбы, больше я ничем не буду докучать вам.

— Говорите, —ответила она, — сделать что-нибудь для вас —единственная радость, которая мне осталась.

— Поклянитесь, —продолжал Ральф, — что вы никогда больше не будетепытаться лишить себя жизни, не предупредив меня. Со своей стороны,клянусь вам честью, что не буду препятствовать вам в этом. Прошу вастолько заранее предупредить меня: вы ведь знаете, что я отношусьравнодушно к смерти и мне самому не раз приходили в голову подобныемысли…

— Почему вы говорите мне осамоубийстве? — спросила его госпожа Дельмар. —Я не собиралась кончать самоубийством. Я считаю это грехом, не то бы…

— Только что, Индиана, когдая схватил вас за руки, а это преданное животное, — онпогладил Офелию, — удержало вас за платье, вы, забыв обоге, обо всем на свете и о вашем кузене Ральфе тоже…

Слезы навернулись на глаза Индианы, иона сжала руку сэра Ральфа.

— Зачем вы остановилименя? — печально спросила она. — Я была бытеперь на небе, — ведь я не совершила бы греха, так как несознавала, что делаю.

— Я это видел, но считаю,что самоубийство должно быть результатом обдуманного решения. Есливам будет угодно, мы еще поговорим на эту тему.

Индиана вздрогнула: карета, в которойони ехали, остановилась перед их домом, где ей предстояло встретитьсяс мужем. У нее не было сил подняться по лестнице, и Ральф на рукахотнес ее в спальню. Всю свою прислугу они рассчитали; осталась однаслужанка, ушедшая посудачить с соседкой об исчезновении своейхозяйки, да Лельевр, который, не зная, что предпринять, отправился вморг осматривать доставленные в это утро трупы. Ральф не отходил отгоспожи Дельмар, так как она все еще сильно страдала. Резкий звоноквозвестил о том, что вернулся полковник. Дрожь ужаса и ненавистиохватила все существо Индианы; она судорожно уцепилась за руку своегокузена.

— Послушайте, Ральф, —сказала она, — если у вас есть хоть капля любви ко мне,избавьте меня от присутствия этого человека, — я в такомсостоянии, что не могу его видеть. Я не хочу, чтобы он жалел меня, япредпочитаю его гнев состраданию. Не открывайте дверь или отошлитеего. Скажите, что меня не нашли.

Губы ее дрожали, она крепко держалаРальфа за руку и не отпускала его. Бедный баронет, терзаемый двумяпротивоположными чувствами, не знал, на что решиться. Дельмар с такойсилой дергал звонок, что каждую минуту мог оборвать его, а Индианабыла почти без чувств от волнения.

— Вы думаете только о егогневе, — воскликнул наконец Ральф, — и совсемне думаете о его волнении и беспокойстве. Вы почему-то считаете, чтоон ненавидит вас… Если бы вы видели, в каком горе он былсегодня утром!

Индиана в изнеможении опустила руки, иРальф пошел открывать дверь.

— Она здесь! —закричал полковник входя. — Черт знает что такое! Я весьгород обегал, разыскивая ее. Премного ей благодарен за такое чудесноевремяпрепровождение! Будь она проклята, не хочу ее видеть, я способенубить ее.

— Вы не думаете о том, чтоона вас слышит, — шепотом сказал Ральф. — Она втаком состоянии, что не в силах вынести никакого волнения. Возьмитесебя в руки.

— Будь она триждыпроклята! — завопил полковник. — Я не так ещеволновался из-за нее все сегодняшнее утро! Мое счастье, что у менянервы как канаты! Кто из нас, скажите на милость, больше оскорблен,больше устал и действительно болен — она или я? Где вы еенашли, и что она делала? Из-за нее я поссорился с этой безумнойстарухой Карвахаль, которая давала уклончивые ответы и винила меня вмилой проделке своей племянницы… Черт побери, как я измучен!

Проговорив все это хриплым и грубымголосом, Дельмар сел на стул в передней и вытер лоб, покрытый потом,несмотря на холодное время года. Пересыпая свою речь проклятиями, онначал жаловаться на усталость, волнения и муки; он задавал тысячивопросов, но, к счастью, не слушал ответов, потому что бедный Ральфсовсем не умел лгать и не мог ничего придумать, чем бы успокоитьполковника. Он сидел за столом, невозмутимый и молчаливый, как еслибы горе этих двух людей его вовсе не касалось, а между тем, вероятно,страдал больше, чем они сами.

Госпожа Дельмар, услышав брань мужа,почувствовала, что у нее больше мужества, чем она думала. Его гневоправдывал ее в собственных глазах, тогда как великодушие вызвало быугрызения совести. Она вытерла слезы и собрала последние остатки сил,не думая о том, что они могут ей еще понадобиться, —настолько опротивела ей жизнь. Муж подошел к ней с непреклонным исуровым видом, но ее самообладание смутило его, — онпочувствовал, что она сильнее его, и изменил тон и выражение лица. Онпопробовал было вести себя с таким же холодным достоинством, как она,но это ему не удалось.

— Не соблаговолите ли вы,сударыня, сообщить мне, где вы провели утро, а может быть, и ночь? —спросил он.

Из этого «может быть»госпожа Дельмар поняла, что ее отсутствие было замечено довольнопоздно, и она почувствовала себя немного увереннее.

— Нет, сударь, —ответила она, — я совсем не намерена сообщать вам об этом.

Дельмар позеленел от злости иизумления.

— Неужели вы надеетесь всескрыть от меня? — сказал он дрожащим голосом.

— Не собираюсь, —ледяным тоном ответила она. — Я отказываюсь отвечатьисключительно из принципа. Я хочу доказать вам, что вы не имеетеправа задавать мне такие вопросы.

— Не имею права, черт васпобери! Кто же здесь хозяин — вы или я? Кто из нас ходит в юбкеи должен подчиняться? Вы хотите меня сделать бабой? Ничего не выйдет,голубушка!

— Я знаю, что я раба, а вымой хозяин. По закону этой страны — вы мой властелин. Вы можетесвязать меня по рукам и ногам, посадить на цепь, распоряжаться моимидействиями. Вы пользуетесь правом сильного, и общество на вашейстороне. Но моей воли вам не поработить, сударь, один только богвластен над нею. Попробуйте найти закон, тюрьму или орудие пытки,чтобы овладеть моей душой. Это так же невозможно, как ощупать воздухили схватить пустое пространство.

— Замолчите, глупая идерзкая женщина! Ваши изречения, взятые из романов, нам всем надоели.

— Вы можете приказать мнемолчать, но не помешаете думать.

— Дурацкая гордость, спесьничтожного червяка! Вы злоупотребляете жалостью, которую вызываете ксебе. Но вы скоро увидите, что можно без особого труда усмирить ваш«сильный характер».

— Не советую даже пробовать.Ваш покой пострадает, а мужское достоинство ничего не выиграет.

— Вы так полагаете? —спросил он, с силой сжимая ее руку.

— Полагаю, —ответила она, нисколько не меняясь в лице.

Ральф сделал два шага, схватилполковника за локоть, согнул его руку, как тростинку, и спокойнопроизнес:

— Я не допущу, чтобы хотьодин волос упал с головы этой женщины.

У Дельмара было сильное желание ударитьего, но он почувствовал, что неправ, а краснеть после за своипоступки он не любил, этого он боялся больше всего на свете. Поэтомуон сдержался и, оттолкнув Ральфа, сказал ему:

— Не вмешивайтесь в чужиедела!

Затем он снова повернулся к жене:

— Итак, сударыня, —продолжал он, скрестив руки на груди, чтобы удержаться от желанияударить ее, — вы не подчиняетесь моей воле, отказываетесьехать на остров Бурбон, хотите разойтись со мной? Ну, так я тоже хочуэтого, черт возьми!..

— Я больше не хочуразвода, — ответила она, — я хотела его вчера,но сегодня утром решила иначе. Вы прибегли к насилию, заперев меня назамок. Я выпрыгнула из окна, желая доказать вам, что вся ваша властьничто, если вы не подчинили себе волю женщины. На несколько часов ясбросила вашу деспотическую власть, вырвалась на свободу, дабы выпоняли, что морально я не подчиняюсь вам и завишу только от себясамой. Во время прогулки я все обдумала и решила, что долг и совестьобязывают меня вернуться к вам. Тогда я вернулась по собственнойволе. Мой кузен проводил, а не привел меня сюда. Если бы я незахотела пойти с ним, он не мог бы меня к этому принудить, —надеюсь, вы это понимаете? Итак, сударь, не теряйте времени и непытайтесь переубедить меня; вы все равно не заставите меня изменитьмои взгляды; вы потеряли всякое право влиять на мои убеждения с техпор, как применили силу. Займитесь приготовлениями к отъезду, яготова помочь вам и сопровождать вас — не потому, что таковаваша воля, а потому, что таково мое намерение. Вы можете осуждатьменя, но слушаться я буду всегда только себя.

— Мне от души жаль, что вашрассудок в таком расстроенном состоянии, — сказалполковник, пожав плечами.

Он ушел к себе и начал приводить впорядок свои дела, в душе очень довольный решением госпожи Дельмар:теперь он был уверен, что не встретит больше никаких препятствий, ибоверил слову, данному этой женщиной, в такой же мере, в какой презиралее взгляды.

22

Оказав весьма сухой прием сэру Ральфу,который пришел к нему узнать об Индиане, Реймон тотчас же крепкозаснул, так как был очень утомлен. Чувство блаженства охватило егодушу, когда, проснувшись, он вспомнил, что в его романе с Индианойнаконец наступил перелом. Он давно предвидел, что настанет время,когда ему придется вступить в борьбу с любовью этой женщины, чтобыотстоять свою свободу от притязаний столь романтической страсти; онзаранее решил не соглашаться на ее требования. Наконец трудный шагбыл сделан: он сказал «нет». Возвращаться к этому вопросуне придется, потому что все обошлось благополучно. Индиана не оченьплакала и не очень настаивала. Она проявила благоразумие, все понялас первого слова, покорилась своей участи быстро и гордо.

Реймон был чрезвычайно доволен. Онверил, что судьба печется о нем, словно любящая мать, и устроит всеего дела как можно лучше, хотя бы и за счет его ближних. До сих пор унего не было причин сомневаться в ее благоволении. Предвидетьпоследствия своих ошибок и беспокоиться о них он считал грехомнеблагодарности по отношению к охраняющему его доброму гению.

Он встал, все еще чувствуя сильнуюусталость от нервного напряжения, которого потребовала от негонедавно пережитая тяжелая сцена. Тем временем вернулась его мать. Онаездила к госпоже де Карвахаль справиться о здоровье и душевномсостоянии госпожи Дельмар. Маркиза, казалось, ничем не былаозабочена, но после осторожных расспросов госпожи де Рамьер онасильно расстроилась. Впрочем, в истории с внезапным исчезновениемгоспожи Дельмар ее потрясло только одно — возможность огласки.Она стала горько жаловаться на племянницу, которую вчера ещепревозносила до небес. Госпожа де Рамьер поняла, что своим поступкомнесчастная Индиана навсегда восстановила против себя своюродственницу и лишилась единственной остававшейся у нее поддержки.

Для тех, кто знал, что представляетсобою маркиза, это не было бы большой потерей. Но госпожа деКарвахаль слыла за особу безупречно добродетельную даже в глазахгоспожи де Рамьер. О событиях своей бурной молодости маркизапредусмотрительно молчала, тем более что следы их терялись в вихререволюций. Мать Реймона не могла удержаться от слез при мысли опечальной судьбе Индианы и всячески старалась оправдать ее, ногоспожа де Карвахаль ядовито заметила госпоже де Рамьер, что таслишком заинтересована в этом деле и потому не может судитьбеспристрастно.

— Что же будет с этойнесчастной молодой женщиной? — спросила госпожа деРамьер. — В ком найдет она защиту, если муж начнетпритеснять ее?

— На все воля божья, —ответила маркиза. — Что касается меня, то я не собираюсьвмешиваться в ее дела и не хочу больше ее видеть.

Добрая госпожа де Рамьер чрезвычайновстревожилась и решила во что бы то ни стало разузнать о госпожеДельмар. Она приказала ехать на угол той улицы, где жила Индиана, ипослала лакея расспросить привратника, приказав ему, если толькоудастся, повидать сэра Ральфа. Сама она осталась в карете и тамдожидалась результатов своего поручения; вскоре Ральф пришел к ней.

Госпожа де Рамьер была, быть может,единственным человеком, сумевшим правильно оценить Ральфа. Ониобменялись всего несколькими словами и сразу поняли, как искренне ибескорыстно они оба интересуются судьбой Индианы. Ральф рассказал отом, что произошло утром; относительно событий прошлой ночи у негобыли только смутные подозрения, и он не старался выяснить их. Ногоспожа де Рамьер сочла нужным сообщить ему все, что знала, полагая,что он так же, как и она, будет способствовать разрыву этой роковой ипагубной связи. Ральф, чувствовавший себя с ней свободнее, нежели скем-либо другим, не скрывал глубокого волнения, которое отразилось наего лице, пока он слушал ее откровенный рассказ.

— Вы говорите, сударыня, —пробормотал он, подавляя охватившую его нервную дрожь — что онапровела ночь в вашем доме?

— Ночь одинокую и,несомненно, тяжелую. Реймона нельзя винить в соучастии, потому что онвернулся домой только в шесть часов утра, а в семь он уже был у меня,прося успокоить и образумить эту несчастную женщину.

— Она хотела покинуть мужа!Она хотела обесчестить себя! — повторял Ральф состановившимся взглядом, в каком-то странном смятении чувств. —Как же сильно она любит этого недостойного человека!

Ральф совсем забыл, что говорит сматерью Реймона.

— Я уже давно догадывался, —продолжал Ральф, — но почему я не предвидел, что наступитдень, когда она решит окончательно погубить себя! Я скорее убил быее, чем допустил это!

Такие речи в устах Ральфа крайнепоразили госпожу де Рамьер; она думала, что говорит с человекомспокойным и снисходительным, и теперь раскаивалась, что поверила еговнешней невозмутимости.

— Боже мой! — сужасом воскликнула она. — Неужели и вы будете беспощадны кней и отвернетесь от нее так же, как и ее тетка? Неужели ни в ком извас нет жалости и вы не умеете прощать? Значит, все друзьяотшатнулись от нее, узнав о ее проступке, из-за которого она ужестолько выстрадала?

— Относительно меня выможете быть спокойны, — ответил Ральф. — Вотуже полгода, как я знаю все и молчу. Я был случайным свидетелем ихпервого поцелуя и тем не менее не сбросил господина де Рамьера слошади; я часто перехватывал их любовные послания и никогда неуничтожал их. Я встретил однажды господина де Рамьера на мосту, когдаон шел на свидание с ней; дело было ночью, мы были одни. Я гораздосильнее его, однако не столкнул его в реку; увидав, что ему все-такиудалось скрыться, обмануть мою бдительность и проникнуть к ней, я,вместо того чтобы выломать двери и выкинуть его в окно, спокойнопредупредил их о приближении мужа и спас жизнь одному, чтобы спастичесть другой. Вы видите, сударыня, я умею щадить и быть милосердным.Сегодня утром этот человек был в моих руках; я прекрасно знал, что он— причина всех наших несчастий, и если не имел права обвинитьего без доказательств, то мог по крайней мере вызвать его на ссору заего дерзкий и насмешливый вид. И что же! Я снес его оскорбительноепрезрение, так как знал, что смерть его убьет Индиану. Я позволил емуспокойно уснуть, повернувшись на другой бок, в то время как Индиана,обезумевшая и еле живая, стояла на берегу Сены, собираясь последоватьза его первой жертвой… Вы видите, сударыня, что я терпелив стеми, кого ненавижу, и снисходителен к нем, кого люблю.

Госпожа де Рамьер, сидя в каретенапротив Ральфа, смотрела на него с изумлением и со страхом. Он былтак непохож на самого себя, что у нее мелькнула мысль о его внезапномпомешательстве. Намек на смерть Нун подтверждал ее предположение, ибоона ничего не знала об этой истории и принимала слова Ральфа,вызванные негодованием, за обрывки мыслей, совершенно не относящихсяк предмету их разговора. В самом деле, Ральф в эту минуту находился всостоянии такого душевного волнения, которое испытывают хотя бы раз вжизни даже самые рассудительные люди и которое граничит с буйнымумопомешательством. Обычно, подобно всем уравновешенным натурам,Ральф и в гневе бывал холоден и сдержан, но чувство это, как у всехлюдей с благородной душой, вспыхивало в нем с такою силой, что вминуты гнева он становился действительно страшен.

Госпожа де Рамьер взяла его за руку.

— Видно, вы очень страдаете,дорогой господин Ральф, — мягко сказала она, —если так безжалостно причиняете мне мучительную боль. Вы забываете,что тот, о ком вы говорите, мой сын и что его дурные поступки, еслион действительно совершил их, куда больше ранят мое сердце, чем ваше.

Ральф тотчас же пришел в себя и счувством горячей симпатии, проявление которой было ему так же малосвойственно, как и проявление гнева, поцеловал руку госпожи деРамьер.

— Простите меня, —сказал он, — вы правы, я очень страдаю и забываю о том, кчему должен был бы отнестись с уважением. Забудьте и вы о вырвавшихсяу меня горьких словах, я и впредь сумею все скрыть в своем сердце.

Госпожа де Рамьер, несколькоуспокоенная этим ответом, не могла, однако, побороть тайный страх привиде глубокой ненависти Ральфа к ее сыну. Она попыталась оправдатьРеймона в глазах его врага, но Ральф остановил ее.

— Я угадываю ваши мысли, —сказал он, — но не тревожьтесь: господину де Рамьеру и мнене суждено в скором времени встретиться. Не раскаивайтесь также втом, что рассказали мне о моей кузине. Если все отшатнутся от нее,клянусь вам — один друг у нее всегда останется!

Возвратившись к вечеру домой, госпожаде Рамьер застала Реймона в мягких ночных туфлях, уютно усевшегося угорящего камина с чашкой чая в руках. Он старался разогнать остаткинервного потрясения, пережитого им в то утро. Он еще не совсемоправился от своих треволнений. Но сладкие мечты о будущем ужеволновали его душу; наконец-то он чувствовал себя свободным и могвсецело наслаждаться этим счастьем, которое, однако, не умел хранить.

«Почему, — думал он, —мне так быстро надоедает это неизъяснимо приятное сознание своейсвободы, которую приходится покупать потом такой дорогой ценой! Когдая попадаю в сети к женщине, мне не терпится скорее порвать их, чтобывновь обрести душевный покой. Будь я проклят, если я снова пожертвуюим так скоро! Горе, которое я вытерпел из-за этих двух креолок,послужит мне хорошим уроком, впредь я буду знаться только слегкомысленными и насмешливыми парижанками… с настоящимисветскими дамами. Может быть, мне следовало бы жениться и пристать,как говорят, к тихой пристани?..»

Он был погружен в эти спокойные иприятные мысли, когда вошла его мать, расстроенная и усталая.

— Ей лучше, —сказала она. — Все обошлось благополучно. Я надеюсь, чтоона успокоится.

— Кто? — спросилРеймон, внезапно пробудясь от сладких грез.

На следующее утро он все же решил, чтообязан вернуть себе если не любовь, то хотя бы уважение Индианы. Емуне хотелось, чтобы она имела возможность думать, будто сама егобросила. Он решил доказать ей, что его благоразумие и великодушиепобудило ее совершить этот шаг; он хотел сохранить свою власть наднею даже после того, как сам оттолкнул ее, и потому он написал ей:

«Дорогой друг, я пишу вам незатем, чтобы просить у вас прощения за несколько жестоких и дерзкихслов, которые вырвались у меня в минуту безумия: в пылу страстинельзя правильно оценить положение и спокойно высказать все, чтодумаешь. Не моя вина, что я не бог, что я не могу владеть собою, чтовозле вас у меня закипает кровь и я теряю голову и схожу с ума. Бытьможет, я, со своей стороны, имел бы право жаловаться на то жестокоехладнокровие, с каким вы без всякого сострадания обрекли меня настрашные муки. Но и это тоже не ваша вина. Вы слишком совершенны,чтобы походить на нас, обыкновенных смертных, подвластных людскимстрастям, рабов своих грубых инстинктов. Я не раз говорил вам обэтом, Индиана, и, когда я спокойно думаю о вас, я прихожу кубеждению, что вы не женщина, вы ангел. Я преклоняюсь перед вами, какперед божеством. Но, увы, вблизи вас во мне нередко просыпалсяпервобытный человек, благоуханное дыхание ваших уст обжигало горячимпламенем мои губы. Зачастую, когда я склонялся над вами и мои волосыкасались ваших, страстная нега разливалась по всему моему телу, и язабывал, что вы неземное создание, олицетворение мечты о вечномблаженстве, ангел, сошедший с небес, чтобы охранять мой путь в этойгрешной жизни и посвящать меня в радости иного существования. Зачем,чистый дух, принял ты соблазнительный облик женщины? Зачем, светлыйангел, обольщал ты меня греховными чарами? Много раз я думал, чтодержу счастье в своих объятиях, но, увы, я обнимал холоднуюдобродетель.

Простите мне мои преступные сожаления,я был недостоин вас. И, может быть, если бы вы снизошли до меня, мыоба были бы счастливее. Но вы постоянно страдали от моегонесовершенства и считали преступлением, что у меня не было вашихдобродетелей.

Теперь, когда вы простили меня, —в чем я уверен, ибо идеальное существо не может не бытьмилосердным, — разрешите мне еще раз обратиться к вам,чтобы поблагодарить и благословить вас. Поблагодарить!.. О нет, жизньмоя, я не так выразился, ибо я страдаю больше вашего оттого, что вы стаким самообладанием вырвались из моих объятий. Но я преклоняюсьперед вами, одобряю ваше решение, хотя и обливаюсь слезами. Да,Индиана, вы нашли в себе силы принести такую великую жертву. Этим выразбили мне сердце и жизнь, омрачили мое будущее, разрушили моесуществование. Ну что ж! Я люблю вас так сильно, что готов безропотноперенести все; я не думаю о себе, для меня важно только ваше счастье.Я готов тысячу раз пожертвовать для вас своей честью, но ваша честьмне дороже тех радостей, которые вы могли бы мне дать. Нет! Такойжертвы я никогда не приму! Напрасно старался бы я забыться ввосторгах и опьянении любви, напрасно искал бы в ваших объятияхнеземного наслаждения, — упреки совести не переставали бымучить меня. Они отравили бы мне жизнь, и я чувствовал бы себя кудаболее опозоренным, чем вы сами, видя, как люди презирают вас. О боже,знать, что это я унизил и загубил вас! Знать, что вы утратилиуважение окружающих! Держать вас в своих объятиях, знать, что вас заэто оскорбляют, и не быть в состоянии смыть обиду! Я мог бы пролитьза вас всю свою кровь, мог бы отомстить за вас, но никогда, никогдане мог бы оправдать вас в глазах света. Мое пламенное желание васзащитить послужило бы только лишним обвинением против вас, а моясмерть — неопровержимым доказательством вашего преступления.Моя бедная Индиана, я погубил бы вас своей любовью! И как я был бынесчастен!

Уезжайте же, моя любимая; под другимнебом вы найдете утешение в вере и награду за свою добродетель.Милосердный бог воздаст нам за такую жертву. Он соединит нас в иной,более счастливой жизни, и, быть может, даже… Но нет, эта мысльтоже греховна; тем не менее я не могу запретить себе надеяться!..Прощайте, Индиана, прощайте! Вы видите, что наша любовь —преступление!.. Увы, мое сердце разбито. Хватит ли у меня сил сказатьвам последнее прости?»

Реймон сам отнес это письмо госпожеДельмар. Но она заперлась у себя в спальне и отказалась его принять.Он покинул их дом, сердечно распрощавшись с мужем и успев все жепередать письмо служанке. Спустившись с последней ступеньки, онпочувствовал необычайную легкость: погода показалась ему особенноприятной, женщины особенно красивыми, магазины особенно нарядными, —это был чудесный день в жизни Реймона.

Госпожа Дельмар, не распечатывая,заперла письмо в сундук, который не собиралась раскрывать до приездав колонии. Она хотела проститься с теткой. Однако сэр Ральфкатегорически воспротивился этому намерению. Он побывал у госпожи деКарвахаль и знал, что та собирается встретить Индиану упреками ипрезрением. Он был возмущен ее лицемерной строгостью и не могпримириться с мыслью, что Индиана подвергнется ее нападкам.

На следующий день, когда Дельмар сженою садились уже в дилижанс, сэр Ральф сказал им со своей обычнойневозмутимостью:

— Я часто говорил, друзьямои, что не хочу расставаться с вами. Но вы как будто не понимали, очем шла речь, и не отвечали мне… Разрешите ли вы мне ехать свами?

— В Бордо? —спросил господин Дельмар.

— На остров Бурбон, —ответил Ральф.

— Помилуйте, —возразил господин Дельмар, — ну как можно так кочевать исвязывать свою судьбу с людьми, будущее которых неопределенно, аблагосостояние ненадежно! С нашей стороны было бы низостьювоспользоваться вашей дружбой и допустить, чтобы вы пожертвовали радинас всей своей жизнью и отказались от положения, которое вы занимаетев обществе. Вы богаты, молоды и свободны. Вам надо снова жениться,создать свою семью…

— Не в этом дело, —ответил холодно Ральф. — Я не умею изворотливо облекатьмысли в слова, искажающие их, и потому скажу откровенно то, чтодумаю. Мне показалось, что за последние полгода вы оба изменились поотношению ко мне. Быть может, я был в чем-то неправ, но из-за своейнечуткости не понял этого. Одного вашего слова достаточно, чтобы меняуспокоить в том случае, если я ошибаюсь. Позвольте мне следовать завами; если же я в чем-нибудь виноват, пора мне это сказать.Расставаясь со мною, вы должны снять с моей души мучительноесознание, что мне не удалось загладить свою вину.

Полковник был так растроган этимбесхитростным и великодушным признанием, что забыл все обиды,нанесенные его самолюбию и разъединившие его с Ральфом. Он протянулему руку, поклялся, что его дружба никогда не была более искренней ичто он отвергает его предложение только из деликатности.

Госпожа Дельмар молчала. Ральф, желаядобиться от нее ответа, сделал над собою усилие и спросил еесдавленным голосом:

— А у вас, Индиана, осталасьли хоть капля дружеского расположения ко мне?

Его слова пробудили в ней былуюпривязанность, она вспомнила об их детстве и о той задушевнойсердечности, которая существовала когда-то в их отношениях. Сослезами на глазах они бросились в объятия друг другу, и Ральф едва нелишился чувств, ибо этого крепкого человека, с виду спокойного исдержанного, обуревали сильные страсти. Побледнев, не в силахвымолвить ни слова, он сел, чтобы не упасть, и просидел так несколькомгновений; затем взял руку полковника и руку его жены.

— В этот час, когда мырасстаемся, быть может, навсегда, — сказал он, —будьте со мною откровенны: вы не хотите, чтоб я ехал с вами, из-заменя или из-за вас?

— Клянусь вам честью, —ответил Дельмар, — отказывая вам, я думал только о вашемблагополучии.

— Что касается меня, —сказала Индиана, — то вы прекрасно знаете, что я хотела быникогда не расставаться с вами.

— Было бы грешно усомнитьсяв вашей искренности в такую минуту! — ответил Ральф. —Я верю вашему слову и благодарю вас обоих.

И он исчез.

Спустя полтора месяца бриг «Корали»готовился к отплытию из порта Бордо. Ральф написал своим друзьям, чтоприедет в Бордо к концу их пребывания в этом городе, но, по своемуобыкновению, написал так лаконично, что невозможно было понять, хочетли он только проститься или же решил ехать вместе с ними. Напраснождали они его до последней минуты; капитан уже дал сигнал к отплытию,а Ральфа все не было. Последние здания порта скрылись за зеленымиберегами, и мрачные предчувствия овладели Индианой, и без тогопечальной и подавленной. Она ужаснулась при мысли, что отнынеосталась одна на свете с ненавистным ей мужем, что ей предстоит житьи умереть подле него, без друзей, которые могли бы ее утешить, безродных, способных защитить ее от его деспотической власти.

Но, обернувшись, она увидела позадисебя на палубе спокойное и ласковое лицо Ральфа, который, улыбаясь,глядел на нее.

— Так, значит, ты не покинулменя? — воскликнула она, заливаясь слезами, и бросилась кнему на шею.

— И никогда не покину! —ответил Ральф, прижимая ее к груди.

23

Письмо госпожи Дельмар господину деРамьеру Остров Бурбон, 3 июня 18…

«Я решила не напоминать вамбольше о себе, но, приехав сюда и прочитав письмо, которое выпередали мне накануне моего отъезда из Парижа, почувствовала, чтодолжна вам ответить: в том состоянии отчаяния и горя, в каком янаходилась тогда, я зашла слишком далеко, я заблуждалась на ваш счети теперь хотела бы загладить перед вами свою вину — не какперед возлюбленным, а как перед человеком.

Простите меня, Реймон, в ту ужаснуюминуту моей жизни вы показались мне чудовищем. Одним вашим словом,одним вашим взглядом вы лишили меня навсегда надежды и веры. Я знаю,что теперь уже никогда не буду счастлива, но все же надеюсь, что мнене придется презирать вас, — это было бы для меняпоследним ударом.

Да, я сочла вас негодяем, хуже того —эгоистом. Я почувствовала к вам отвращение. Я пожалела, что островБурбон находится недостаточно далеко, мне хотелось бы скрыться от васеще дальше, и негодование дало мне силы испить чашу горя до дна.

Но когда я прочла ваше письмо, мнестало легче. Я не сожалею о вас, но и не чувствую к вам большененависти, и я не хочу, чтобы вы упрекали себя в том, что погубилимою жизнь. Будьте счастливы и беспечны, забудьте меня. Я еще жива и,может быть, проживу долго!..

В самом деле, вы ни в чем не виноваты:это я лишилась рассудка. У вас есть сердце — только я не нашладороги к нему. Вы не лгали мне — я сама себя обманывала. Вы небыли клятвопреступником или черствым человеком — вы просто нелюбили меня.

О боже, вы не любили меня! А я? Неужелия мало вас любила? Но я не унижусь до жалоб, я пишу вам не для того,чтобы отравить тяжелыми воспоминаниями покой вашей теперешней жизни.Я не прошу у вас и сочувствия к моим страданиям, — у меняхватит сил перенести их одной. Теперь я лучше знаю, какая роль вам клицу, и потому хочу вас оправдать и простить.

Я не стану опровергать то, что вы мнепишете, — сделать это очень нетрудно. Не буду отвечать ина ваши рассуждения о том, в чем состоит мой долг. Успокойтесь,Реймон, я знаю, в чем он заключается: я любила вас слишком сильно,чтобы нарушить его необдуманным поступком. Незачем указывать мне, чтолюди стали бы презирать меня за мою ошибку, — все это быломне хорошо известно. Я знала, что навсегда запятнаю свою честь,знала, что все отвернутся от меня, проклянут, обольют грязью и что яне найду никого, кто бы пожалел и утешил меня. Да, я все это знала!Единственное мое заблуждение — это вера в вас, вера в то, чтовы раскроете мне свои объятия и что на вашей груди я забуду горе,одиночество и людское презрение. Только одного я не ожидала —что вы откажетесь от моей жертвы уже после того, как я ее принесла. Яне представляла себе, что это может случиться. Когда я шла к вам, япредвидела, что сначала, повинуясь принципам и чувству долга, выоттолкнете меня, но я была твердо уверена, что потом, узнав онеизбежных последствиях моего поступка, вы сочтете себя обязанным мнепомочь. Нет, я никогда, никогда не думала, что вы предоставите мнеодной пожинать горькие плоды и расплачиваться за все последствиямоего опасного шага, вместо того чтобы открыть мне свои объятия иоградить своей любовью.

Как смело бросила бы я тогда вызоввсему свету, не убоялась бы его молвы, безразличной для меня ибессильной мне повредить! Уверенная в вашем чувстве, с какимпрезрением отнеслась бы я к людской ненависти! Моя страстная любовь квам заглушила бы слабый голос совести! Живя только для вас, я забылабы о себе! Я гордилась бы тем, что завоевала ваше сердце, и совсем недумала бы о своем позоре. Одного вашего слова, взгляда, поцелуя былобы достаточно, чтобы я почувствовала себя правой. Для людей с ихзаконами не осталось бы места в нашей жизни. Да, я была безумна, да,я знала жизнь, как вы цинично выразились, по романам для горничных,по этим веселым и наивным выдумкам, увлекающим нас удачнымзавершением рискованных авантюр и возможностью несбыточного счастья.Вы сказали тогда ужасную правду, Реймон! Меня приводит в отчаяние иубивает то, что это действительно так.

Одно только я недостаточно хорошоуясняю себе: почему мы столь различно отнеслись к преодолениюнепреодолимого? Почему я, слабая женщина, почерпнула в своемвосторженном чувстве столько силы, что не побоялась поставить себя вневероятное, взятое из романов, положение, — а вы, сильныймужчина, не нашли в себе решимости последовать моему примеру? А междутем вы разделяли мои мечты о будущем, вы соглашались с моимибезумными планами и поддерживали во мне несбыточную надежду. Вывыслушивали с улыбкой на лице и радостью в глазах мои детскиефантазии, мои тщеславные и глупые замыслы и отвечали на них словамилюбви и признательности. Ведь и вы были слепы, непредусмотрительны ихрабры на словах. Почему же вы стали благоразумны только в минутуопасности? Я всегда думала, что опасность привлекает человека,возбуждает в нем мужество, заставляет забыть о страхе, —вы же испугались в решительную минуту! Неужели вам, мужчинам,свойственна только физическая храбрость, которая бросает вызовсмерти? Неужели вы неспособны на нравственную храбрость, котораяможет вынести любое несчастье? Вы так превосходно умеете объяснятьвсе, — объясните же мне это, прошу вас.

Может быть, все дело в том, что мымечтали о разных вещах? Ведь я черпала храбрость в своей любви к вам,а вы — вы только вообразили, что любите меня, и поняли своюошибку в тот день, когда я, уверенная в вашем чувстве, в свою очередьсовершила ошибку, придя к вам. Великий боже! Каким страннымзаблуждением была ваша любовь, раз вы не предвидели всех препятствийи с ужасом осознали их лишь в ту минуту, когда настало времядействовать, раз вы впервые заговорили о них, когда было уже поздно!

К чему упрекать вас теперь? Разве вывольны в своих чувствах? Разве от вас зависело любить меня вечно? Безсомнения, нет! Моя вина в том, что я не сумела внушить вам болеепрочную, настоящую любовь. Я ищу причину этому и не нахожу ее в своемсердце. Но, очевидно, она все же существует. Может быть, я слишкомлюбила вас; может быть, моя нежность наскучила вам или утомила вас…Вы мужчина и, следовательно, любите свободу и наслаждения. Я была вамв тягость. Я пыталась иногда подчинить вас себе. Увы, все этонебольшие грехи, и я не заслужила того, чтобы вы так жестоко покинулименя!

Наслаждайтесь же свободой, купленнойценой моей жизни, — я больше не потревожу вас. Почему выне преподали мне раньше этого жестокого урока? Я бы меньше страдала,и вы, вероятно, тоже.

Будьте счастливы — это последнеежелание моего разбитого сердца. Не призывайте меня к мыслям о боге,предоставьте нравоучения священникам, это их удел смягчать сердцагрешников. Моя вера глубже вашей, я служу другому богу, но служу емучище и лучше. Ваш бог — бог людей, он царь, основатель иподдержка вашей касты. Мой бог — бог вселенной, создатель,надежда и опора всего живущего. Ваш бог создал все только для васодних; мой же сотворил все живые создания на пользу друг другу. Высчитаете себя хозяевами мира, а я думаю, что вы просто тираны. Выуверены, что бог покровительствует вам, что он разрешил вам захватитьвсю власть на земле,

— по-моему, он терпит это допоры до времени, и настанет день, когда вы все, как песчинки, будетесметены его дыханием. Нет, Реймон, вы не знаете бога, или, лучше,позвольте мне повторить вам то, что вам сказал однажды Ральф в Ланьи:«Вы ни во что не верите». Ваше воспитание и потребность внеограниченной власти, которую вы противопоставляете «грубойсиле народа», побудили вас слепо принять верования ваших отцов;но сердцем вы не верите в существование бога и, должно быть, никогдане молились ему. У меня же есть вера, какой у вас, безусловно, нет: яверю в бога, но я отвергаю придуманную вами религию; все ваши правиламорали, все ваши заповеди отражают интересы вашего общества; вывозвели их в законы и утверждаете, будто они исходят от самого бога,уподобляясь тем самым священнослужителям, которые создали религиозныеобряды, чтобы упрочить свое богатство и власть над народами. Но всеэто обман и нечестие. Я верю в бога и понимаю его, и я прекраснознаю, что между ним и вами нет ничего общего; поклоняясь ему всейдушой, я не могу быть с теми, кто постоянно стремится уничтожить егодеяния и осквернить его дары. Не подобает злоупотреблять именем богадля того, чтобы сломить сопротивление слабой женщины, заглушитьжалобу ее разбитого сердца. Бог не хочет, чтобы угнетали и губилитворения рук его. Если бы он по благости своей вмешался в наши жалкиедела, он сломил бы сильного и поддержал бы слабого; он поднял бы своюмогучую десницу и уравнял бы всех нас, как воды морей. Он сказал бырабу: «Сбрось оковы и беги на холмы, где я создал для тебяводы, цветы и солнце». Он сказал бы королям: «Отдайтесвою багряницу нищим, дабы послужила она им подстилкою, и идите спатьв долины, где я разостлал для вас ковер из мха и вереска». Онсказал бы сильным: «Преклоните колена и переложите на плечисвои бремя ваших слабых братьев; отныне вы будете нуждаться в них,ибо я наделю их силой и мужеством». Вот каковы мои мечты. Онипринадлежат другой жизни, другому миру, где закон сильного не будетугнетать слабого, где сопротивление и бегство не будут преступлением,где человека, если он, подобно антилопе, ускользнувшей от пантеры,сумел вырваться из-под власти другого человека, не закуют в цепивластью закона и не бросят к ногам врага; где его не будутоскорблять, уступая голосу предрассудков, и непрестанно попрекать:«Ты подлец и негодяй! Как посмел ты не смириться и нераболепствовать?».

Нет, не говорите мне о боге, вособенности вы, Реймон. Не прибегайте к его имени для того, чтобыпослать меня в изгнание и заставить молчать. Подчиняясь, я уступаютолько власти людей. Если бы я послушалась голоса моего сердца и тогоблагородного инстинктивного чувства, которое и является, быть может,истинной совестью у смелых и сильных натур, я убежала бы в пустыню,сумела бы обойтись без помощи, без защиты и любви. Я поселилась быодна среди наших прекрасных гор, забыла бы о тиранах, онесправедливых и неблагодарных людях. Но, увы! Человек не можетобойтись без себе подобных, и даже Ральф не может жить один.

Прощайте, Реймон! Постарайтесь бытьсчастливым без меня. Я прощаю вам то зло, которое вы причинили мне.Вспоминайте меня иногда вместе с вашей матушкой — это самаялучшая женщина из всех, кого я знала. Помните, что в моем сердце нетни горечи, ни чувства мести. Моя печаль достойна моей былой любви квам.

Индиана».

Несчастная Индиана слишком много бралана себя. Чувство собственного достоинства продиктовало ей эти словаглубокой и спокойной печали. Оставаясь наедине с собой, онапредавалась самому бурному отчаянию. Порою, впрочем, луч необъяснимойнадежды загорался перед ее затуманенным взором. Может быть, она ещене потеряла окончательно веры в любовь Реймона, несмотря на жестокийурок, полученный ею, несмотря на ужасные мысли, ежедневнонапоминавшие ей о том, каким холодным и равнодушным становился этотчеловек, когда дело не касалось его личных выгод или удовольствий.Мне кажется, если бы Индиана не закрывала глаза на горькую правду,она не могла бы влачить дальше свою изломанную, жалкую жизнь.

Женщины неразумны по самой своейприроде. Как будто для того, чтобы уравновесить их явноепревосходство над мужчинами в тонкости душевных восприятий, небонамеренно вложило в их сердца слепую суетность и глупое легковерие.И, чтобы овладеть этими нежными существами, такими податливыми итрогательными, быть может, нужно лишь умело их превозносить и льститьих самолюбию. Иногда мужчины, совершенно не имеющие влияния на своихсобратьев, приобретают безграничную власть над женской душой. Лесть —это ярмо, под которое женщины сами подставляют свои легкомысленные ипылкие головки. Горе мужчине, желающему быть искренним в любви: егопостигнет судьба Ральфа!

Вот мой ответ тому, кто стал быговорить, что Индиана — натура исключительная и что зауряднаяженщина не проявляет в своем сопротивлении мужу ни такогохладнокровного упорства, ни такой удручающей покорности. Я напомнилбы ему об оборотной стороне медали и указал бы на жалкую слабость,которую Индиана питала к Реймону, на ее безрассудное ослепление. Яспросил бы его, где он найдет женщину, которая не умела бы с равнойлегкостью обманывать других и обманываться сама; которая не могла быв продолжение десяти лет хранить в своем сердце надежду и потом вминуту безумия опрометчиво поставить все на карту, которая не была быстоль же покорной в объятиях своего избранника, сколь неприступной исильной — перед человеком, ею не любимым.

24

Между тем семейная жизнь госпожиДельмар протекала теперь гораздо спокойнее. Вместе с мнимыми друзьямиисчезли и многие неприятности, которые только усугублялись стараниямиэтих ретивых и услужливых посредников. Сэр Ральф, молчаливый и с видуко всему безучастный, лучше их всех умел сглаживать мелкиенедоразумения, которые так легко раздуть в ссору при помощи сплетен.Впрочем, Индиана проводила почти все время в одиночестве. Дом их былрасположен в горах над городом, и каждое утро господин Дельмар,державший свои товары на складе в порту, уходил туда на весь деньзаниматься торговыми делами, которые он вел с Индией и Францией.

Сэр Ральф, поселившийся вместе с ними,всячески скрашивал им жизнь и делал это так деликатно, что они дажене замечали его благодеяний. Он изучал естественные науки и наблюдалза работами на плантации. Индиана вернулась к своим прежним привычками в ленивом безделье, столь свойственном креолкам, проводила знойныечасы дня в гамаке, а длинные вечера — в уединении гор.

Остров Бурбон представляет собойогромный конус, основание которого занимает площадь размером околосорока лье, а гигантские вершины поднимаются на высоту тысячишестисот туазов. Почти со всех точек этой огромной горы, за острымискалами, узкими долинами и высокими лесами, взору открывается голубоеморе, сливающееся на горизонте с небом. Из окна своей спальни, сквозьрасщелину поросшей лесом горы, покатый склон которой находился какраз напротив их жилища, Индиане видны были белые паруса, скользившиепо Индийскому океану. В продолжение тихих дневных часов это зрелищепривлекало ее взоры и превращало ее печаль в какое-то беспросветное ибезысходное отчаяние. Чудесный пейзаж совсем не вызывал в нейпоэтического восторга, наоборот — при виде этих красот природыее мысли становились еще мрачнее и безотраднее. Она опускаласоломенную штору на окне и, стараясь скрыться даже от дневного света,проливала наедине жгучие и горькие слезы.

По вечерам, когда ветерок с горприносил ей запах цветущих рисовых полей, она уходила в саванну иоставляла Дельмара и Ральфа наслаждаться на веранде ароматным настоемфахама и курить сигареты. Она взбиралась на вершину какой-нибудьдоступной для подъема скалы — кратера потухшего вулкана —и смотрела оттуда на заходящее солнце, зажигавшее ярким пламенемоблака и рассыпавшее золотую и рубиновую пыль на шелестящие верхушкисахарного тростника и на сверкающую поверхность выступающих из водырифов. Она редко спускалась в ущелье реки Сен-Жиль, потому что видморя причинял ей страдания, и в то же время оно неотразимопритягивало ее своими обманчивыми миражами. Ей казалось, что заволнами и туманной далью перед ее взором предстанет волшебное видениеиной земли. И действительно, порой скользящие облака принималифантастические контуры: то ей мерещилось, что на поверхности морявстает гигантская белая волна, похожая по очертаниям на фасад Лувра;то два квадратных паруса выплывали внезапно из тумана ипредставлялись ей башнями собора Парижской богоматери в тот час,когда над Сеною поднимается густой туман, окутывающий основаниесобора и башни кажутся повисшими в воздухе; или же клочья розовыхоблаков своей изменчивой формой напоминали ей причудливую архитектуруогромного города.

Индиана все еще находилась во властипрошлого и вся трепетала от радости при виде воображаемого Парижа,хотя в действительности время, проведенное в этом городе, было самойтяжелой порой ее жизни. Странное состояние овладевало ею тогда. Онанаходилась на головокружительной высоте над землей, у ног ееизвивались ущелья, отделявшие ее от океана, и при взгляде на них ейказалось, что она — стрела, выпущенная в воздушное пространствои с необычайной быстротой приближающаяся к чудесному городу, которыйсоздало ее воображение. Вся во власти своей мечты, она машинальноцеплялась за скалу, служившую ей опорой. И если бы кто-нибудь увиделтогда ее жадный взор, высоко вздымавшуюся грудь и дикую радость,которая озаряла ее лицо, он подумал бы, что перед ним безумная. Амежду тем это были единственные часы радости, единственные отрадныеминуты, о которых она мечтала в продолжение целого дня. Если бы мужувздумалось запретить ей эти одинокие прогулки, я не знаю, чем бы оназаполнила свое существование, потому что она жила только своимииллюзиями, пламенным стремлением к тому, что нельзя было назвать, нивоспоминанием, ни ожиданием, ни надеждой, ни сожалением, а толькострастным, пламенным желанием. Так проводила она под небом тропиковцелые недели и месяцы, предаваясь пустой мечте, любя и лаская лишьтень.

Ральф также выбирал для своих прогулокмрачные и тенистые места, куда не долетало дыхание морского ветра,ибо вид океана стал ему ненавистен, равно как и мысль о новомпутешествии.

В его воспоминаниях Франция былакаким-то проклятым местом. Там он был так несчастен, что подчас терялмужество, несмотря на то, что привык к горю и терпеливо переносилстрадания. Он всеми силами старался забыть об этой стране. Хоть он иразочаровался в жизни, ему все же хотелось жить, пока он чувствовал,что кому-то нужен. Итак, он всячески избегал говорить о своемпребывании во Франции. Чего бы он ни дал, чтобы вырвать из памятигоспожи Дельмар это ужасное воспоминание! Но он мало надеялся науспех: он знал, что неловок и некрасноречив, и потому избегал Индианыи не пытался чем-нибудь развлечь ее. Из-за своей чрезмернойсдержанности и деликатности он по-прежнему казался холодным иэгоистичным. Он уходил один со своими страданиями как можно дальше отлюдей, и, видя, как он целыми днями блуждает по лесам и горам впогоне за птицами или насекомыми, можно было подумать, что этоохотник или натуралист, всецело поглощенный своей невинной страстью инисколько не интересующийся сердечными делами, волнующими окружающих.На самом же деле охота и занятия науками были для него толькопредлогом, помогавшим ему скрывать свои горькие и тягостные думы.

Конусообразный остров Бурбон на всемсвоем протяжении изрезан узкими ущельями, на дне которых горные речкикатят свои прозрачные бурные воды; одно из таких ущелий носитназвание Берника. Это очень живописное место — глубокая и узкаядолина, зажатая между двумя рядами отвесных скал, склоны которыхпокрыты цепляющимся за камни кустарником и зарослями папоротника.

В расщелине между двумя скалами течетручеек. У края расщелины ручей низвергается с огромной высоты иобразует на месте своего падения небольшое озеро, заросшеетростником. Водяная пыль стоит над ним. По его берегам и по берегамручейка, вытекающего из полноводного озера, растут бананы, личи ипомеранцевые деревья, покрывающие все ущелье своей темной пышнойзеленью. Сюда-то и скрывался Ральф от жары и людей. Все его прогулкикончались у этого излюбленного им места. Однообразный шум прохладноговодопада успокаивал его. Когда его сердце сжималось от тайных и никемне понятых мук, он приходил сюда и здесь в никому не ведомых слезах имолчаливых жалобах изливал свое горе и нерастраченную силу своей душии молодости.

Чтобы вам стал понятнее характерРальфа, следует, может быть, сказать, что по крайней мере половинаего жизни прошла в глубине этого ущелья. Сюда приходил он в своемраннем детстве, здесь учился стойко переносить несправедливостьродителей, здесь набирался душевных сил для борьбы с жестокой судьбойи здесь же выработал в себе твердость, ставшую впоследствии еговторой натурой. Сюда, будучи уже подростком, он приносил на плечахкрошку Индиану, укладывал ее спать на прибрежную траву, а сам удилрыбу в прозрачной воде или лазил по скалам в поисках птичьих гнезд.

Одиночество его нарушали только чайки,буревестники, водяные курочки и морские ласточки. Эти береговыептицы, гнездившиеся в расселинах неприступных скал, то и деловзмывали вверх или камнем падали вниз, парили и кружились надпропастью. К вечеру они собирались беспокойными стаями и наполнялигулкое ущелье своими резкими, хриплыми криками. Ральфу доставлялоудовольствие следить за их величественным полетом, слушать ихтоскливые голоса. Он называл их своей маленькой ученице, рассказывалоб их жизни, обращал ее внимание на красивую мадагаскарскую уточку соранжевым брюшком и изумрудной спинкой, вместе с ней восхищалсяполетом фаэтона, который иногда залетал на эти берега. Эта птица салыми перьями, похожими на соломинки, может за несколько часовперелететь с острова Маврикия на остров Родригес, куда она всегдавозвращается на ночь к своему выводку, пролетев над морем двестимиль. Буревестники также прилетали сюда, чтобы посидеть на скалах,распустив заостренные крылья, оглашая воздух громкими жалобнымикриками; прилетал сюда и царь морей — большой фрегат сраздвоенным хвостом, свинцовым оперением и изогнутым клювом; птицаэта так редко опускается на землю, точно воздух — ееединственная стихия, а движение — естественное состояние.Пернатые обитатели скал, по-видимому, привыкли к двум детям,постоянно вертевшимся около их гнезд, и почти не пугались при ихприближении. Когда Ральф влезал на скалу, где они только чторасположились, они взлетали черной стаей и, как бы назло ему,садились немного выше. Индиана смеялась, следя за ними, а затемосторожно уносила в своей соломенной шляпе яйца, добытые для нееРальфом зачастую с большим трудом, так как ему приходилось смелоотвоевывать их у крупных морских птиц, защищавших их своими сильнымикрыльями.

Воспоминания возникали, проносились вголове Ральфа и наполняли его душу горечью, так как временаизменились и маленькая девочка — его всегдашняя спутница —перестала быть его другом или, во всяком случае, не была с ним такоткровенна и доверчива, как прежде. Хотя он вновь обрел еепривязанность и она окружала его вниманием и заботами, между ними ещестояло что-то, мешавшее им быть откровенными, — это быловоспоминание, которое владело всеми их помыслами. Ральф знал, что неможет коснуться этого вопроса. Однажды — в минуту опасности —он осмелился это сделать, но его мужественная попытка ни к чему непривела. Повторить ее теперь было бы бесполезной жестокостью, и Ральфскорее решился бы оправдать Реймона, этого светского человека, ккоторому он чувствовал сильнейшее презрение, чем вынести емусправедливый приговор и тем увеличить горе Индианы.

Итак, он молчал и даже избегал ее. Хотяони жили под одной крышей, он ухитрялся видеться с нею только застолом; и все же, словно провидение, он тайно оберегал ее. Он покидалплантацию только в те часы, когда жара удерживала ее в гамаке;вечером, когда она уходила на прогулку, он под разными предлогамиоставлял Дельмара одного на веранде, а сам отправлялся к подножиюскал и ждал ее в том месте, где, как ему было известно, она имелаобыкновение сидеть. Он проводил там целые часы, поглядывая на неесквозь ветви деревьев, слабо освещенных восходящей луной, но никогдане приближался к ней и не осмеливался нарушить хотя бы на мгновениеее печальную задумчивость. Когда она спускалась в долину, она всегдавстречала его на берегу быстрого ручья, вдоль которого шла тропинка ких дому. Он ждал ее обычно, сидя на одном из огромных валунов,омываемых серебристыми струйками журчащей воды. Когда белое платьеИндианы показывалось на берегу, Ральф молча поднимался, предлагал ейруку и доводил до двери, не произнося ни слова, если только она сама,чувствуя себя более грустной и подавленной, чем обычно, не начиналакакой-нибудь разговор. Потом, расставшись с ней, он уходил к себе вспальню, но не ложился, пока все в доме не засыпали. Если Дельмарповышал голос, Ральф, воспользовавшись первым попавшимся предлогом,шел к нему и старался успокоить или отвлечь его, ни в коем случае недавая понять, что делает это намеренно. Их жилище по сравнению сдомами наших краев можно было бы назвать прозрачным, и, чувствуя себяпостоянно на виду, полковник невольно обуздывал свой нрав. Вечноеприсутствие Ральфа, при малейшем шуме появлявшегося в качестветретьего лица между ним и его женой, принуждало господина Дельмарасдерживаться, ибо полковник был достаточно самолюбив и умел взятьсебя в руки при этом молчаливом, но суровом свидетеле. Для того чтобысорвать дурное настроение, накопившееся за день и вызванноеразличными неприятностями делового характера, полковник ждал, когдаего строгий судья отправится спать. Но напрасно — тайное око,казалось, постоянно наблюдало за ним: стоило ему произнести резкоеслово, стоило громко крикнуть, как тотчас же из спальни Ральфадоносился звук передвигаемой мебели или шарканье ног, и полковникумолкал, поняв, что осторожный и терпеливый покровитель его жены недремлет.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

25

Смена кабинета 8 августа произвелабольшое смятение во Франции и нанесла жестокий удар благополучиюРеймона. Он не принадлежал к числу тех слепых честолюбцев, которыерадовались мимолетной победе. В политику он вкладывал всю свою душу,на ней строил все планы на будущее. Он надеялся, что король, вступивна путь искусных компромиссов, сможет еще долго сохранять в странеравновесие, необходимое для спокойного существования старинныхдворянских семей. Но появление Полиньяка разрушило эту надежду.Реймон был слишком дальновиден и слишком хорошо знал «новое»общество, чтобы строить свои расчеты в надежде на временный успех. Онпонял, что его благополучие пошатнулось вместе с монархией и что егосостояние, а может быть, даже и сама жизнь, висит на волоске.

Он очутился в щекотливом изатруднительном положении. Честь обязывала его преданно служитькоролевскому дому, интересы которого были до сих пор тесно связаны сего собственными, несмотря на всю опасность такой преданности, —в этом отношении он не мог поступиться своею совестью и изменитьпамяти предков. Но, как человек осторожный и рассудительный, он неодобрял совершенно явно проявлявшегося стремления установитьнеограниченную монархию, — это, как он сам говорил,противоречило его внутренним убеждениям. Такое направление политикиугрожало его карьере и, что даже хуже, выставляло в смешном светеего, известного публициста, который не раз смело обещал от лицакоролевской власти справедливое отношение ко всем и выполнениеклятвенно взятых на себя обязательств. И вот теперь действияправительства полностью опровергли неосмотрительные заверениямолодого политика; спокойные и равнодушные люди, еще два дня назадподдерживавшие конституционную монархию, переходили теперь воппозицию и называли обманом все, что писалось Реймоном и егоединомышленниками. Наиболее вежливые обвиняли их внепредусмотрительности и бездарности. Для Реймона было большимунижением прослыть простофилей после того, как он играл такую виднуюроль в монархической партии. В глубине души он начинал проклинать ипрезирать вырождавшуюся монархию, в своем падении увлекавшую его засобой. Ему хотелось бы отойти от нее до того, как наступит часрешительной борьбы, но сделать это так, чтобы все приличия былисоблюдены. В течение некоторого времени он прилагал невероятныеусилия, чтобы завоевать доверие и того и другого лагеря. Тогдашниеоппозиционеры охотно допускали в свои ряды новых сторонников. Имнужны были люди, а так как они не требовали от новообращенных особыхдоказательств преданности, то привлекли многих недовольных. Впрочем,они не гнушались также и представителями знатных фамилий, и ежедневнопри помощи ловкой лести в газетах им удавалось привлечь на своюсторону наиболее видных приверженцев рушившейся монархии. Лесть этане могла обмануть Реймона, но он не отвергал ее, так как был уверен втом, что сумеет извлечь из нее пользу. С другой стороны, защитникипрестола делались все нетерпимее, по мере того как их положениестановилось все более и более безнадежным. Они беспощадно инеобдуманно изгоняли из своих рядов самых нужных им людей и вскореначали высказывать недовольство и проявлять недоверие по отношению кРеймону. Реймон, больше всего на свете дороживший своей доброй славойкак одним из важнейших преимуществ в жизни, не знал, как выпутатьсяиз затруднительного положения, но он — очень кстати —заболел острым ревматизмом и принужден был временно отказаться отвсяких дел и уехать в деревню вместе с матерью.

В уединении Реймон страдал от сознания,что заживо похоронен и не может принять участие в лихорадочнойдеятельности распадающегося общества; что не может примкнуть к томуили другому лагерю, не только из-за болезни, но и потому, чтозатрудняется в выборе; что не может стать под развевающиеся повсюдувоинственные знамена, призывающие к решительной борьбе даже самыхнезначительных и неспособных людей. Жестокие боли, одиночество, скукаи лихорадка незаметно изменили направление его мыслей. Впервые, бытьможет, он задавал себе вопрос: стоит ли высший свет тех усилий,которые он прилагал для того, чтобы снискать его благоволение? Видя,как все равнодушны к нему, как быстро были забыты его выдающиесяспособности и слава, он осудил высший свет. И хотя его надежды былиобмануты, сознание, что он смотрел на общество лишь как на средство кдостижению своих корыстных целей и что он достиг их только благодарясамому себе, утешало Реймона. Ничто не укрепляет так эгоизма, какподобные рассуждения. Реймон пришел к выводу, что для счастьясветского человека необходимы удача и в общественной и в личнойжизни, и победы в свете, и семейные радости.

Мать, самоотверженно ухаживавшая за нимво время болезни, сама опасно заболела. Настал его черед забыть освоих недугах и позаботиться о ней, но это было выше его сил. Сильныеи страстные натуры в минуты опасности становятся выносливыми ивыказывают чудеса стойкости, но слабые и вялые люди неспособны натакой душевный подъем. Хотя Реймон и был, по мнению общества, хорошимсыном, у нега не хватило физических сил, и он не вынес такогонапряжения. Прикованный к постели, видя у своего изголовья лишь слугили немногих друзей, изредка навещавших его и спешивших скорееокунуться в водоворот общественной жизни, Реймон вспомнил Индиану иискренне пожалел о ней, ибо сейчас она была ему очень нужна. Онвспомнил, с какой трогательной заботой она ухаживала за своим старымворчливым мужем, и представил себе, какой нежностью и вниманиемокружила бы она своего возлюбленного.

«Если бы я принял ее жертву, —размышлял он, — она была бы опозорена, но какое значениеимело бы это для меня в настоящее время? Я не был бы теперь одинок.Пусть легкомысленный, эгоистичный свет „покинул бы меня“,та, от которой все отвернулись, сидела бы, любящая и преданная, умоих ног; она плакала бы вместе со мной и облегчала бы мои страдания.Зачем я оттолкнул эту женщину? Она так любила меня, что счастье,которое она подарила бы мне, заставило бы ее забыть о людскомпрезрении».

Он решил, что непременно женится, кактолько выздоровеет, и принялся перебирать в своей памяти имена илица, обращавшие на себя внимание в буржуазных и аристократическихсалонах. Восхитительные видения проносились в его мечтах: красивыеголовки, украшенные цветами, белоснежные плечи с накинутыми на нихбоа из лебяжьего пуха, стройные талии, стянутые атласными имуслиновыми корсажами; пленительные призраки реяли на прозрачныхкрыльях перед тяжелым, лихорадочным взором Реймона. Но он представлялсебе этих пери только в благоуханном вихре бала. Очнувшись, онспрашивал себя, могут ли их розовые губки улыбаться не толькококетливо, могут ли их белые ручки врачевать душевные раны, могут лиони, при всем своем тонком и блестящем уме, утешить и развлечьизмученного тоской больного? Реймон был человеком рассудительным ипотому больше чем кто-либо другой опасался женского кокетства иненавидел эгоизм, так как отлично понимал, что такие свойствахарактера не могут принести ему счастья. Выбрать себе жену было неменее трудно для Реймона, чем прийти к определенным политическимубеждениям. Одни и те же причины побуждали его не торопиться идействовать осторожно в обоих вопросах. Он принадлежал к строгойаристократической семье, не простившей бы ему неравного брака, амежду тем прочным состоянием владели теперь только плебеи. По всейвероятности, буржуазии суждено было прийти на смену дворянству, и,чтобы сохранить за собой главенствующее положение, нужно было статьзятем промышленника или биржевика. Реймон считал, что самым разумнымбыло бы подождать и посмотреть, откуда дует ветер, прежде чемрешиться на шаг, от которого будет зависеть все его будущее.

Эти практические размышления яснопоказали ему, что чувство в светских браках играет ничтожную роль;поэтому надежду найти себе когда-нибудь спутницу жизни, достойнуюлюбви, он мог основывать только на счастливой случайности. Пока чтоболезнь затягивалась, и надежда на лучшее будущее не могла уменьшитьстраданий, испытываемых в настоящем. Он пришел к печальному выводу,что был слеп в тот день, когда отказался похитить госпожу Дельмар, итеперь проклинал себя за то, что не понял своей собственной выгоды.

Как раз в это время он получил письмо,написанное Индианой с острова Бурбон. То, что Индиана, несмотря нанесчастья, которые, казалось, должны были сломить ее, сохраниланепоколебимую и мрачную силу духа, произвело на Реймона огромноевпечатление.

«Я неправильно судил о ней, —подумал он, — она по-настоящему любила меня, любит исейчас; ради меня она готова совершить геройские подвиги, на какиеобычно неспособны женщины, и, может быть, стоит мне сказать толькослово, и она прилетит ко мне с другого конца света. К сожалению, длятого, чтобы это проверить, потребуется шесть, даже восемь месяцев, ато бы я обязательно попробовал!»

Он заснул с этой мыслью, но вскорепроснулся от суматохи, поднявшейся в соседней комнате. Он с трудомвстал, надел халат и еле дошел до спальни матери; госпоже де Рамьербыло очень плохо.

Только утром к ней вернулись силы. Онапонимала, что ей осталось жить недолго, и последними ее мыслями былимысли о будущем сына.

— Во мне вы теряете вашеголучшего друга, — сказала она ему. — Молю бога,чтобы взамен меня он послал вам достойную вас жену! Но будьтеосторожны, Реймон, и не жертвуйте ради честолюбия спокойствием всейвашей жизни. Увы, только одну женщину хотела бы я назвать своейдочерью, но небо уже распорядилось ее судьбой. Однако, сын мой,Дельмар уже стар и немощен,

— кто знает, может быть,длительное путешествие окончательно подорвало его силы. Уважайтечесть его жены, пока он жив, но если, как мне кажется, он вскорепоследует за мной, помните, что на свете есть женщина, любящая васпочти так же сильно, как любила вас мать.

Вечером госпожа де Рамьер скончалась наруках сына. Горе Реймона было искренним и глубоким. Утрата его былатак тяжела, что тут не могло быть места притворным чувствам илирасчету. Мать была ему по-настоящему нужна, с ее смертью он лишилсяогромной нравственной поддержки. Он обливал горькими слезами еевосковой лоб и потухшие глаза. Он обвинял небо, проклиная судьбу иплакал также об Индиане. Он упрекал бога за то, что тот не дает емудолжного счастья, поступает с ним как с обыкновенным смертным, лишаетего сразу всего. Затем он усомнился в самом существовании бога,который так покарал его, и предпочел лучше отречься от него, чемподчиниться его воле. Соприкоснувшись с жестокой действительностью,все иллюзии Реймона рассеялись как дым, и в сильном жару он сноваслег в постель, обессиленный и поверженный, как развенчанный монархили падший ангел.

Немного оправившись, он сталинтересоваться тем, что происходит во Франции. Положение в стране всеухудшалось, народ отказывался платить налоги. Реймон поражалсяглупому ослеплению монархической партии и, решив не вмешиваться покачто в драку, уединился в Серей, где предался грустным воспоминаниям оматери и госпоже Дельмар.

Постоянно возвращаясь к одной и той жемысли, которая вначале только мелькнула у него в голове, он пришел ктому выводу, что Индиана отнюдь не потеряна для него и при желании онможет вернуть ее. В осуществлении этого проекта он видел немалотрудностей, но еще больше преимуществ. Не в его интересах было ждать,пока она овдовеет, и жениться на ней, как советовала ему госпожа деРамьер. Дельмар мог прожить еще двадцать лет, да и Реймон вовсе несобирался отказываться от возможности сделать впоследствии блестящуюпартию. Его богатое и живое воображение рисовало ему более заманчивуюкартину. Он полагал, что без особого труда может подчинить Индианусвоей воле; он чувствовал в себе достаточно хитрости и ловкости,чтобы сделать из этой возвышенной и пылкой женщины покорную ипреданную возлюбленную. Он мог бы укрыть ее от нападок общественногомнения, ограничив ее жизнь домашним очагом, хранить ее, каксокровище, в своем уединении и в моменты одиночества и грусти черпатьсчастье в ее чистой и благородной привязанности. Гнев мужа тоже нестрашил его. Ведь не явится же он разыскивать жену за три тысячи лье,когда торговые дела требуют его присутствия в другой части света.Индиана не будет стремиться к развлечениям и свободе после тяжелыхиспытаний, приучивших ее к покорности. Ей нужна только его любовь, аРеймон чувствовал, что полюбит ее из благодарности, как только онаокружит его заботами. Он вспоминал также о том постоянстве инежности, какие она выказывала ему в долгие дни его охлаждения иравнодушия. Он строил планы, как сохранить свою свободу и в то жевремя не дать Индиане повода к жалобам; он рассчитывал приобрести надней такую власть, чтобы со временем она согласилась на все, даже наего брак. Все это казалось ему вполне осуществимым: он зналмногочисленные примеры таких тайных связей, существовавших, несмотряна традиции и законы общества, так как благодаря осторожности иловкости удавалось держать их в тайне и ограждать от людскогоосуждения.

«Впрочем, — добавил онмысленно, — эта женщина готова принести мне любую жертву.Для меня она приедет с другого конца света и, не думая, чем будет еежизнь, отрежет себе путь к отступлению. Общество сурово только кмелким и заурядным проступкам; необычайная смелость поражает,исключительное несчастье обезоруживает. Ее пожалеют, возможно даженачнут восхищаться поступком этой женщины, совершившей для меня то,на что ни одна другая не отважилась бы. Ее будут порицать, носмеяться над ней не будут; и никто не осудит меня за то, что я взялее под свою защиту после такого несомненного доказательства ее любви,а может быть, начнут даже превозносить мое мужество. Во всякомслучае, у меня найдутся защитники, а мое поведение станет предметомнеразрешимых споров и даже будет истолковано в мою пользу. Свет любитиногда, чтобы с ним не считались, он не восхищается теми, кто идетизбитыми путями. В наше время надо управлять общественным мнением,подстегивая его ударами хлыста».

Под влиянием этих мыслей он написалгоспоже Дельмар. Письмо его было именно таким, какого можно былоожидать от этого ловкого и опытного человека. Оно дышало любовью,печалью и звучало правдиво. Увы, каким же гибким тростником являетсяправда, если она гнется под первым порывом ветра!

Однако Реймон был настолько умен, чтоне высказал в письме открыто своего желания. Он притворился, чтосмотрит на возможность возвращения Индианы как на несбыточноесчастье, и на этот раз очень немного распространялся об ееобязанностях и долге. Он передал ей последние слова матери, яркимикрасками изобразил отчаяние, в какое повергла его ее смерть, тоскуодиночества и опасность своего положения. Обрисовал мрачную и грознуюкартину революции, назревающей во Франции, и выразил притворнуюрадость, что он в одиночестве встретит надвигающийся ураган. Он далпонять Индиане, что для нее настало время проявить ту преданность иверность, которыми она так похвалялась. Затем Реймон сетовал на своюсудьбу, говоря, что дорого заплатил за свою добродетель, что несеттяжелый крест, что сам осудил себя на вечное одиночество, несмотря нато, что держал счастье в своих руках.

«Не говорите мне больше о том,что вы любили меня, — прибавил он, — этоотнимет у меня последние силы, лишит меня мужества, и я начнупроклинать свою решимость и ненавидеть свой долг. Скажите, что высчастливы, что забыли меня, — для того, чтобы я нестремился порвать цепи, которые разъединяют нас».

Короче говоря, он писал, что чувствуясебя несчастным, а это значило дать Индиане понять, что он ждет ее.

26

Прошло три месяца с момента отправкиэтого письма и до прибытия его на остров Бурбон, а положение госпожиДельмар за это время стало совсем невыносимым из-за одного домашнегопроисшествия, имевшего для нее огромное значение. У нее сложиласьгрустная привычка ежедневно записывать все огорчения, накопившиеся задень. В этом дневнике своей скорби она обращалась к Реймону, и, хотяне собиралась посылать ему эти строки, тем не менее то горько сетуя,то вся горя от волнения, она делилась с ним своими горестнымипереживаниями и чувствами, которые не могла в себе заглушить. Записиэти попали в руки Дельмару, вернее — он попросту взломалшкатулку, где они хранились вместе с прежними письмами Реймона, ипрочел их, дрожа от ревности и злобы. В первую минуту полковник отярости потерял власть над собой; задыхаясь и сжав кулаки, он сталждать возвращения жены с прогулки. Если бы она пришла несколькимиминутами позже, то, может быть, несчастный Дельмар успел бы прийти всебя; но по воле рока она почти тут же вернулась домой. Не будучи всостоянии произнести ни слова, он схватил ее за волосы, бросил наземьи ударил ногой по голове.

Как только Дельмар увидел кровавый следна ее лбу, он сам себе стал противен за столь жестокое обращение сослабым существом; в ужасе от содеянного, он убежал и, запершись усебя в спальне, зарядил пистолеты, чтобы пустить себе пулю в лоб. Нов тот момент, когда полковник собирался выполнить свое намерение, онувидел на веранде Индиану, — она поднялась с земли и соспокойным и холодным видом вытирала кровь, струившуюся по ее лицу.Сперва он обрадовался, что она жива, но затем гнев его разгорелся сновой силой.

— Это пустая царапина, аследовало бы убить тебя! Нет, я не покончу с собой — я не хочу,чтобы ты наслаждалась в объятиях своего любовника! Не хочу, чтоб выбыли счастливы! Буду жить назло вам обоим, буду смотреть, как тысохнешь с тоски и горя, проучу насмеявшегося надо мной подлеца.

Он продолжал бесноваться, когда Ральфвошел на веранду через другую дверь и увидел Индиану, растрепанную, вужасном состоянии после только что происшедшей дикой сцены. Однакоона не обнаружила никакого страха, не кричала, не молила о пощаде.Она была измучена жизнью и, казалось, даже хотела, чтобы Дельмарсовершил убийство, а потому нарочно не звала на помощь. Во всякомслучае, Ральф, находившийся в это время поблизости, не слышал никакихкриков.

— Индиана, —воскликнул он, отшатнувшись от нее в ужасе и изумлении, —кто ранил вас?!

— Вы еще спрашиваете! —ответила она с горькой усмешкой. — Кто другой, как не «вашдруг»? Только у него поднимется рука на такое дело, только онимеет на это право.

Ральф швырнул на землю свою бамбуковуютрость. Ему не нужно было оружия, голыми руками хотел он задушитьДельмара. В два прыжка очутился он у его двери и выбил ее ударомкулака… Дельмар лежал на полу, лицо его побагровело, шеяраздулась, он задыхался от апоплексического удара.

Ральф подобрал разбросанные по полубумаги. Узнав почерк Реймона и увидав взломанную шкатулку, он понял,что здесь произошло. Бережно собрав эти компрометирующие листки, онсейчас же передал их госпоже Дельмар и посоветовал немедленно сжечьих. По всей вероятности, Дельмар не успел еще прочесть все.

Затем он попросил ее уйти к себе, а самсобирался тем временем созвать слуг на помощь полковнику. Но Индианане захотела ни сжечь бумаги, ни скрыть нанесенную ей рану.

— Нет, —высокомерно ответила она. — Я не хочу. Этот человек непожелал в свое время утаить от госпожи де Карвахаль мое бегство, онпоспешил разгласить то, что называл моим позором. Пусть же все видяттеперь знак его позора, который он сам постарался запечатлеть на моемлице. Странная справедливость, требующая, чтобы один человек скрывалпреступление другого, в то время как этот другой присваивает себеправо безжалостно клеймить позором свою жертву!

Когда Ральф увидел, что полковникпришел в сознание, он стал упрекать его с такой резкостью, какойтрудно было от него ожидать. И Дельмар, отнюдь не злой по натуре,заплакал, как ребенок, раскаиваясь в своем поступке. Но раскаяние егобыло какое-то неосознанное, как это всегда бывает, когда людидействуют под влиянием минуты, не отдавая себе отчета ни впоследствиях, ни в причинах своего поведения. Теперь он был готовброситься в другую крайность, хотел тут же позвать жену и просить унее прощения, но Ральф отговорил его, убедив, что такое ребяческоеповедение может умалить его авторитет и в то же время нисколько непримирит Индиану с нанесенным ей оскорблением. Он прекрасно знал, чтоесть обиды, которые не прощаются, и несчастья, которые не забываются.

С этого времени Индиана возненавиделамужа. Все его попытки как-нибудь загладить свою вину привели только ктому, что она утратила последнее уважение к этому человеку. И в самомделе, вина его была огромна. Если не чувствуешь в себе достаточносилы холодно и неумолимо довести свою месть до конца, лучшеотказаться от всякого поползновения проявить недовольство илинеприязнь. Середины быть не должно: либо надо быть христианином ипростить зло, либо человеком светским — и развестись с женой. Кчувствам же Дельмара примешивалась известная доля эгоизма. Он былстар, заботы жены становились для него все более необходимыми. Онстрашно боялся одиночества и если под влиянием оскорбленной гордостиобращался с ней как грубый солдафон, то после некоторого размышленияпо-стариковски пугался, что она его бросит. Он был слишком стар ислаб и не надеялся стать отцом. Женившись, он сохранил привычкистарого холостяка; он взял себе жену, как взял бы в дом экономку. Онпрощал Индиане то, что она его не любит, движимый не нежнымичувствами к ней, а старческим эгоизмом. Ее равнодушие огорчало еголишь потому, что он боялся на старости лет лишиться ее заботливогоухода.

Госпожа Дельмар всей душой презирала иненавидела существующие законы о браке, ставившие ее в стольунизительную зависимость от нелюбимого мужа, и к этой ненавистипримешивалось еще чувство личной неприязни. Но, быть может, присущеенам стремление к счастью, ненависть к несправедливости, жаждасвободы, угасающие в нас только вместе с жизнью, не более какосновные элементы эгоизма — под этим англичане подразумеваютлюбовь к самому себе, которую рассматривают не как порок, а как правокаждого человека. Мне кажется, что человек, осужденный страдать отзаконов, выгодных для других людей, должен, если в нем есть хотькапля воли, бороться с таким произволом. Я думаю также, что чемблагороднее и возвышеннее его душа, тем более чувствителен он клюдской несправедливости. И если такой человек мечтах о том, чтосчастье должно быть наградой за добродетель, то какие ужасныесомнения, какое мучительное недоумение, какое разочарование принесетему жизненный опыт!

Итак, все думы Индианы, все еепоступки, все муки были вызваны великой и ужасной борьбой природычеловека с цивилизацией. Если бы горы пустынного острова моглипослужить для нее надежным приютом, она, конечно, бежала бы туда,после того как муж чуть не убил ее. Но остров Бурбон был слишком мал,ее, несомненно, вскоре отыскали бы, и она решила, что только море иполная неизвестность ее местопребывания могут оградить ее от тирана.Приняв такое решение, она успокоилась и даже повеселела. ГосподинДельмар был так поражен и обрадован этим, что со свойственной егопримитивной натуре грубостью подумал: «Полезно иногда датьпочувствовать женщине свою силу».

А она между тем мечтала о побеге,одиночестве и свободе. В ее больном воображении рождалось множестворомантических планов: она думала о том, как поселится в пустыне Индииили Африки. По вечерам она следила за полетом птиц, улетавших наночлег на остров Родригес. Этот уединенный остров сулил ей сладостьодиночества, столь необходимого для истерзанной души. Но она нерешилась искать убежища на соседних островах по тем же причинам, чтои на острове Бурбон. Она часто встречала у себя в доме крупныхподрядчиков с Мадагаскара, у которых были дела с ее мужем; то былилюди неуклюжие, загорелые, грубые, их ум и смекалка проявлялисьтолько в тех случаях, когда дело касалось торговли. Тем не менее ихрассказы увлекали госпожу Дельмар; ей нравилось расспрашивать их обэтом прекрасном, плодородном острове, и все, что они говорили о егочудесной природе, еще сильнее разжигало в ней желание уехать искрыться там. Величина острова и немногочисленность европейскогонаселения вселяли в нее надежду, что там ее не смогут найти. Итак,она остановилась на этом плане, и все ее помыслы были полны мечтами ожизни, которую она сама хотела себе создать. Мысленно она ужерисовала себе одинокую хижину у опушки девственного леса, на берегунеизвестной реки, где она сможет найти приют среди племен, не знающихига наших законов и предрассудков. В своем неведении она надеялась,что найдет гам добродетели, изгнанные из нашего полушария, и будетмирно жить вне всякого общественного строя; она не представляла себеопасностей одинокой жизни, не думала о болезнях, свирепствующих в томклимате. Слабая женщина, не имевшая сил вынести гнев мужчины,надеялась на то, что сможет противостоять нравам дикарей!

Погружаясь в эти романтические грезы истроя невероятные планы, она забывала о своих страданиях, онасоздавала себе особый мир и находила утешение, уходя от печальнойдействительности; она старалась не думать о Реймоне, ибо впредстоящей ей одинокой и созерцательной жизни для него не оставалосьместа. Занятая мыслями о будущем, которое она создавала в своихмечтах, она меньше думала о прошлом; она чувствовала себя болеесмелой и свободной, и ей казалось, что она уже пожинает плоды своейотшельнической жизни. Но пришло письмо от Реймона, и все ее воздушныезамки рассеялись как дым. Теперь ей казалось, что она любит егобольше прежнего. Мне не хочется думать, что она никогда не любила еговсеми силами души. По-моему, неразделенная любовь так же отличаетсяот любви взаимной, как заблуждение от истины; мне кажется, чтособственная восторженность и пылкость настолько ослепляют нас, что мыпринимаем такое увлечение за сильное и истинное чувство, и толькопозднее, вкусив блаженство настоящей любви, мы узнаем, как мыобманывались.

То, что писал Реймон о себе и своемположении, снова вызвало в сердце Индианы порыв великодушия,свойственного ее натуре. Узнав, что он одинок и несчастлив, она сочласвоим долгом забыть о прошлом и не думать о будущем. Накануне онахотела бросить мужа из чувства ненависти и обиды; теперь она дажежалела, что не уважает его и потому не может принести Реймонунастоящую жертву. Она была в столь восторженном состоянии, что такиедоказательства ее любви, как побег от вспыльчивого мужа, способногоубить ее, и опасное четырехмесячное путешествие по морю, казались ейнедостаточными. Она с радостью отдала бы жизнь за одну улыбку Реймонаи не сочла бы это слишком дорогой ценой. Так уж создана женщина!

Теперь весь вопрос был в том, чтобыуехать. Обмануть подозрительного мужа и проницательного Ральфа былоделом нелегким. Но не в этом заключалось главное препятствие; труднобыло избежать огласки, потому что, по закону, каждый пассажир долженбыл объявить о своем отъезде в газетах.

Среди немногих судов, стоявших на якорев опасной Бурбонской гавани, был корабль «Евгений»,который готовился к отплытию в Европу. Индиана долго искала случаяпоговорить с капитаном украдкой от мужа; всякий раз, как она выражалажелание прогуляться в порт, он просил сэра Ральфа сопровождать ее, асам следил за ними с терпением, приводившим ее в отчаяние. Однако,тщательно собирая все сведения и стараясь найти какую-либовозможность для выполнения своего плана, Индиана узнала, что укапитана судна, отходящего во Францию, в деревне Салин, в глубинеострова, живет родственница и что он часто возвращается от нее пешкомобратно на корабль. С этой минуты она не покидала скалы, служившей ейнаблюдательным пунктом. Чтобы не вызвать подозрений, она добираласьтуда окольными тропинками и с наступлением ночи таким же путемвозвращалась домой; но все было напрасно: интересовавший ее путник непоявлялся.

Оставалось только два дня, на которыеона могла рассчитывать, так как подул ветер с берега. Якорная стоянкастановилась ненадежной, и капитан Рандом горел нетерпением выйти воткрытое море.

Тогда она обратилась с горячей мольбойк богу — защитнику угнетенных и слабых, а затем, пренебрегаяопасностью, не думая о том, что ее могут заметить, вышла на дорогу,ведущую в Салин. Не прошло и часа, как капитан Рандом стал спускатьсяпо тропинке. Это был настоящий морской волк, всегда грубый ициничный, независимо от настроения; его взгляд заставил похолодеть отужаса бедную Индиану. Однако она собрала все свое мужество и пошлаему навстречу с решительным и полным достоинства видом.

— Сударь, —сказала она, — я отдаю в ваши руки свою жизнь и честь. Яхочу покинуть колонию и вернуться во Францию. Если вы не согласитесьвзять меня под ваше покровительство и выдадите мою тайну, мнеостанется только одно — броситься в море.

Капитан в ответ стал божиться, что мореоткажется потопить такую красивую шхуночку и что он готов тащить еена буксире хоть на край света, раз она сама становится под ветер.

— Значит, вы согласны,сударь? — с тревогой спросила его госпожа Дельмар. —В таком случае прошу вас принять вот это в уплату за переезд.

И она протянула ему футляр сдрагоценностями, когда-то подаренными ей госпожой де Карвахаль. В нихзаключалось все ее состояние. Но у моряка было другое на уме, и онвернул футляр, добавив несколько слов, от которых у Индианы вся кровьприлила к лицу.

— Я очень несчастлива,сударь, — ответила она, еле сдерживая слезы, блестевшие наее длинных ресницах. — Мой поступок дает вам правооскорблять меня, но если бы вы знали, как невыносима для меня жизньна этом острове, вы, несомненно, почувствовали бы ко мне сострадание,а не презрение.

Благородный и трогательный вид Индианыпроизвел впечатление на капитана Рандома. Люди, обычно не склонные ксостраданию, в некоторых случаях способны чувствовать глубоко иискренне. Он тотчас же вспомнил несимпатичную внешность полковникаДельмара и ходившие в колонии толки о его обращении с женой.Присматриваясь опытным глазом распутника к этой хрупкой, прелестнойженщине, он был поражен ее невинным и наивным видом; в особенноститронул его белый шрам, выступивший у нее на лбу, когда онапокраснела. В свое время он имел с Дельмаром торговые дела и затаилобиду на этого несговорчивого и прижимистого человека.

— Черт возьми, —воскликнул он, — я презираю мужчину, способного ударитьсапогом по лицу такую хорошенькую женщину! Дельмар — сущийразбойник, и я с удовольствием подложу ему свинью. Но будьтеосторожны, сударыня, и не забывайте, что я рискую для вас своимположением. Вам следует незаметно скрыться, когда зайдет луна, ивыпорхнуть, как маленькой птичке, из глубины какого-нибудь темногоущелья…

— Я знаю, сударь, —продолжала она, — что, оказывая мне такую услугу, вынарушаете существующие законы и рискуете заплатить штраф; вот почемуя прошу вас принять мои драгоценности — они стоят вдвое дороже,чем плата за проезд.

Капитан с улыбкой взял футляр.

— Сейчас не время дляденежных расчетов, — прибавил он, — но я охотновозьму на сохранение ваш маленький капитал. Принимая во вниманиеобстоятельства, я полагаю, что у вас, вероятно, не будет большогобагажа; приходите в ночь, когда мы будем сниматься с якоря, на скалыПальмовой бухты. Туда около двух часов ночи я пришлю за вами шлюпку сдвумя хорошими гребцами, и они доставят вас на борт.

27

День отъезда пролетел как сон. Индианабоялась, что он будет тянуться долго и мучительно, но он промелькнул,как одно мгновение. Тишина и спокойствие, царившие на плантации,составляли резкий контраст с душевной тревогой, волновавшей госпожуДельмар. Она заперлась у себя в спальне и приготовила те немногиевещи, какие хотела взять в собою; потом, пряча их под шалью,постепенно перенесла все в Пальмовую бухту, уложила там в корзинку изарыла ее в песок. Море было неспокойно, и ветер с каждым часомкрепчал. Из предосторожности «Евгений» вышел из порта, игоспожа Дельмар видела вдали белые вздувшиеся паруса судна,лавирующего по ветру, чтобы удержаться на стоянке. Ее душа неудержимостремилась навстречу кораблю, который, словно горячий конь, внетерпении рвался с места. Прежний покой и тишина охватывали ее вгорных ущельях, когда она возвращалась в глубь острова. Солнце яркосветило, воздух был чист, весело щебетали птицы, жужжали насекомые;работы шли своим обычным порядком, как накануне, и никому не былодела до ее мучительных переживаний. Тогда она начинала сомневаться вреальности всего происходящего и спрашивала себя, уж не грезит ли онанаяву?

К ночи ветер стих. «Евгений»подошел ближе к берегу, и на закате солнца госпожа Дельмар услышаласо своей скалы пушечный выстрел, гулко раскатившийся по всемуострову. Это был сигнал, оповещавший, что судно отплывает завтра свосходом солнца.

После обеда господин Дельмарпочувствовал себя нехорошо. Его жена подумала, что все пропало, чтовесь дом будет теперь всю ночь на ногах и ее план рухнет; кроме того,он страдал, нуждался в ней, — в такую минуту она не должнабыла бы покидать его. Ее охватило раскаяние, и она спрашивала себя,кто пожалеет этого старика, когда она его бросит. Мысль о том, чтоона может оказаться преступницей в собственных глазах и что голоссовести осудит ее сильнее, чем общественное мнение, приводила ее вужас. Если бы, как обычно, Дельмар грубо и настойчиво требовал еезабот, если бы был капризен и раздражителен, то Индиане, этойугнетаемой им рабыне, показалось бы законным и сладостным возмутитьсяпротив его власти. Но он впервые за всю жизнь переносил своистрадания терпеливо и тепло благодарил жену за заботу. В десять часоввечера он заявил, что чувствует себя совсем хорошо, потребовал, чтобыона пошла отдохнуть, и просил всех больше о нем не беспокоиться.Ральф подтвердил, что ему действительно гораздо лучше и что всеговажнее для него теперь отдых и спокойный сон. Когда пробилоодиннадцать, в доме все уже стихло. Госпожа Дельмар бросилась наколени и, обливаясь горькими слезами, стала молиться; она брала насвою душу великий грех и отныне только от бога могла ждать прощения.Затем она тихо вошла в комнату к мужу. Он спал крепким сном; лицо егобыло спокойно, дыхание ровно. Индиана уже собиралась уйти, как вдругувидела в полутьме человека, спавшего в кресле. Это был Ральф,бесшумно пробравшийся сюда, чтобы в случае нового припадка прийти напомощь полковнику.

«Бедный Ральф, —подумала Индиана, — какой красноречивый и жестокий упрекмне!»

Ей захотелось разбудить его, признатьсяему во всем, умолять его спасти ее от нее самой, но она вспомнила оРеймоне.

«Еще одну жертву приношу я ему, —подумала она, — и самую тяжелую: я жертвую для него своимдолгом».

Любовь — добродетель женщины;проступки, совершенные во имя любви, она считает подвигом. Любовьдает ей силу бороться с угрызениями совести. Чем ей труднее совершитьпреступление, тем большей награды она ждет от любимого. Это тотфанатизм, который делает верующего способным на убийство.

Она всегда носила на шее золотуюцепочку, доставшуюся ей от матери, и теперь, сняв с себя, тихоньконадела ее на шею Ральфа — в залог своей братской любви; затемона еще раз осветила лицо своего старого мужа, желая убедиться, чтоон не страдает. Ему что-то снилось в это мгновение, и он произнесслабым и грустным голосом:

— Берегись этого человека,он погубит тебя.

Индиана задрожала с головы до ног иубежала в спальню. Она ломала руки в мучительной нерешительности; новдруг ей пришла в голову мысль, внушившая ей мужество: ведь она едетне ради себя, а ради Реймона; она не ждет от него счастья, а самадолжна дать ему это счастье и готова обречь себя на вечные муки, лишьбы скрасить жизнь своего возлюбленного. Она бросилась бежать из домуи быстро достигла Пальмовой бухты, не смея обернуться и увидеть то,что оставляла позади.

Она откопала спрятанную корзинку и селана нее. Безмолвная и дрожащая, она прислушивалась к завыванию ветра,к шуму волн, разбивавшихся у ее ног, к пронзительному крику ночнойптицы сатанита, доносившемуся из морских водорослей, что покрывалиподножия скал. Но все эти звуки заглушались биением ее сердца,отдававшимся в ее ушах как звон погребального колокола.

Долго ждала она. Затем вынула часы,нажала репетир и убедилась, что назначенное время уже прошло. Море вэту ночь было очень бурным, а плавание у берегов острова Бурбон дажев тихую погоду настолько затруднительно, что Индиана стала ужесомневаться, приедут ли за ней гребцы, которым было порученодоставить ее на борт; но тут она увидела в блестящих волнах черныйсилуэт пироги, пытавшейся причалить к берегу. Прибой был так силен,волны так огромны, что утлое суденышко поминутно исчезало в волнах,словно в складках темного савана, усыпанного серебряными блестками.Индиана встала и несколько раз откликнулась на призывный сигнал, новетер уносил ее крики, они не долетали до лодки. Наконец гребцыприблизились настолько, что смогли услышать ее голос; с большимтрудом направили они лодку в ее сторону и остановились, дожидаясьпопутной волны. Как только матросы почувствовали, что лодкаприподнялась на гребне, они удвоили усилия, и волна выбросила их наберег.

Сен-Поль построен на почве,образовавшейся из морских наносов и песков, принесенных рекой Гале издалеких гор в свое устье. Груды обточенных прибоем камней образуютвдоль берега подводные мели, и течение уносит, раскидывает и вновьнагромождает их, как и где ему заблагорассудится. Такое передвижениекаменистых мелей неизбежно приводит к кораблекрушениям, и самыйумелый и ловкий лоцман не проведет судно среди этих постоянноперемещающихся подводных рифов. Большие корабли, стоящие в гаваниСен-Дени, часто срываются с якоря, сильное течение относит их кберегу, и они разбиваются вдребезги. Когда начинает дуть береговойветер и наступает внезапный отлив, остается одно — скореевыбраться в открытое море, что и сделал бриг «Евгений».

Лодка уносила Индиану с ее небольшимбагажом, а вокруг вздымались волны, выла буря, и гребцы ругались, нестесняясь вслух проклинать ее за ту опасность, которой ониподвергались. Уже два часа тому назад, говорили они, корабль долженбыл сняться с якоря, из-за нее капитан упорно отказывался дать приказоб отплытии. Они высказывали оскорбительные и грубые предположения, инесчастная беглянка молча глотала стыд и обиду. Один из матросовзаметил другому, что им может достаться за грубость по отношению клюбовнице капитана.

— Отстань от меня! —ответил с руганью тот. — Как бы нам не пришлось иметь делос акулами; если мы еще и встретимся с капитаном Рандомом, то уж,поверь мне, он будет не злее их.

— А вот и они, —заметил первый, — кажется, одна уже почуяла нас, я вижу залодкой какую-то страшную морду.

— Дурак, ты принимаешьсобачью морду за морду морского хищника! Эй ты, четвероногийпассажир! Тебя, верно, забыли на берегу, но — тысяча чертей!

— не придется тебе отведатьнаших матросских галет! Нам дан приказ доставить только барышню, а оболонке разговору не было…

С этими словами он замахнулся веслом,чтобы ударить собаку по голове; в это время госпожа Дельмаррассеянно, сквозь слезы, взглянула на море и узнала свою красавицуОфелию, нашедшую ее по следу и теперь вплавь догонявшую лодку. В туминуту, когда матрос хотел ударить собаку, волна далеко отбросила ееот лодки, и Индиана услышала ее жалобный, полный нетерпения визг. Онастала умолять гребцов подобрать Офелию, те, притворились, чтосогласны, но когда верное животное подплыло к ним, они с грубымхохотом размозжили ему череп, и Индиана увидела на волнах труп Офелии— этого преданного друга, любившего ее больше, чем Реймон. В тоже мгновение огромная волна вскинула лодку на гребень и увлекла ее засобою в бездну; теперь смех матросов сменился отчаяннымиругательствами. Но плоская и легкая пирога вынырнула на поверхностьи, птицей взлетев на гребень, снова погрузилась в бездну, чтобы опятьподняться на пенный вал. По мере того как они удалялись от берега,море становилось менее бурным, и вскоре лодка поплыла быстро ибеспрепятственно по направлению к кораблю. К гребцам вернулосьхорошее настроение, а вместе с ним и способность рассуждать. Онистарались как-нибудь загладить свою грубость по отношению к Индиане,но их заигрывания были еще оскорбительнее, чем их злоба.

— Успокойтесь, дамочка, —сказал один из них, — вы спасены! Капитан, наверно,попотчует нас самым лучшим вином из камбуза за то, что мы доставили вцелости и сохранности его драгоценный груз.

Другой сделал вид, будто сожалеет отом, что она сильно вымокла, и прибавил, что капитан ждет ее недождется и позаботится о ней. Индиана не шевелилась и молча в страхеслушала их разговор; она понимала весь ужас своего положения и невидела другой возможности избегнуть оскорблений, как кинуться в море.Несколько раз она готова была выброситься из пироги, но сдерживаласвое отчаяние, мысленно повторяя:

«Я терплю все эти муки ради него,ради Реймона. Пусть меня забросают грязью, но я должна жить!»

Она прижала руку к своему измученномусердцу и нащупала кинжал, который из инстинктивной предосторожностиеще утром спрятала на груди. Сознание, что у нее есть оружие,успокоило ее; это был короткий отточенный стилет, который всегданосил ее отец, — старый испанский клинок, принадлежавшийодному из представителей рода Медина-Сидония, чье имя вместе с датой— 1300 год — было выгравировано на стальном лезвииклинка. Наверное, этот стилет не раз обагрялся благородной кровью,им, вероятно, было смыто не одно оскорбление, наказан не один наглец.Нащупав кинжал, Индиана почувствовала, что и в ее жилах течетиспанская кровь, и смело взошла на корабль с мыслью, что женщиненечего бояться опасности, раз у нее есть возможность лишить себяжизни и тем избегнуть позора. Она не захотела мстить своим грубымпроводникам, наоборот — щедро наградила их за услуги. Затем,удалившись в каюту на корме, с тревогой стала ждать часа отплытия.

Наконец рассвело, и на море появилосьмножество пирог, подвозивших пассажиров к кораблю. Индиана из своегоуголка со страхом всматривалась в лица подъезжающих. Она бояласьувидеть среди них мужа, явившегося за ней. Наконец пушечный выстрел,возвестивший об отплытии с острова, который был для нее тюрьмой,замер, отозвавшись эхом в скалах. За кораблем заклубилась пена, авзошедшее солнце озарило радостным розовым светом белые вершиныСалазских гор, которые постепенно скрывались за горизонтом.

Когда корабль отошел на несколько лье,капитан Рандом решил разыграть комедию, чтобы его не заподозрили вобмане. Он притворился, будто случайно обнаружил госпожу Дельмар,изобразил удивление, стал расспрашивать матросов, сделал вид, чторассержен, затем успокоился и, наконец, составил акт о том, что наборту корабля обнаружен «заяц», — обычнаяформулировка в подобных случаях.

Здесь позвольте мне закончить свойрассказ об этом плавании. Но я должен прибавить в оправдание капитанаРандома, что, несмотря на всю его грубость, у него оказалосьдостаточно здравого смысла, и он быстро разгадал характер госпожиДельмар; после нескольких слабых попыток воспользоваться ееодиночеством капитан, тронутый ее несчастной судьбой, сделался еедругом и покровителем. Однако порядочность этого человека идостоинство, с каким держала себя Индиана, не спасли ее от всякихтолков, насмешливых взглядов, оскорбительных предположений,непристойных шуточек и намеков. Это было настоящей пыткой для беднойженщины в течение всего путешествия; об утомлении, лишениях,опасностях, тоске и морской болезни я не говорю, потому что она самасчитала их пустяками.

28

Через три дня после того, как письмобыло отправлено на остров Бурбон, Реймон совсем забыл и о письме и отой, кому оно было адресовано. Он почувствовал себя гораздо лучше ирешил поехать в гости к соседям. Имение господина Дельмара, Ланьи,которое он оставил кредиторам в счет долга, было приобретено богатымпромышленником, неким господином Юбером, человеком предприимчивым, нодостойным уважения, мало похожим на обычных богачей коммерсантов искорее составлявшим исключение среди людей этого типа. Новый владелецуже устроился в доме, с которым у Реймона было связано стольковоспоминаний. В саду, где, казалось, еще сохранились на песке следылегких ножек Нун, в просторных комнатах, где как будто еще раздавалсянежный голос Индианы, его охватило сильное волнение, но вскореприсутствие нового лица изменило направление его мыслей.

В большой гостиной, на том самом месте,где обычно занималась рукоделием госпожа Дельмар, теперь сидела замольбертом высокая и стройная молодая девушка с миндалевиднымиглазами, взгляд которых был нежным и в то же время лукавым, ласковыми в то же время насмешливым. Она развлекалась, срисовывая причудливыестенные фрески. Это была очаровательная копия, сделанная акварелью,тонкая и остроумная карикатура, носившая отпечаток насмешливого иизысканного вкуса художницы. Ей нравилось слегка преувеличиватьпретенциозную манерность старых фресок, уловив в чопорных фигуркахдух мишурного и блестящего века Людовика XV. На ее рисунке воскреслипрежние, поблекшие от времени, краски оригинала, она верно передалажеманную грацию льстивых царедворцев и одинаково пышно разряженныхмаркиз и пастушек. Эту насмешку над историей она назвала подражанием.

Она медленно подняла на Реймона своипроницательные глаза, в которых сквозила какая-то насмешливаяобольстительная и коварная ласка, чем напомнила ему почему-тошекспировскую Анну Пейдж . В ее манере держаться не было низастенчивости, ни излишней бойкости, ни светской жеманности илинеуверенности в себе. У них завязался разговор на тему о влиянии модына искусство.

— Не находите ли вы, сударь,что моральный облик эпохи отразился в этой живописи? —спросила она Реймона, указывая на панель, расписанную пасторалями встиле Буше. — Ведь эти барашки ходят, спят и щиплют травусовсем не так, как теперешние. А эта прелестная прилизанная природасовсем не похожа на настоящую — эти пышные кусты роз, растущиев чаще леса, где в наше время встречается только шиповник; а ручныептички — такой породы, по-видимому, больше не существует; а этиатласные розовые платья, которые не выгорают от солнца? Сколько вовсем этом поэзии, неги и счастья, как чувствуется здесь жизнь, полнаяпокоя, бесполезная и безобидная. Несомненно, эти смешные фантазиистоят наших мрачных политических разглагольствований. Почему неродилась я в ту эпоху, — добавила она с улыбкой, —такой легкомысленной и пустой женщине, как я, гораздо больше присталозаниматься разрисовкой вееров и модами, чем обсуждать газетные статьии разбираться в прениях палат!

Господин Юбер оставил молодых людейвдвоем, и постепенно их разговор перешел на госпожу Дельмар.

— Вы были очень дружны спрежними владельцами здешнего дома, — сказала молодаядевушка, — и с вашей стороны очень любезно приехать кновым хозяевам. Госпожа Дельмар, говорят, замечательная женщина, —прибавила она, пристально глядя на него, — и, верно,оставила здесь по себе такие воспоминания, что нам трудно будетзаставить вас забыть о ней.

— Превосходная женщина, —ответил Реймон равнодушно, — и муж ее очень достойныйчеловек…

— Но, — беспечновозразила молодая девушка, — мне кажется, она больше, чемпросто превосходная женщина. Насколько я помню, ее очаровательнаявнешность заслуживает более яркого и поэтического эпитета. Я виделаее два года тому назад на балу у испанского посланника. Она былаобворожительна, вы помните?

Реймон вздрогнул при воспоминании о томвечере, когда он впервые заговорил с Индианой. Одновременно онприпомнил, что на том же балу обратил внимание на изящное лицо иумные глаза молодой девушки, разговаривающей с ним сейчас. Но тогдаон не осведомился, кто она.

Да и теперь, только уезжая, когда онпри прощании говорил господину Юберу комплименты по адресу егопрелестной дочери, он узнал ее имя.

— Я не имею счастья быть ееотцом, — возразил промышленник, — но явознаградил себя, удочерив ее. Разве вы не знаете моей истории?

— Я был болен несколькомесяцев, — ответил Реймон, — и ничего не знаю овас. Я только слышал, сколько добра вы уже сделали в нашей округе.

— Некоторые люди, —продолжал господин Юбер улыбаясь, — ставят мне в большуюзаслугу то, что я удочерил мадемуазель де Нанжи. Но вы, сударь, привашем благородстве, поймете, что я не мог поступить иначе, ибо такподсказывала мне совесть. Десять лет тому назад благодаря неустаннойработе я нажил большое состояние и, будучи человеком одиноким ибездетным, стал искать ему применения. Мне представилась возможностьприобрести в Бургундии земли и замок де Нанжи, которые в то времяпринадлежали государству и очень мне нравились. Я уже некоторое времявладел этим поместьем, когда узнал, что бывший хозяин живет в жалкойлачуге вдвоем с семилетней внучкой и что они очень бедствуют. Правда,старик получил вознаграждение за свои земли, но он полностью отдалэти деньги в уплату долгов, сделанных им в эмиграции. Мне захотелосьоблегчить его участь, и я предложил ему поселиться у меня. Но,несмотря на свои несчастья, он сохранил родовую гордость и отказалсяжить из милости в доме своих предков; вскоре после моего прибытия онумер, не пожелав принять от меня ни малейшей услуги. Тогда я взял ксебе его внучку. Маленькой гордой аристократке поневоле пришлосьсогласиться на мою помощь; но в этом возрасте предрассудки неглубокии принятые решения недолговечны. Очень скоро она привыкла считатьменя своим отцом, и я воспитал ее так же, как воспитал бы собственнуюдочь. Она щедро вознаградила меня тем счастьем, которым озаренатеперь моя старость. Боясь потерять это счастье, я удочерилмадемуазель де Нанжи и теперь стремлюсь только к тому, чтобы найти ейхорошего мужа, способного умело управлять состоянием, которое я ейоставлю.

Незаметно для себя этот достойныйчеловек под влиянием интереса, проявленного Реймоном к его рассказам,в первое же свидание с откровенностью простолюдина посвятил его вовсе свои домашние дела. Тут внимательный собеседник понял, что у негокрупное и прочное состояние, находящееся в полном порядке и ожидающеетолько хозяина, более молодого и с более изысканными вкусами, чемдобряк Юбер. Реймон почувствовал, что он, возможно, и есть тот самыйчеловек, который призван выполнить эту приятную обязанность, ипоблагодарил изобретательную судьбу, сумевшую так удачно подстроитьвсе в его интересах и столкнувшую его при помощи романтическойслучайности с молодой особой, равной ему по происхождению,наследницей богатого плебея. Такой счастливый случай нельзя былоупустить, и он принялся действовать со свойственным ему искусством. Ктому же сама наследница была очаровательна, и Реймон готов был забытьо выпавших на его долю испытаниях.

Что касается госпожи Дельмар, то он нехотел даже и думать о ней. Он гнал прочь опасения, которые внушалоему посланное им письмо, и старался уверить себя, что бедная Индианане поймет его скрытого смысла или что у нее недостанет мужествачто-либо предпринять. Реймону удалось наконец убедить себя всобственной невиновности, ибо ему было бы очень тяжело признаться вэгоизме. Он не принадлежал к тем простодушным злодеям, которыепоявляются на сцене лишь для того, чтобы чистосердечно покаятьсясамим себе в присущих им пороках. Порок не любуется своим уродством,так как он испугался бы собственного изображения, и шекспировскийЯго, закоренелый злодей в своих поступках, поражает неестественностьювложенных в его уста речей, когда, вынужденный сценическимиусловностями, разоблачает себя и все тайники своей коварной ипорочной души. Редкий человек может так хладнокровно презирать своюсовесть. Обычно он извращает ее, подчиняет своим требованиям и, когдаона уже изломана и исковеркана, обращается к ней как кснисходительному и податливому наставнику, потакающему его выгодам истрастям, что не мешает, однако, этому человеку притворяться, будтоон боится своей совести и прислушивается к ней.

Итак, Реймон стал часто бывать в Ланьи,и его посещения были приятны господину Юберу — вы уже знаете,что Реймон обладал искусством нравиться; вскоре богач только имечтал, как бы назвать его своим зятем. Но господин Юбер хотел, чтобыего приемная дочь сама остановила свой выбор на Реймоне, ипредоставил молодым людям полную свободу ближе познакомиться и узнатьдруг друга.

Лора де Нанжи не торопиласьосчастливить Реймона и очень искусно держала его на грани сомнений инадежд. Менее великодушная, чем госпожа Дельмар, но болееизворотливая, холодная и льстивая, гордая и в то же времяприветливая, она была именно той женщиной, которая могла покоритьРеймона, ибо в такой же мере превосходила его лукавством, в какой онпревосходил в этом отношении Индиану. Она очень скоро поняла, что еепоклонник домогается ее богатства не меньше, чем ее самой, но онабыла женщиной здравомыслящей и не ожидала ничего иного. У нее былослишком много благоразумия, чтобы мечтать о бескорыстной любви,которая бы не зависела от ее миллионного приданого. Спокойно,философски смотря на вещи, она примирилась с этим и не осуждалаРеймона; она не презирала его за то, что он расчетлив и практичен,как истый сын своего века, но слишком хорошо понимала его, чтобылюбить.

Она гордилась тем, что идет в ногу сосвоим холодным, рассудочным веком, и из самолюбия не позволила бысебе питать наивные иллюзии, а всякое разочарование сочла быпоследней глупостью. Словом, она видела героизм в том, чтобы недопустить в свое сердце любовь, тогда как госпожа Дельмар, наоборот,всем сердцем стремилась к ней.

Считая брак социальной необходимостью,мадемуазель де Нанжи согласилась выйти замуж, но пока ей доставлялолукавое удовольствие пользоваться своей свободой и время от временипроявлять свою власть над человеком, стремившимся отнять у нее этусвободу. Этой молодой девушке, которой суждено было рано познать всеничтожество богатства, были неведомы безмятежность юности и сладкиегрезы, для нее не существовало светлого, заманчивого будущего. Жизньказалась ей построенной на холодном расчете, а счастье —наивной иллюзией, которой следовало опасаться как смешной слабости.

В то время как Реймон устраивал своюсудьбу, Индиана приближалась к берегам Франции. Каковы же были ееизумление и ужас, когда по прибытии она увидала на стенах Бордотрехцветное знамя. В городе царило сильное волнение: накануне чуть неубили префекта, народ всюду поднимался, гарнизон, казалось, готовилсяк кровавой борьбе, но никто еще не знал результатов восстания вПариже.

«Я приехала слишком поздно!»Эта мысль как громом поразила госпожу Дельмар. Она была таквзволнована, что, оставив на корабле последние деньги и вещи, вполной растерянности принялась бродить по городу. Она искаладилижанс, который отправлялся бы в Париж, но все почтовые кареты былипереполнены; люди в панике бежали из города или спешили поживитьсяимуществом побежденных. Только к вечеру Индиана получила место вдилижансе. Но в тот момент, когда она садилась в дилижанс, патрульнациональной гвардии задержал пассажиров и потребовал, чтобы онипредъявили свои документы. У Индианы их не оказалось. Пока онастаралась рассеять нелепые подозрения торжествующих победунациональных гвардейцев, она услыхала вокруг себя разговоры о том,что королевская власть пала, король бежал, а его министры и все ихприверженцы перебиты. Эти новости, сопровождавшиеся криками ликованияи радости, поразили госпожу Дельмар в самое сердце. В происходившейво Франции революции ее лично интересовало лишь одно, во всей странедля нее существовал лишь один человек. Она упала без чувств намостовую и пришла в себя уже в больнице через несколько дней.

Только два месяца спустя она вышлаоттуда, без денег, без вещей, без белья, слабая, еле живая,перенесшая воспаление мозга, истощенная болезнью, во время которой нераз была на краю гибели. Когда она очутилась на улице, едва держасьна ногах, одна, без поддержки, без средств и без сил, когда с усилиемвспомнила, что с ней произошло, и поняла, как она бесконечно одинокав этом большом городе, ее охватило невыразимое чувство страха иотчаяния при мысли о том, что судьба Реймона давно уже решена и чтооколо нее нет никого, кто мог бы вывести ее из мучительнойнеизвестности. Ужасное сознание одиночества тяготило ее больную душу,и безнадежное отчаяние, вызванное обрушившимися на ее невзгодами,понемногу притупило все ее чувства. В состоянии полного душевногооцепенения она дотащилась до гавани и, дрожа от лихорадки, села накаменную тумбу погреться на солнышке; она просидела так несколькочасов, равнодушно уставясь на воду, плескавшуюся у ее ног, ничего нежелая, ни о чем не думая, ни на что не надеясь; затем вспомнила, чтооставила вещи и деньги на бриге «Евгений» и, быть может,сумеет получить их обратно; но уже стемнело, и она не осмелиласьсправиться о корабле у матросов, которые со смехом и грубыми шуткамизаканчивали свою дневную работу. Не желая привлекать внимания, онавышла из гавани и решила укрыться в развалинах снесенного дома,стоявшего позади широкой набережной Кэнконс. Там, забившись в угол,она провела целую ночь — холодную октябрьскую ночь, полнуюгорьких дум и страхов. Наконец наступил день, а с ним и острый,мучительный голод. Она решила просить милостыню. Ее одежда, хотя ипотрепанная, все же была слишком хороша для нищенки: на нее смотрелис любопытством, недоверием и насмешкой и ничего не подавали. Онаснова побрела в порт, спросила о бриге «Евгений» и узналаот первого встретившегося ей матроса, что это судно все еще стоит вБордо на рейде. Отправившись туда на лодке, она застала капитанаРандома за завтраком.

— Как, моя прекраснаяпассажирка, вы уже вернулись из Парижа? — воскликнул он. —Хорошо, что вы прибыли, а то я завтра отправляюсь в обратный путь. Ненадо ли вас доставить на остров Бурбон?

Он сообщил госпоже Дельмар, что повсюдуразыскивал ее, желая передать ей вещи. Но, когда Индиану взяли вбольницу, она не имела при себе никаких документов, по которым можнобыло бы узнать, кто она. В больнице и в полиции она так и значилась:«неизвестная», и потому капитан не мог получить о нейникаких сведений.

На следующий день, невзирая на слабостьи утомление, Индиана выехала в Париж. Казалось бы, теперь она моглауспокоиться, увидя, какой оборот приняли политические события; нотревога не рассуждает, а любовь внушает необоснованные опасения.

Прибыв в Париж, она в тот же вечерпоспешила к Реймону и с замиранием сердца стала расспрашивать о немпривратника.

— Барин здоров, —ответил тот, — он сейчас в Ланьи.

— В Ланьи? Вы, верно, хотитесказать в Серей?

— Нет, сударыня, в Ланьи,теперь он хозяин этого имения.

«Милый Реймон! —подумала Индиана. — Он купил наше имение, чтобы я моглаукрыться там от людской злобы. Он был уверен, что я вернусь!..»

Опьяненная счастьем, окрыленнаянадеждой на новую жизнь, Индиана побежала устраиваться в гостинице.Ночь и часть следующего дня она отдыхала. Уже столько временинесчастная женщина не спала спокойно! Ей снились сладкие, обманчивыесны, и, проснувшись, она не пожалела об иллюзиях сновидений, так какдействительность казалась ей полной надежды. Она тщательно оделась,потому что знала, какое значение придает Реймон всем мелочам костюма.Накануне она заказала себе новое красивое платье, которое ей принеслик ее пробуждению. Но, когда она захотела сделать прическу, оказалось,что это нелегко: ее чудесные длинные волосы остригли в больнице.Только сейчас она обратила на это внимание, — все этовремя тяжелые переживания и заботы отвлекали ее от всяких мыслей освоей внешности.

Тем не менее, когда она завила своикороткие черные волосы и взбила их над белым высоким лбом, когданадела на свою хорошенькую головку маленькую шляпу английского фасонаи приколола к поясу любимые цветы Реймона, она решила, что у нее ещеесть надежда понравиться ему; теперь она снова стала хрупкой ибледной, как в первые дни их знакомства; болезнь стерла с ее лицаследы тропического загара.

После полудня она наняла экипаж и околодевяти часов вечера подъехала к деревне, находившейся на опушке лесаФонтенебло. Там она велела выпрячь лошадей и приказала кучерудожидаться ее до утра, а сама пошла пешком по лесной тропинке и менеечем через четверть часа очутилась у парка Ланьи. Она попыталасьоткрыть калитку, но та оказалась запертой изнутри. Индиане хотелосьвойти тайком, незамеченной слугами, и неожиданно появиться передРеймоном. Она пошла вдоль ограды парка. Ограда была старая, и Индианавспомнила, что местами она проломана; действительно, на ее счастье,она вскоре нашла одно такое место и без особого труда проникла впарк.

Ступив на землю, которая принадлежалаРеймону и отныне должна была стать ей убежищем, святыней, крепостью иродиной, она почувствовала, что сердце ее забилось от счастья.Радостная и легкая, бежала она по извилистым и так хорошо знакомым ейаллеям английского парка, в этой своей части мрачного и пустынного.Все здесь осталось по-прежнему, исчез только мостик, связанный длянее с такими горестными воспоминаниями, и самое русло реки былоотведено; места, напоминавшие о смерти Нун, совсем изменили свойоблик.

«Он хотел, чтобы ничто ненапоминало мне о тех тяжелых минутах, — решила Индиана. —Напрасно, я все бы вынесла. Ведь это ради меня он омрачил свою душутакими тяжелыми угрызениями совести. Отныне мы равны, ибо я тожесовершила преступление. Очень возможно, что я виновница смерти мужа.Реймон может принять меня в свои объятия, мы заменим друг другу ичистую совесть и добродетель».

Она перешла реку по доскам, положеннымтам, где предполагалось построить новый мостик, и вышла в цветник.Здесь она остановилась; сердце ее готово было разорваться. Онаподняла глаза к окну своей бывшей спальни. О счастье! За голубымизанавесками сиял свет, — значит, Реймон был там. Да и могли он выбрать для себя другую комнату? Дверь потайной лестницыоказалась открытой.

«Он каждую минуту ждет меня, —подумала она, — он будет счастлив, но не изумлен».

На лестнице она остановилась, чтобынемного перевести дух. Радость была для нее не так привычна, какгоре, и она почувствовала, что силы изменяют ей. Нагнувшись, онапоглядела в замочную скважину. Реймон был один, он читал. Да, это былон, Реймон, полный жизни и сил; горе нисколько не состарило его,политические бури не тронули ни одного волоска на его голове. Онсидел спокойный и красивый, подперев белой рукой свою темноволосуюголову.

Индиана порывисто толкнула дверь, и тапослушно открылась.

— Ты ждал меня! —воскликнула она, падая на колени и прижимаясь головой к грудиРеймона. — Ты считал месяцы, дни! Ты видел, что все срокипрошли, но был уверен, что я не могу не откликнуться на твой призыв…Ты позвал меня — и вот я здесь, я здесь! Мне кажется, яумираю!..

Мысли ее смешались. Некоторое время онамолчала, задыхаясь, не будучи в состоянии ни говорить, ни думать.

Затем, как бы очнувшись, она открылаглаза, узнала Реймона и, вскрикнув, с неистовой радостью прильнула кего губам, опьяненная счастьем и страстью. Он был бледен, нем инеподвижен, словно оглушенный громом.

— Разве ты не узнаешьменя? — вскричала она. — Это я, твоя Индиана,твоя раба! Ты позвал меня из изгнания, и я проехала три тысячи льедля того, чтобы любить тебя и служить тебе. Я избранная тобою подругажизни, ради тебя я бросила все, ничего не побоялась, пожертвовалавсем, чтобы дать тебе эту минуту счастья. Счастлив ли ты? Доволен лимной? Отвечай! Я жду награды. Одно слово, один поцелуй — и ябуду вознаграждена сторицей!

Реймон ничего не отвечал. Свойственнаяему необычайная самоуверенность на этот раз покинула его. Он былпотрясен, подавлен ужасом и раскаянием при виде этой женщины у своихног. Он закрыл лицо руками и готов был провалиться сквозь землю.

— Боже мой! Боже мой! Тымолчишь, не целуешь меня, не отвечаешь ни слова! —воскликнула госпожа Дельмар, обнимая его колени. — Ты не всилах отвечать? Счастье причиняет страдание, оно может убить, я этознаю. Ах! Ты страдаешь, ты задыхаешься, я появилась слишком внезапно.Посмотри же на меня, посмотри, какая я бледная, как постарела,сколько я выстрадала. Но я страдала ради тебя, и за это ты полюбишьменя еще сильнее! Скажи мне хотя бы слово, хотя бы одно слово,Реймон!

— Мне хочется плакать, —произнес глухим голосом Реймон.

— Мне тоже! —ответила она, покрывая поцелуями его руки. — Да, слезыоблегчают. Плачь, плачь у меня на груди, я осушу твои слезы своимипоцелуями. Я пришла дать тебе счастье, Реймон, я буду для тебя всем,чем ты захочешь, — твоей подругой, служанкой илилюбовницей. Прежде я была жестокой, безумной эгоисткой; я мучила тебяи не хотела понять, что требую от тебя невозможного. Но с тех пор ямного передумала, и раз ты не боишься людского мнения и идешь радименя на все, я готова для тебя на любую жертву. Располагай мной, беримою жизнь, я твоя душой и телом. Три тысячи лье я проехала, чтобыстать твоей, чтобы сказать тебе об этом. Возьми же меня, я твоясобственность, ты мой господин!

В голове Реймона вдруг мелькнула адскиковарная мысль. Он опустил руки, которыми закрывал лицо, и сдьявольским хладнокровием посмотрел на Индиану. Жестокая усмешкапоявилась на его губах, глаза его загорелись, так как Индиана былаеще очень хороша.

— Прежде всего тебе надоспрятаться, — сказал он вставая.

— Зачем мне прятаться? —спросила она. — Разве ты не хозяин здесь и не можешьпринять и защитить меня? Ведь у меня, кроме тебя, нет никого насвете, и без тебя мне придется просить милостыню на больших дорогах.Не бойся, свет не посмеет осудить тебя за твою любовь ко мне. Всювину я принимаю на себя… Я во всем виновата… Но куда тыуходишь? — закричала она, видя, что он направляется кдвери.

Она со страхом прильнула к нему, какребенок, боящийся хоть на минуту остаться один, и на коленях поползлаза ним.

Он намеревался запереть дверь на ключ,но было уже слишком поздно: не успел он взяться за ручку, как дверьотворилась, и вошла Лора де Нанжи. Казалось, она была скорееоскорблена, чем удивлена; у нее не вырвалось ни единого восклицания,она только немного наклонилась и, прищурившись, посмотрела наженщину, лежавшую почти без чувств на полу. Затем с холодной ипрезрительной усмешкой сказала:

— Госпожа Дельмар, вам былоугодно поставить нас троих в несколько странное положение; спасибовам за то, что мне по крайней мере вы предоставили наименее смешнуюроль. В благодарность за это я могу сказать вам только одно:потрудитесь удалиться!

Негодование вернуло силы Индиане, и онавстала с гордым и независимым видом.

— Кто эта женщина, —обратилась она к Реймону, — и по какому праву онаприказывает мне у вас в доме?

— Вы находитесь здесь у меняв доме, сударыня, — возразила Лора.

— Отвечайте же, сударь! —закричала Индиана, яростно тряся несчастного Реймона за руку. —Скажите, кто она вам — любовница или жена?

— Жена, — ответилсовершенно растерявшийся Реймон.

— Я прощаю вам вашеневедение, — сказала госпожа де Рамьер с жестокойулыбкой. — Если бы вы оставались там, где, согласно вашемудолгу, вам надлежало быть, вы получили бы извещение о свадьбегосподина де Рамьера. Право, Реймон, — прибавила она снасмешливой любезностью, — мне очень жаль, что вы попали втакое неловкое положение, но всему виной ваша молодость; вдальнейшем, надеюсь, вы поймете… что в жизни следует бытьболее осторожным. Предоставляю вам самому закончить эту нелепуюсцену. Она вызвала бы у меня смех, если бы у вас не было такогонесчастного вида.

С этими словами она удалилась,довольная тем, что держалась с достоинством, и втайне торжествуя, чтоее муж оказался в столь унизительном и зависимом от нее положении.

Когда к Индиане вернулась способностьчувствовать и мыслить, она увидела, что сидит в карете, быстрокатившейся по направлению к Парижу.

29

У заставы карета остановилась, к дверцеподошел слуга, которого госпожа Дельмар узнала, так как он и впрежнее время служил у Реймона, и спросил, куда барыня прикажет себядоставить. Индиана машинально назвала улицу и гостиницу, гдеостановилась накануне. Приехав туда, она упала на стул и просиделатак до утра, позабыв о сне, не будучи в состоянии двинуться, желаятолько умереть; но она была слишком разбита и подавлена, чтобы найтив себе силы для самоубийства. Ей казалось, что после таких страданийжить невозможно и что смерть сама придет за ней. Она просидела таквесь следующий день, ничего не ела и не отвечала, когда к нейобращались с предложением услуг.

Я не знаю ничего более ужасного, чемпребывание в плохой парижской гостинице, в особенности если она,подобно той, о которой идет речь, помещается на узкой и темной улице,где в пасмурные дни тусклый свет как бы нехотя пробивается сквозьпыльные окна и ползет по закоптелому потолку. Да и в окружающей васчужой и непривычной обстановке есть что-то неприязненное и холодное;не на чем остановить взгляд, ничто не вызывает приятноговоспоминания. Тут все предметы, если можно так выразиться, никому непринадлежат, потому что принадлежат всем постояльцам сразу; в этомпомещении никто не оставляет иного следа своего пребывания, кроменикому не известной фамилии на визитной карточке, засунутой иногда зараму зеркала. Эти сдаваемые внаем помещения, служащие приютом длястольких бедных путешественников, стольких одиноких чужестранцев, длявсех одинаково негостеприимны; стены их видели много людскихстраданий, но не умеют ничего о них рассказать; разноголосый инепрерывный уличный шум не позволяет спокойно уснуть и хоть на времязабыться, освободившись от скуки и тоски. Эта обстановка можетвызвать тяжелое, подавленное настроение даже у людей, не находящихсяв таком ужасном душевном состоянии, в каком приехала сюда госпожаДельмар.

Несчастный житель провинции, ты покинулполя, голубое небо, зеленые леса, дом и семью для того, чтобызапереться в этой темнице духа и сердца, так смотри же: вот он,Париж, вот прекрасный Париж, который представлялся тебе полным чудес!Смотри, вот он расстилается перед тобой, почерневший от дождя игрязи, шумный, зловонный, стремительный, как поток сточной канавы!Вот тот обещанный тебе непрерывный праздник жизни, блестящий иблагоухающий, вот они, эти опьяняющие удовольствия, эти захватывающиенеожиданности, услада для зрения, слуха и вкуса, которые манили тебя,а ты боялся, что у тебя не хватит сил упиться всем сразу. Смотри, вотбежит парижанин; он вечно спешит, вечно озабочен; это тот самыйпарижанин, которого тебе изображали таким любезным, предупредительными гостеприимным! Утомленный шумной толпой и бесконечным лабиринтомулиц, ты в ужасе спасаешься в «приветливую» гостиницу,где тебе наскоро отводит помещение единственный слуга этого иногдаогромного заведения и где ты можешь спокойно умереть, пока дождешься,чтобы он явился на твой зов, если от утомления и горя не имеешь силсам позаботиться о тысяче мелочей, нужных для жизни.

Но быть женщиной и очутиться здесь,отвергнутой всеми, за три тысячи лье от своих близких; очутитьсяздесь без денег, что гораздо хуже, чем оказаться без воды внеобъятной пустыне; не иметь в прошлом ни одного счастливоговоспоминания, которое не было бы отравлено или выпачкано грязью; неиметь в будущем никакой надежды, ничего, что могло бы отвлечь оттяжкой действительности, — вот предел людского несчастья изаброшенности. И госпожа, Дельмар покорилась своей горькой участи ине пыталась бороться за свою разбитую, погибшую жизнь; без единойжалобы, без единой слезы предоставила она голоду, болезни и горюделать свое разрушительное дело и не предпринимала ничего, чтобыскорее покончить со своими страданиями.

Наутро второго дня ее нашли на полу,окоченевшую от холода, со стиснутыми зубами, посиневшими губами ипотухшим взором; однако она была еще жива. Хозяйка гостиницы,осмотрев ящики письменного стола и убедившись, что там почти ничегонет, стала раздумывать, не отправить ли в больницу эту незнакомку,очевидно не имевшую средств оплатить расходы, которых требуетдлительная болезнь. Но так как она была женщина гуманная , товелела уложить Индиану в постель и послала за врачом, чтобы выяснить,проболеет ли ее постоялица больше двух дней. И тут неожиданно явилсяврач, за которым не посылали… Открыв глаза, Индиана увиделаего у своего изголовья. Нет надобности называть вам его имя.

— Ах, это ты, ты! —вскричала еле живая Индиана, бросаясь в его объятия. — Этоты, мой добрый ангел! Но ты пришел слишком поздно: мне осталосьтолько умереть, благословляя тебя.

— Вы не умрете, дорогойдруг! — с волнением ответил Ральф. — Жизнь ещеулыбнется вам. Законы, запрещавшие вам быть счастливой, отныне небудут служить помехой вашему чувству. Я дорого дал бы за то, чтобыразрушить те непреодолимые чары, какими опутал вас человек, которогоя не люблю и не уважаю, но это не в моей власти, а видеть, как выстрадаете, я больше не в силах. Ваша жизнь до сих пор была ужасной,хуже она уже стать не может. Впрочем, если даже мои печальныепредположения сбудутся, если счастье, о котором вы мечтали, продлитсянедолго, вы все же насладитесь им некоторое время и не умрете, непознав его. Итак, я решил подавить в себе антипатию к господину деРамьеру. Судьба, подарившая мне эту встречу с вами, обязывает менятеперь, когда вы одиноки, стать вашим опекуном и отцом. Я долженсообщить вам, что вы свободны и можете соединить свою судьбу ссудьбой господина де Рамьера. Дельмара больше нет в живых.

Слезы медленно катились по лицу Ральфа,когда он это говорил. Индиана порывисто приподнялась на кровати и,ломая руки, в отчаянии воскликнула:

— Мой муж умер! Это я убилаего! Вы говорите мне о будущем и о счастье, но разве счастье возможнодля человека, который ненавидит и презирает сам себя. Знайте же, чтобог справедлив и что я проклята! Господин де Рамьер женился!

В изнеможении она снова упала на рукисвоего кузена. Только спустя несколько часов они возобновили этотразговор.

— Ваши угрызения совести мнепонятны, но успокойтесь, — сказал Ральф торжественным и вто же время кротким и печальным тоном, — Дельмар был ужеобречен, когда вы покинули его; он не проснулся от сна, в котором выего оставили, он ничего не узнал о вашем бегстве и умер, не проклинаяи не оплакивая вас. Под утро, очнувшись от дремоты, охватившей меня вто время, как я сидел у его изголовья, я увидел, что лицо егопосинело, а сон стал тяжелым и лихорадочным: с ним случился удар. Япобежал за вами и был очень удивлен, не найдя вас в спальне; но мненекогда было задумываться и искать вас, ваше отсутствие встревожиломеня только после смерти Дельмара. Все медицинские средства ни к чемуне привели, состояние его быстро ухудшалось; через час он скончалсяна моих руках, так и не придя в себя. Однако в последнее мгновение вего цепенеющем мозгу промелькнул луч сознания, он взял мою руку,приняв ее за вашу, ибо его пальцы уже похолодели и потеряличувствительность, попытался пожать ее и умер, лепеча ваше имя.

— Я слышала его последниеслова, — мрачно проговорила Индиана, — в туминуту, когда я собиралась покинуть его навсегда; он разговаривал сомною во сне. «Этот человек погубит тебя», —сказал он. Слова его остались у меня здесь, — продолжалаИндиана, прижав одну руку к сердцу, а другую ко лбу.

— Когда я собрался с силамии оторвался от мыслей об умершем, — снова заговорилРальф, — я подумал о вас, о вас, Индиана. Теперь высвободны и горевать о муже можете лишь по доброте сердечной или какчеловек верующий. Только для меня его смерть была утратой, так как ябыл его другом, и если он не всегда бывал приветлив, то, во всякомслучае, у меня не было соперников в его сердце. Я боялся испугать васслишком неожиданной новостью и решил дожидаться у входа в дом,полагая, что вы скоро вернетесь с утренней прогулки. Я ждал долго. Небуду говорить о моей тревоге, о поисках и о том ужасе, который обуялменя, когда я нашел окровавленный и разбитый о скалы труп Офелии,выброшенный волнами на берег. Увы! Я боялся обнаружить там же и ваштруп, ибо решил, что вы наложили на себя руки. В продолжение трехдней я считал, что на всем свете мне уже некого больше любить. Нестоит говорить вам о моих страданиях, вы должны были предвидеть их,покидая меня.

Однако вскоре в колонии распространилсяслух о вашем бегстве. Судно, пришедшее в наш порт, встретилось сбригом «Евгений» в Мозамбикском проливе, где оноподходило вплотную к вашему кораблю. Один из пассажиров узнал вас, итри дня спустя весь остров был осведомлен о вашем отъезде.

Не буду рассказывать вам о тех нелепыхи оскорбительных толках, которые возникли из-за совпадения двухсобытий, совершившихся в одну и ту же ночь: смерти вашего мужа ивашего бегства. Меня тоже не пощадили, строя и на мой счет различныевеликодушные предположения; но я не обращал на это никакоговнимания. Я должен был выполнить свой долг — убедиться в том,что вы живы, и прийти вам на помощь, если это нужно. Я уехал вскорепосле вас; переезд был ужасный, а я прибыл во Францию всего неделютому назад. Моей первой мыслью было отправиться к господину деРамьеру и узнать что-нибудь о вас. Но случайно я встретил его слугуКарла, который привез вас сюда. Я не спросил его ни о чем, кромевашего адреса, и пришел в гостиницу, уверенный, что найду вас неодну.

— Одна, одна, покинутаясамым недостойным образом! — воскликнула госпожаДельмар. — Но не будем говорить об этом человеке! Никогда,никогда не будем говорить о нем! Я не могу больше любить его, ибо яего презираю; не надо напоминать мне о том, что я его любила, —это значило бы напоминать мне о моем позоре и преступлении и отравитьужасными укорами совести мои последние минуты. Ах! Будь моимангелом-утешителем, ведь в несчастье ты всегда протягивал мне рукупомощи. В последний раз выполни свою добрую миссию, скажи мне словомилосердия и утешения, дай мне умереть спокойно, уповая на прощениевсевышнего судии.

Она призывала смерть, — ногоре не разбивает, а только еще тверже скрепляет звенья цепи,связывающей нас с жизнью. Заболеть смертельной болезнью было бы длянее облегчением, но даже на это у нее не хватило сил, и она впала вкакое-то состояние слабости и полнейшей апатии, граничащей сотупением.

Ральф всячески пробовал отвлечь еевнимание от всего, что могло ей напомнить о Реймоне. Он увез ее вТурень, окружил вниманием и заботами, неотлучно находился при ней итолько и думал, как бы ему хоть немного облегчить ей существование;но, видя, что все его попытки ни к чему не приводят, что все егостарания напрасны и не могут вызвать даже тени улыбки на ее мрачном ипоблекшем лице, он приходил в отчаяние от своего бессилия и неуменияутешить ее и горько упрекал себя за то, что при всей своей нежности илюбви ничем не может помочь ей.

Однажды, когда она была в еще болееподавленном и угнетенном состоянии, чем обычно, он, не смеязаговорить с ней, с грустным видом молча сел рядом. Тогда Индианаобернулась к нему и, нежно пожав ему руку, сказала:

— Бедный Ральф, как я мучаютебя! И с каким терпением помогаешь ты мне, эгоистичной и малодушнойженщине, переносить мое несчастье. Право, ты уже давно выполнил свойтяжелый долг. Ни от какой самой преданной дружбы нельзя требоватьбольшего, чем сделал для меня ты. Теперь предоставь меня моему горю.Не губи свою чистую и благородную жизнь, не связывай ее с моейпроклятой судьбой, поищи счастья где-нибудь еще, раз оно невозможновозле меня.

— Я действительно отчаялсяизлечить вас, Индиана, — ответил он, — ноникогда не покину вас, даже если вы скажете мне, что я вам надоел. Вынуждаетесь в уходе и заботах, и если вы не хотите, чтобы я был вашимдругом, позвольте мне по крайней мере быть вашим слугой. Выслушайтеменя: я могу предложить вам одно средство, оставленное мной накрайний случай, и средство это заведомо верное.

— Я знаю только однолекарство от горя, — ответила она, — этозабвение, ибо уже давно убедилась, что разум здесь бессилен. Будем женадеяться, что время все излечит. Если бы я могла, я тотчас же, изблагодарности к тебе, стала бы такой же веселой и спокойной, как вдни нашего детства. Поверь, мой друг, мне совсем не хочется носитьсясо своим горем и растравлять свою рану; разве я не знаю, что все моистрадания отзываются в твоем сердце? Увы, как бы я хотела все забытьи выздороветь! Но я всего лишь слабая женщина, Ральф; будь терпеливсо мной и не считай меня неблагодарной.

И она горько заплакала. Сэр Ральф взялее за руку.

— Послушай, дорогая мояИндиана, — сказал он. — Забвение не в нашейвласти. Я не обвиняю тебя. Я могу вынести любые страдания, но видеть,как страдаешь ты, выше моих сил. Да и стоит ли нам, слабым созданиям,бороться с неумолимой судьбой? Довольно влачить это тяжкоесуществование. Бог, в которого мы оба верим, обрекая человека настрадания, дал ему возможность от них избавиться. Мне кажется,превосходство человека над неразумным животным и состоит в том, чтоон знает средство, которое может избавить его от всех несчастий. Этосредство — самоубийство, его-то я тебе и предлагаю и дажесоветую.

— Я часто думала об этом, —немного помолчав, ответила Индиана. — Когда-то у меня былосильное искушение лишить себя жизни, и только мои религиозные взглядыудерживали меня от этого. С тех пор я много передумала в одиночестве,и мои мысли стали более возвышенными. Постигшие меня несчастьянаучили меня иной религии, не той, что исповедуют люди. Когда тыявился мне на помощь, я уже приняла решение умереть голодной смертью,но ты просил меня жить, и я не имела права отказать тебе в этойжертве. Теперь меня удерживают твоя жизнь и твое будущее. Что будешьделать ты, мой бедный Ральф, если останешься один на свете, безсемьи, без любви, без привязанности? После нанесенных мне сердечныхран я уже ни на что не годна, но я, возможно, выздоровею. Клянусьтебе, Ральф, я приложу к этому все старания! Потерпи еще немного,быть может, скоро я начну улыбаться… Я хочу снова статьспокойной и веселой, хочу посвятить тебе свою жизнь, за которую тыстолько боролся…

— Нет, нет, мой друг, —возразил Ральф, — я не хочу такой жертвы и никогда неприму ее. Разве моя жизнь дороже вашей? Чего ради обрекать себя намучительное существование только для того, чтобы скрасить мне жизнь?Неужели вы думаете, что я могу наслаждаться жизнью, зная, что вы неразделяете моей радости? Нет, я не настолько эгоистичен. Поверьтемне, не следует брать на себя такой непосильный подвиг: отказаться отвсякого себялюбия — это слишком большая гордыня исамонадеянность. Обсудим спокойно наше положение, будем рассматриватьте дни, что нам остается прожить, как наше общее достояние, которымни один из нас не имеет права располагать без согласия другого. Ужедавно — с самого рождения, мог бы я сказать, — жизньтяготит меня. Теперь у меня нет больше сил выносить ее без горечи ивозмущения. Уйдем вместе, Индиана, вернемся к богу, пославшему нас наэту несчастную землю, в эту юдоль слез; он, без сомнения, неотвергнет нас и примет в свое лоно, когда, усталые и измученные, мыпредстанем перед ним, умоляя его о милосердии и прощении. Я верю вбога, Индиана, и я первый научил вас верить в него. Послушайтесьменя: благородное сердце не укажет ложного пути тому, кто с чистойдушой вопрошает его. Мы оба так много страдали, что, наверно,искупили все наши грехи. Крещение горем очистило наши души, вернем ихтому, кто создал их.

Эта мысль занимала Ральфа и Индиану втечение нескольких дней, после чего они решили, что вместе лишат себяжизни. Оставалось только выбрать способ самоубийства.

— Это очень важный вопрос, —сказал Ральф, — я уже размышлял над ним, и вот что я хочупредложить. То, что мы задумали, не плод минутного заблуждения, аспокойно, тщательно обдуманный шаг, который вытекает из нашей веры,поэтому приступить к выполнению его нужно с тем же благоговением, скаким верующий приступает к церковному таинству. Для нас мир —это тот храм, где мы поклоняемся богу. Среди величественной идевственной природы мы сильнее чувствуем его могущество, неоскверненное рукою человека. Вернемся же в пустыню, — таммы сможем молиться. Здесь, в этой стране, кишащей людьми и пороками,на лоне цивилизации, отвергающей бога или извращающей его лик, я будучувствовать себя стесненным, рассеянным и печальным. А я бы хотелумереть радостно и безмятежно, обратив свой взор к небесам. Но развездесь увидишь небо? Я укажу вам уголок земли, где можно расстаться сжизнью красиво и торжественно; это пустынное ущелье Берника наострове Бурбон, у водопада, низвергающего свои прозрачные, отливающиерадугой воды в глубокую пропасть. Там провели мы самые счастливые днинашего детства; там плакал я в самые тяжелые минуты жизни; тамнаучился я молиться и надеяться — и там хотел бы в одну из техпрекрасных ночей, какие бывают только на юге, погрузиться в чистыеводы и найти прохладную и цветущую могилу на дне зеленой бездны. Еслиу вас нет другого места, которое вы предпочитали бы этому,согласитесь совершить наше двойное жертвоприношение в ущелье, бывшемсвидетелем наших детских игр и юношеских страданий.

— Хорошо, —ответила госпожа Дельмар, протянув ему в знак согласия руку. —Меня всегда с непреодолимой силой притягивала вода, вероятно из-завоспоминаний о бедной Нун. Мне приятно умереть так же, как умерлаона; это будет искуплением за ее смерть, невольной причиной которой яоказалась.

— Кроме того, —продолжал Ральф, — новое путешествие по морю, на этот разсовершенно в ином душевном состоянии, даст нам прекрасную возможностьсобраться с мыслями, отрешиться от земных привязанностей, чтобыпредстать очищенными от всякой скверны перед верховным судией.Оторванные от мира, готовые с радостью покинуть жизнь, мы свосхищением будем созерцать во всей ее мощи и красоте взволнованнуюбурей стихию. Уедем, Индиана, отряхнем от своих ног прах этойнеблагодарной земли. Умереть здесь, на глазах у Реймона, было бымелкой и недостойной местью. Предоставим богу покарать этогочеловека… Нет, лучше будем молить его даровать свое милосердиеэтому неблагодарному и черствому сердцу.

Они уехали. Шхуна «Нахандов»,быстрая и легкая как птица, понесла их на родину, дважды имипокинутую. Никогда еще не совершали они такого радостного и быстрогопутешествия. Казалось, попутный ветер решил сопровождать до мирнойгавани обоих страдальцев, так долго скитавшихся среди бурных волн иподводных камней жизни. Все три месяца Индиана пожинала плоды своегопослушания советам Ральфа; она чувствовала себя значительно лучше,морской воздух, живительный и свежий, укрепил ее слабое здоровье, ееизмученное сердце успокоилось. Уверенность в том, что скоро наступитконец их страданиям, действовала на нее так же, как обещания врачадействуют на верящего в них больного. Она забыла о прошлом, душа еетеперь жила надеждой на лучшую, иную жизнь, и мысли были проникнутычудесной, неземной отрадой. Никогда еще море и небо не казались ейтакими прекрасными. Как будто она видела их впервые, —столько блеска и величия открылось теперь ее взору. Чело еепрояснилось, и, казалось, божественный свет лился из ее кроткихголубых глаз.

Столь же необычайная перемена произошлаи в душе и во внешности Ральфа; одни и те же причины одинаковоподействовали на обоих. Его душа, ожесточившаяся в борьбе снесчастьями, смягчилась под влиянием живительного луча надежды;оскорбленное и измученное сердце успокоилось. Его слова отражалитеперь его чувства, и Индиана впервые узнала его настоящий характер.Установившиеся между ними теплые, родственные отношенияспособствовали тому, что у него пропала мучительная застенчивость, ау нее — несправедливые предубеждения. Присущая Ральфунеловкость постепенно исчезала, а Индиана совершенно изменила своенеправильное мнение о нем. В то же время мучительное воспоминание оРеймоне сглаживалось, бледнело и рассеивалось как дым переднеизвестными ей доселе добродетелями и душевным благородством Ральфа.По мере того как один рос и возвышался в ее глазах, другой падал всениже; наконец, благодаря постоянному сравнению этих двух людей,последнее воспоминание о роковой и слепой любви к Реймону угасло в еедуше.

30

В прошлом году, в один из тех вечероввечного лета, что царят в здешних широтах, со шхуны «Нахандон»сошли на берег два пассажира и спустя три дня после своего прибытияотправились в глубь гористого острова. Эти три дня они посвятилиотдыху, — поступок весьма странный и, казалось бы,противоречащий приведшему их сюда намерению. Но они, очевидно,рассуждали иначе; испив на веранде ароматного фахама, они оделись сособой тщательностью, как если бы собрались провести вечер в гостях,а затем направились по горной тропинке к ущелью Берника, куда ипришли через час.

Случаю было угодно, чтобы этот вечербыл одним из самых прекрасных лунных вечеров под тропиками. Ночноесветило, едва поднявшись из темных волн, уже протянуло по морюсверкающую серебряную дорожку. Но его сияние еще не проникло вущелье, и на поверхности озера трепетало только отражение несколькихзвезд. Даже по хрупким и блестящим листьям лимонных деревьев, росшихнаверху, на склоне горы, еще не рассыпались светлые лунные блестки.Эбеновые и тамарисковые деревья шелестели во тьме, и лишь одни пышныеверхушки высоко вознесшихся стройных пальм светились каким-тозеленоватым сиянием.

Морские птицы затихли в расселинахскал; только вдали, за выступами гор, слышалось печальное и страстноеворкование синих голубей. Красивые жуки, похожие на ожившиедрагоценные камни, тихо шуршали в листве кофейного дерева или сжужжанием скользили над поверхностью озера; однообразный шумводопада, казалось, вел таинственную беседу с эхом своих берегов.

Два одиноких путника дошли поизвилистой тропинке до вершины ущелья, откуда поток низвергается впропасть, подобно легкому столбу белой водяной пыли. Они очутились нанебольшой площадке, вполне пригодной для исполнения задуманного имиплана. Лианы, спускавшиеся с ветвей рафии, образовали здесьестественную беседку, нависшую над водопадом. Сэр Ральф сизумительным хладнокровием срезал несколько ветвей, которые моглипомешать им, затем взял свою кузину за руку и усадил ее на скале,покрытой мхом, откуда днем открывается прекрасный вид на всю этудикую и могучую природу. Но сейчас, когда мрак ночи и облако брызгнад водопадом окутывали все вокруг, пропасть, лежавшая под ними,казалась бездонной и страшной.

— Должен вам заметить,дорогая Индиана, — сказал Ральф, — что дляуспеха того, что мы задумали, необходимо полное самообладание. Есливы слишком поспешно броситесь в ту сторону, приняв в темноте скалы запустое пространство, вы неминуемо разобьетесь и умрете медленной имучительной смертью; но если вы постараетесь попасть в белую полосуводопада, то он увлечет вас с собою и сам погрузит в волны озера.Впрочем, если вы хотите, мы можем подождать еще час — лунатогда поднимется достаточно высоко, и мы будем ясно видеть всеокружающее.

— Хорошо, —ответила Индиана, — тем более что эти последние мгновениямы должны посвятить мыслям о боге.

— Вы правы, мой друг, —отозвался Ральф, — я тоже считаю, что этот последний часдолжен быть часом размышления и молитвы. Я не хочу сказать, что мыдолжны примириться со всевышним, — это значило бы забытьрасстояние, которое отделяет нас от его могущества, но мы должны, какмне кажется, простить людей, заставивших нас страдать, и пустьвольный ветер донесет слова милосердия и прощения тем, кто находитсяна севере, за три тысячи лье от нас.

Индиана выслушала его спокойно и безудивления. За последние месяцы ее восхищение Ральфом возросло в тойже мере, в какой изменился сам Ральф. Теперь он не был для нее толькофлегматичным наставником, — она шла за ним не рассуждая,как за добрым гением, который должен освободить ее от всех земныхстраданий.

— Я согласна, —ответила Индиана, — я с радостью чувствую, что мненетрудно простить, в моем сердце нет больше ни ненависти, нисожаления, ни любви, ни злобы. Сейчас я готова забыть все горестимоей печальной жизни и неблагодарность людей, окружавших меня.Великий боже, ты видишь, мое сердце открыто перед тобой, ты знаешь,что оно спокойно и чисто, и все мои помыслы с любовью и надеждойобращены к тебе.

Ральф сел у ног Индианы и стал вслухчитать молитвы; громкий голос его заглушал шум водопада. Возможно,что впервые за всю жизнь его мысли находились в полном соответствии спроизносимыми им словами. Час смерти настал, душа его была теперьсвободна, в ней не было ничего скрытого, она принадлежала толькобогу; все земные оковы спали с нее; она очистилась от греховныхстрастей и в свободном порыве стремилась к ожидавшему ее небу;покров, скрывавший столько добродетели, величия и внутренней силы,теперь исчез, и светлый ум Ральфа засиял той же красотой, что и егоблагородное сердце.

Подобно тому, как пламя сверкает вклубах дыма и рассеивает их, священный огонь, дремавший в глубине егодуши, вырвался наружу и загорелся ярким светом. Как только этотчеловек с неподкупной совестью впервые почувствовал, что его ничто несвязывает, что ему нечего скрывать, слова с легкостью полились из егоуст, и он, за всю жизнь не говоривший ничего, кроме самых банальныхвещей, стал в свой последний час таким красноречивым и убедительным,каким никогда не бывал Реймон. Не буду передавать вам те странныеречи, которые он доверил горному эху; он сам не смог бы повторить ихнам. Бывают в жизни такие мгновения, полные экстаза и вдохновенноговосторга, когда наши мысли очищаются, становятся возвышенными иотрываются от земли. Эти редкие мгновения поднимают нас на такуювысоту, уносят так далеко, что, спустившись на землю, мы не в силахвновь вызвать только что испытанный нами душевный восторг и не умеемотдать себе в нем отчет. Кто может понять таинственные виденияотшельника? Кто может рассказать о мечтах поэта, прежде чем тот,очнувшись от экстаза, переложит их на бумагу? Кто может поведать очудесах, открывающихся душе праведника в час, когда небо готовопринять его? Ральф, казавшийся таким заурядным, был, однако,человеком исключительным, ибо твердо верил в бога и поступал всегдасогласно своей совести, — теперь же он подводил итог всейсвоей жизни. Наконец-то он мог быть самим собой, мог обнаружить своювнутреннюю сущность и снять с себя перед всевышним судией ту маску,какую люди заставили его носить. Сбросив власяницу, в которуюстрадания облекли его бренное тело, он выпрямился во весь рост,величественный и радостный, как если бы уже вошел в райскую обитель.

Слушая его, Индиана не испытывалаудивления и не спрашивала себя, Ральф ли это. Прежнего Ральфа большене существовало, а тот, кому она внимала сейчас, казался ей другом,являвшимся ей иногда в сновидениях и воплотившимся в человека теперь,когда она была на краю могилы. Индиана почувствовала, что ее душаувлечена тем же порывом. Горячее, благоговейное чувство наполняло еетем же волнением; слезы восторга катились из ее глаз на склоненнуюголову Ральфа.

В это время луна поднялась надверхушкой большой пальмы, и ее бледный мягкий свет, проникнув сквозьгустую сеть лиан, озарил белое платье и черные косы Индианы. В лунномсиянии она казалась призраком, блуждающим среди пустынных скал.

Сэр Ральф опустился перед ней на колении сказал:

— Теперь, Индиана, простимне все то зло, которое я причинил тебе, чтобы и я мог простить егосебе.

— Увы, — ответилаона, — мне нечего прощать тебе, бедный мой Ральф! Я должнаблагословлять тебя в свой последний час, так же как благословлялатебя во все тяжелые минуты своей грустной жизни.

— Не знаю, насколько явиноват, — продолжал Ральф, — но не может быть,чтобы за все время долгой и трудной борьбы с жестокой судьбой я ни вчем не провинился перед тобой, хотя бы невольно.

— О какой борьбе говоритевы? — спросила Индиана.

— Об этом, —ответил он, — я и хочу рассказать вам, прежде чем умереть;это тайна всей моей жизни. Вы уже спрашивали меня о ней на корабле вовремя нашего обратного путешествия, и я обещал объяснить вам все наберегу озера Берника в тот час, когда луна в последний раз взойдетнад нами.

— Этот час настал, —сказала она. — Я слушаю вас.

— Наберитесь терпения,Индиана, я должен рассказать вам очень длинную историю —историю всей моей жизни.

— Мне думается, я ее знаю, —ведь я почти никогда не расставалась с вами.

— Ни один день, ни один часмоей печальной повести вам не известен, — грустнопромолвил Ральф. — Когда я мог рассказать вам ее? Судьбебыло угодно, чтобы единственным подходящим моментом для моегопризнания оказались последние минуты нашей жизни. Но, насколько этопризнание было бы преступным и безумным раньше, настолько сейчас оноестественно и уместно. Никто не может упрекнуть меня за то, что всвой последний час я хочу открыть вам душу. Я уверен, что выдоставите мне эту последнюю радость и согласитесь выслушать меня сосвойственными вам терпением и кротостью. Дослушайте же до конца моюпечальную повесть, и, если мои слова будут утомлять или сердить вас,внимайте шуму водопада, поющего нам похоронную песнь.

Я был рожден, чтобы любить. Никто извас не хотел этому верить, и это заблуждение наложило свою печать намой характер. Природа, наградив меня пылкой душой, совершила страннуюошибку: она дала мне невыразительное лицо и неповоротливый язык; онаотказала мне в том, чем обладают даже самые грубые люди, —в умении выражать свои чувства словами и взглядами. Это и сделаломеня эгоистом. О моем нравственном облике судили по внешности, и язасыхал, как несорванный плод под жесткой кожурой, которую не могсбросить. Чуть не со дня рождения я был лишен той нежности, в какойнуждается ребенок. Моя мать не захотела сама меня кормить, так какулыбка не озаряла моего младенческого лица в ответ на ее ласку. Ввозрасте, когда трудно отличить чувство от потребности, я былзаклеймен отвратительным прозвищем эгоиста.

Уже тогда все решили, что меня никто неполюбит, ибо сам я никогда не говорил о своих привязанностях. Менясделали несчастным и считали, что я этого не чувствую; меня почтиизгнали из родительского дома, и я искал приюта на скалах, словнопугливая морская птица. Вы знаете, каково было мое детство, Индиана!Я проводил целые дни в одиночестве среди гор, и никогда мать нетревожилась, не искала меня, ничей ласковый голос не раздавался втишине ущелий и не звал меня с наступлением ночи домой. Я выросодиноким и жил одиноким; но судьба не допустила, чтобы я оставалсянесчастным до конца моих дней, так как умру я не один.

Однако уже в то время небо послало мнеутешение, надежду и радость. Вы вошли в мою жизнь, как если б вы былисозданы для моего счастья. Бедное дитя! Вы были так же заброшены, каки я, так же лишены любви и ласки и, казалось, были предназначены мне;по крайней мере я льстил себя этой надеждой. Был ли я слишкомсамонадеян? В продолжение десяти лет вы принадлежали мне,принадлежали безраздельно, я не знал соперников, не знал тревог.Тогда я не понимал еще, что такое ревность.

Это время, Индиана, было лучшим в моейжизни. Вы стали моей сестрой, дочерью, подругой, ученицей, моимединственным товарищем. И вот когда я осознал, что я вам нужен, жизньприобрела для меня значение, и я уже не жил, как дикое животное. Радивас я старался преодолеть подавленное состояние, в какое повергломеня презрительное отношение близких. Я начал уважать себя, зная, чтонеобходим вам. Буду вполне откровенен, Индиана: решив ради вас нестибремя жизни, я в душе надеялся на награду. Я привык к мысли (проститеменя за мои слова, я и сейчас не могу произнести их без трепета)…я привык к мысли, что вы станете моей женой. Вы были еще ребенком, ая уже смотрел на вас как на свою невесту; мое воображение рисоваломне вас во всем очаровании юности, и я с нетерпением ждал того дня,когда вы станете взрослой. Мой брат, вытеснивший меня изродительского сердца, любил заниматься хозяйством и развел сад нахолме, который днем виден отсюда, — новые владельцыпревратили его теперь в рисовую плантацию. Уход за цветами доставлялему много радости; каждое утро он спешил взглянуть на цветы —выросли ли они за ночь — и удивлялся, что они не растут такбыстро, как бы ему хотелось. А для меня, Индиана, единственнымзанятием, единственной радостью, единственным сокровищем были вы. Выбыли тем молодым растением, которое я выращивал, и я не могдождаться, когда бутон распустится и превратится в цветок. Каждоеутро я жадно взглядывался в ваше лицо, стараясь уловить, какотразился на вас еще один прожитый день, — ведь я был ужеюношей, а вы все еще ребенком. В моей груди уже зарождались неведомыевам желания; мне было пятнадцать лет, и воображение мое проснулось, —а вы, вы удивлялись тому, что я нередко грустил и не разделял вашейрадости, хотя и принимал участие в ваших играх. Вы не понимали того,что какая-нибудь птичка или плод не радовали меня в такой же мере,как вас, и уже тогда я казался вам холодным и странным. И все же вылюбили меня таким, каким я был; несмотря на мою грусть, каждоемгновение моей жизни принадлежало вам; мои страдания сделали вас ещедороже моему сердцу, и я питал безумную надежду, что в одинпрекрасный день вы превратите мою печаль в радость.

Увы! Простите мне эту кощунственнуюмысль, но я жил ею в течение десяти лет. Если для меня, несчастногоюноши, было преступлением мечтать о вас, прекрасное и свободное дитягор, то бог один виноват в том, что вложил мне в душу эту дерзкуюмечту, составлявшую весь смысл моего существования. Чем еще могложить мое сердце, непонятое и оскорбленное, жаждавшее любви и нигде ненаходившее себе отрады? От кого еще мог я ждать нежного взгляда,улыбки любви, как не от вас, которую я любил и как отец и каквозлюбленный?

Но пусть вас не пугает, что вы вырослипод защитой несчастного юноши, сгоравшего от любви. Ни одной нечистоймыслью, ни одной преступною мечтой не осквернил я вашей детской души.Никогда с греховными помыслами не касался я губами ваших щек. Ябоялся стереть с них налет невинности, которым они были покрыты,подобно тому как плоды бывают покрыты утром влажною росой. Моипоцелуи были только отеческими, и когда вы шаловливо касались вашиминевинными губками моих губ, вас не обжигало пламя страсти. Нет, не ввас, маленькая синеглазая девочка, был я тогда влюблен. Когда ядержал вас в своих объятиях, любуясь вашей невинной улыбкой и милымиласками, вы были для меня дочкой или младшей сестренкой. Но я былвлюблен в ту девушку, какой вы должны были стать в пятнадцать лет; и,отдаваясь пылу своей юности, я жадным взором заглядывал в будущее.

Когда я читал вам историю любви Павла иВиргинии, вы только наполовину понимали ее. И все же вы плакали, хотядля вас это была лишь повесть о брате и сестре, тогда как я трепеталот сочувствия к страданиям влюбленных. Для меня эта книга былапыткой, а вас она радовала. Вам нравилось слушать рассказ опривязанности верного пса, о красоте кокосовых пальм и о песнях неграДоминго. Я же наедине перечитывал беседы Павла с его подругой,вчитывался в ужасные сомнения одного, тайные муки другой. О, какхорошо понимал я эти первые волнения юности, это желание найти всвоем сердце объяснение тайн жизни, это восторженное обожаниепредмета своей первой любви! Но будьте ко мне справедливы, Индиана:ничем и никогда не нарушил я мирного течения вашего детства, ниединым словом не обмолвился при вас, что в жизни существуют муки ислезы. В десять лет вы были такой же невинной и беспечной, как и втот день, когда ваша кормилица положила вас мне на колени, в день,когда я хотел лишить себя жизни.

Часто, сидя один на этой скале, я висступлении ломал руки, слушая голоса, воспевавшие весну и любовь иэхом отдававшиеся в горах, видя, как птицы преследуют и дразнят другдруга, как насекомые в нежной истоме дремлют в чашечках цветов,вдыхая душистую пыльцу, летящую от пальмы к пальме. Тогда я пьянел,безумствовал и просил любви у цветов, у птиц, у водопада. Янеистовствовал, призывая неведомое мне блаженство, и одна мысль о немсводила меня с ума. Но стоило мне увидеть вас, радостно и веселобегущую ко мне по тропинке, темноволосую, в белом платьице, —вас, такую маленькую, так неуклюже карабкавшуюся по скалам, чтоиздали вас можно было принять за антарктического пингвина, —как пыл мой стихал и губы переставали гореть. При виде десятилетнейИндианы я забывал о той пятнадцатилетней девушке, о которой толькочто грезил; с чистой радостью я протягивал к вам руки, ваши ласкиосвежали мой горячий лоб; я был счастлив, я чувствовал себя отцом!

Сколько мирных, счастливых дней провелимы здесь, в глубине этого ущелья! Сколько раз я мыл вам ножки впрозрачной воде этого озера! Сколько раз смотрел на вас, спящуюздесь, в тростниках, в тени латании, служившей вам зонтиком! В такиеминуты порой возобновлялись мои мучения. Я приходил в отчаяние оттого, что вы еще так малы, и спрашивал себя, доживу ли я, испытываятакие страдания, до того дня, когда вы сможете понять меня и ответитьна мое чувство? Я осторожно касался ваших тонких, как шелк, волос, ис любовью целовал их, сравнивал их с локонами, срезанными с вашейголовки в предыдущие годы и спрятанными у меня в бумажнике. Я срадостью замечал, что с каждым годом они все более темнеют. Затем ясмотрел на ствол финиковой пальмы, где в течение нескольких летотмечал ваш рост. На дереве еще сохранились эти зарубки, Индиана, янашел их в последний раз, когда приходил сюда предаваться своемугорю. Вы выросли и расцвели. Как и следовало ожидать, ваши волосыстали черными как смоль, но… но увы! — все это былоне для меня: не для меня вы выросли, не для меня расцвела вашакрасота и не для меня, а для другого впервые забилось ваше сердце!

Помните, как мы носились легкимиголубками вдоль миртовых кустов? Помните, как порой блуждали всаваннах, высоко в горах? Однажды мы решили добраться до туманныхвершин Салаза, но не подумали о том, что чем выше, тем реже будутпопадаться фруктовые деревья, тем труднее будет находить воду вгорных ручьях, тем сильнее и резче будет ветер.

Когда вы увидели, что растительностьисчезает, вы захотели вернуться, но вскоре за полосой вереска мынаткнулись на поляну земляники, и вы с таким удовольствием принялисьсобирать ягоды и наполнять ими вашу корзиночку что не хотели уходить.Пришлось остаться. Потом мы шли по пористым скалам вулканическогопроисхождения, покрытым пушистыми мхами. При виде жалких былинок,колеблемых ветром, мы невольно подумали о доброте природы, которая,казалось, дала им теплую одежду для защиты от холодного воздуха.Затем туман сделался таким густым, что мы не могли идти дальше, и нампришлось повернуть обратно. Я нес вас на руках, осторожно спускаясьпо крутым склонам горы. Ночь застала нас на опушке леса,встретившегося на нашем пути. Я нарвал для вас гранатов, а сам, чтобыутолить жажду, удовольствовался чистым и прохладным соком лиан,обильно вытекавшим из надломленных мною веток. Мы вспомнили тогда оприключениях наших любимых героев, заблудившихся в лесах Краснойреки. Но у нас не было, как у них, ни любящих матерей, ни преданныхслуг, ни даже верной собаки, и о нас никто не беспокоился. Тем неменее я был доволен и горд, что один охраняю вас, и считал себясчастливее Павла.

Да, уже тогда я чувствовал к вамистинную, глубокую и чистую любовь. Нун в десять лет была на головувыше вас; как настоящая креолка, она была не по годам развита, еевлажный взор временами принимал странное выражение, — посвоим повадкам и характеру она была уже девушкой. Однако я не любилНун, или, вернее, я любил ее только из-за вас, поскольку она былаподругой вашего детства. Я не думал о том, красива ли она и станет лисо временем еще лучше. Я не смотрел на нее. В моих глазах она былаболее ребенком, нежели вы. Это потому, что я любил вас и думал толькоо вас: вы были моей избранницей, мечтой моей юности…

Но я не мог знать, что готовит мнебудущее. Брат мой умер, и меня принудили жениться на его невесте. Нестоит рассказывать об этой поре моей жизни; она не была для менясамой тяжелой, Индиана, хотя я и был женат на женщине, нелюбимой мноюи ненавидевшей меня. Я стал отцом и потерял сына, а когда овдовел,узнал, что вы уже замужем!

Не буду рассказывать вам о днях,проведенных мной в изгнании в далекой Англии, о том, как я страдалтогда. Если я и был виноват перед кем-нибудь, то не перед вами, а натого, кто виноват передо мною, я не хочу жаловаться. Так я сделалсяеще большим эгоистом , то есть стал еще грустнее иподозрительнее, чем прежде. Чем больше во мне сомневались, тем большезамыкался я в себе и привыкал рассчитывать только на собственныесилы. В посланных мне судьбой испытаниях меня поддерживал лишь голосмоего сердца. Меня осуждали за то, что я не люблю женщину, вышедшуюза меня замуж по принуждению и не выказывавшую мне ничего, кромепрезрения. В дальнейшем одним из главных признаков эгоизма считалимою кажущуюся нелюбовь к детям. Реймон не раз безжалостно насмехалсянад этой моей чертой, говоря, что заботы о воспитании детей невяжутся со строго размеренными привычками старого холостяка. Он,наверное, не знал, что я был отцом и что я воспитал вас. И никто извас не хотел понять, что воспоминание о сыне долгие годы оставалосьдля меня таким же мучительным, как и в день его смерти, и что моеистерзанное сердце больно сжималось при виде белокурых головок,напоминавших мне о нем. Когда человек несчастлив, в нем стараютсянайти как можно больше плохого, — вероятно, из боязни, чтопридется жалеть его.

Никто не мог понять также глубокоговозмущения и мрачного отчаяния, овладевшего мной, когда меня,несчастного юношу, выросшего в пустыне и не видевшего никогда ни откого сочувствия, оторвали от здешних мест, чтобы навязать емуобщественные обязанности; когда мне приказали занять после брагаместо среди тех, кто оттолкнул меня, и когда стали внушать, что уменя есть долг по отношению к людям, никогда не выполнявшим своегодолга по отношению ко мне. И что же? Никто из моей семьи не хотелбыть в свое время мне опорой, а теперь все стали призывать меня назащиту своих интересов! Мне не позволили даже спокойно наслаждатьсятем, в чем не отказывают и париям, — наслаждатьсяодиночеством! У меня в жизни была только одна радость, одна надежда,одна мечта — мечта о том, что вы станете моей женой. У меняотняли эту мечту и сказали, что вы недостаточно для меня богаты.Какая горькая ирония для меня, выросшего в горах, изгнанного изродительского дома! Я не ощущал вкуса к богатству и не умел импользоваться, а меня заставляли теперь заботиться о процветаниидругих!

Однако я подчинился. Я не имел правапросить о том, чтобы меня не лишали моего счастья; меня и такдостаточно презирали, а если бы я начал протестовать, то стал быненавистен всем. Мать, неутешно оплакивавшая смерть моего брата,заявила, что умрет, если я не выполню своего долга. Отец ставил мне ввину, что я не умею утешить его, как будто я был виноват в том, чтоон недостаточно любил меня и готов был проклясть, если я посмею егоослушаться. И я подчинился. Но то, что я выстрадал, даже вы, Индиана,так много страдавшая сами, вряд ли можете понять. Гонимый,оскорбленный, угнетаемый людьми, я все же не отплатил им злом зазло, — и уже по одному этому можно судить, что сердце моене было черствым, как все думали.

Когда я вернулся сюда и увиделчеловека, за которого тебя выдали замуж… прости меня, Индиана,тут я действительно оказался эгоистом. В любви всегда есть доляэгоизма, раз даже моя любовь не была лишена его! Я испытывал какую-тожестокую радость при мысли, что эта пародия на брак дала тебехозяина, а не супруга. Тебя всегда удивляла моя привязанность к нему.Видишь ли, я не считал его своим соперником. Я прекрасно понимал, чтоэтот старик не может ни внушить любовь, ни почувствовать ее сам и чтосердце твое останется девственным в этом браке. Я был ему благодаренза твою холодность и твою грусть. Если бы он остался здесь, я, бытьможет, стал бы виновен во многом, но вы уехали, а я оказался не всилах жить без тебя. Я пытался побороть неукротимую любовь, котораявспыхнула во мне с новой силой, когда я увидел тебя, красивую игрустную, именно такую, какой видел в своих мечтах еще в твои детскиегоды. Одиночество лишь усилило мою тоску, и я не мог уже противитьсяжеланию видеть тебя, жить с тобой под одной крышей, дышать однимвоздухом, постоянно наслаждаться звуками твоего нежного голоса. Тызнаешь, с какими препятствиями я встретился, какое недоверие мнепришлось побороть; и я понял тогда, какую тяжелую задачу взял насебя. Я не мог жить с тобой вместе, не успокоив твоего мужа священнойклятвой, — а я всегда держал свое слово. Я твердо решилумом и сердцем никогда не забывать принятой на себя роли брата, —и скажи, Индиана, нарушил ли я хоть когда-нибудь свой обет?

Я понял также, что для меня будет оченьтрудно, быть может даже невозможно, выполнить этот тяжелый долг, еслия сброшу с себя маску, не допускающую ни близости, ни возникновенияглубокого чувства. Я понял, что мне не следует играть с огнем, таккак моя страсть слишком сильна и может вырваться наружу. Япочувствовал, что должен оградить себя ледяной стеной, чтобы невозбуждать в тебе — на свою погибель — ни интереса, ниучастия. Я сказал себе, что в тот день, когда ты пожалеешь меня, яуже буду виновен,

— и согласился на всю жизньпрослыть черствым эгоистом, каким я, к счастью, и был в ваших глазах.Успех моего притворства превзошел все ожидания, вы выказывали мнеоскорбительную жалость, вроде той, какую питают к евнухам, вы считалименя бездушным и бесчувственным, вы презирали меня, а я из чувствадолга принужден был сдерживать свой гнев и желание отомстить, так какиначе выдал бы себя и показал вам, что я мужчина.

Я жалуюсь на людей, но не на тебя,Индиана. Ты всегда была добра и снисходительна ко мне; ты не гналаменя, несмотря на ту отвратительную личину, какую я надел, чтобы бытьвозле тебя. Ты всегда бережно относилась ко мне, и я не краснел, чтовзял на себя такую роль; ты заменяла мне все, и порой я с гордостьюдумал, что если ты благосклонно относишься ко мне, несмотря на моепритворство, то, может быть, ты полюбила бы меня, узнав, каков я вдействительности. Увы, всякая другая оттолкнула бы меня, не протянулабы руки такому ничтожеству, как я, не умевшему ни мыслить, ниговорить. Все, кроме тебя, с презрением отвернулись от эгоиста. Ах, на свете было лишь одно существо, настолько великодушное, чтобывзять на себя эту тяжкую задачу. Только одно благородное сердце моглосогревать своим священным огнем замкнутую и холодную душу человека,отверженного всеми, сердце, в избытке обладавшее теми чувствами,каких недоставало мне. На свете была только одна Индиана, способнаялюбить такого Ральфа!

Кроме тебя, снисходительнее другихотносился ко мне Дельмар. Ты даже обвиняла меня в том, что япредпочитаю его тебе, жертвую твоим благополучием ради себя,отказываюсь вмешиваться в ваши семейные ссоры. Несправедливая, слепаяженщина! Ты не видела, что я делал для тебя все возможное, а главное,ты не поняла того, что я не мог открыто заступаться за тебя, не выдавэтим своих чувств. Что сталось бы с тобой, если б Дельмар прогналменя? Кто оберегал бы тебя терпеливо и молча, с постоянством итвердостью вечной и неугасающей любви? Ведь не Реймон же! А затем,признаюсь: я любил этого грубого и сурового старика из благодарностиза то, что он, имея возможность отнять у меня мое единственноесчастье, не сделал этого; любил за то, что он не был любим тобою; зато, что его горе сближало его со мной; любил и за то, что он никогдане давал мне повода терзаться муками ревности.

Но сейчас я подхожу к рассказу о техстраданиях, какие я пережил, — о той роковой поре, когдавы отдали свою любовь, о которой я столько мечтал, другому. Толькотогда я окончательно понял, какое сильное чувство я подавлял в себестолько лет. Ненависть проникла в мое сердце и отравила его, аревность лишила меня последних сил. До тех пор вы были всегда чисты вмоем воображении. Я благоговел перед вами и даже в самых дерзкихсновидениях не осмеливался приподнять тот покров, который моеуважение набросило на вас. Но ужасная мысль о том, что другойувлекает вас за собой, отрывает от меня, упивается счастьем, окотором я не смел даже мечтать, приводила меня в бешенство; я жаждалвидеть ненавистного мне человека на дне пропасти, я жаждал камнемразмозжить ему голову.

Однако вы так страдали, что я забывал освоих муках. Я уже не хотел его смерти, так как это причинило бы вамгоре. Не раз даже — да простит мне бог! — у меняявлялось желание сделаться предателем, совершить подлость поотношению к Дельмару и помочь моему врагу. Да, Индиана, я сходил сума, я мучился, видя ваши страдания, и горько раскаивался, чтопопытался открыть вам глаза; я охотно отдал бы свою жизнь и завещалРеймону мое сердце, чтобы он мог любить вас так, как я. Негодяй!Пусть бог простит ему то зло, которое он причинил мне, но пустьнакажет за то горе, которое испытали вы! Я ненавижу его не за свои, аза ваши страдания, ибо я забыл о своих муках, увидя, во что онпревратил вашу жизнь. Этого человека, развращенного и бездушного,следовало бы изгнать из общества, а его носили на руках. Ах, я узнаюв этом людей! И я не должен был бы возмущаться, потому что,превознося нравственного урода, разрушающего счастье и честь других,они послушны своей природе.

Простите, Индиана, простите! С моейстороны, быть может, жестоко жаловаться вам, но я делаю это в первыйи последний раз. Пусть мои проклятия падут на голову неблагодарного,толкающего вас в могилу. Какой понадобился страшный урок, чтобыраскрыть вам глаза! Ни гибель Нун, ни слова Дельмара в час смерти:«Берегись его, он тебя погубит!» — не остановиливас. Вы были глухи, ваш злой гений увлек вас; и теперь вы опозорены,людская молва осудила вас и оправдала его. Он причинил столько зла —и никого это не трогает. Он убийца Нун — и вы забыли об этом;он погубил вас — и вы простили его. Он умеет пускать пыль вглаза и отуманивать разум, его искусные коварные речи проникают всердца людей, его змеиный взгляд гипнотизирует их; вот если быприрода наградила его моим неподвижным, каменным лицом инеповоротливым умом, она создала бы вполне законченный экземпляр.

Да, пусть бог накажет его за егожестокость к вам… Нет, лучше пускай простит его, потому чтоон, наверное, поступал так по глупости, а не по злобе. Он не понялвас, не оценил того счастья, которым мог насладиться!.. А вы таклюбили его! И он мог сделать вашу жизнь такой прекрасной! На егоместе я не устоял бы перед искушением, я скрылся бы с вами в глубьдиких гор, я вырвал бы вас из общества, чтобы безраздельно владетьвами, постарался бы заменить вам весь мир и боялся бы только одного —что вас не все отвергли, не все покинули. Я ревниво относился бы квашему доброму имени, но совсем не так, как он: я бы хотел чтобы всеотвернулись от вас, и тогда я заменил бы вам всех своею любовью. Ястрадал бы, если б другой человек дал вам хоть каплю счастья, хотьминуту радости, я счел бы, что он обокрал меня, ибо сделать вассчастливой было моим долгом, достоянием, жизнью, вопросом чести! Мнене надо было бы иного жилья, кроме этого дикого ущелья; иногобогатства, кроме этой природы, и я чувствовал бы себя гордым исчастливым, если б небо даровало мне вместе с ними вашу любовь!..

Дайте мне поплакать, Индиана! Я плачупервый раз в жизни. Небу было угодно, чтобы я перед смертью позналэту печальную радость.

Ральф плакал как ребенок. Этот человекс мужественной душой впервые почувствовал жалость к самому себе; ктому же он больше оплакивал судьбу Индианы, нежели свою.

— Не плачьте обо мне, —сказал он, увидев, что она тоже обливается слезами, — нежалейте меня; видя ваше сочувствие, я позабыл о прошлом, и настоящееуже утратило для меня свою горечь. Зачем мне теперь страдать? Ведь выего больше не любите.

— Если бы я узнала васраньше, Ральф, я бы никогда не полюбила его! — воскликнулаИндиана. — Но вы были слишком добродетельны, и этопогубило меня.

— Кроме того, —продолжал Ральф с печальною улыбкой, — у меня есть идругие причины радоваться. Во время наших откровенных бесед накорабле вы невольно сделали мне одно признание. Вы сообщили мне, чтоРеймон не получил того счастья, на которое имел дерзостьрассчитывать, и этим сняли с моей души огромную тяжесть; выосвободили меня от угрызений совести, ибо я мучился, что не уберегвас, так как по своей самонадеянности считал, что сумею защитить васот его чар; таким подозрением я оскорбил вас, Индиана. Я не верил вто, что вы устоите, и теперь прошу у вас прощения и за эту вину.

— Увы, — ответилаИндиана, — вы просите у меня прощения за то, что язагубила вашу жизнь, за то, что я заплатила вам за вашу чистую,самоотверженную любовь непостижимым ослеплением и жестокойнеблагодарностью. Мне следует пасть перед вами ниц и молить опрощении.

— Значит, ноя любовь невозбуждает в тебе ни гнева, ни отвращения, Индиана? Боже мой,благодарю тебя, теперь я умру счастливым! Не упрекай себя, Индиана,за мои муки. В этот час я не завидую ни в чем Реймону. Я считаю, чтоон должен был бы завидовать моей судьбе, будь у него настоящеечеловеческое сердце. Теперь я навеки твой брат, твой муж, твойвозлюбленный! С того дня, как ты обещала мне уйти вместе со мной изжизни, я лелеял в себе сладостную мечту, что ты принадлежишь мне, чтоты возвращена мне, никогда меня не покинешь, — и мысленноя снова называл тебя своей невестой. Обладать тобой здесь, на земле,было бы слишком большим счастьем, или, может быть, счастьемнедостаточно полным. В небесах ждет меня блаженство, о котором я сдетства мечтал. Там ты будешь любить меня, Индиана. Там твоя душа,освободившись от земной суетности, вознаградит меня за жизнь, полнуюжертв, горя и отречения. Там ты будешь моей, моя любимая! Ты моенебо, и если я заслужил рай, то заслужил и тебя. Потому-то я и просилтебя надеть белое платье, — пусть оно будет твоимподвенечным платьем, а эта скала над озером — нашим алтарем.

Он встал, сорвал цветущую веткупомеранца и прикрепил ее к черным волосам Индианы. Затем, упав передней на колени, воскликнул:

— Осчастливь меня, согласисьна этот небесный брак. Даруй мне вечность, не заставляй менястремиться к небытию.

Если рассказ о том, что пережил Ральфне произвел на вас никакого впечатления, если вы не полюбили этогоблагородного человека, значит у меня недостало умения передать вамего чувства и ту непреодолимую власть, какую имеет голос истиннойстрасти. К тому же над вами сейчас не светит луна с ее грустнымочарованием, не поют птицы, не благоухают гвоздичные деревья, вы нечувствуете всей опьяняющей неги тропической ночи, которая туманитсладким ядом ум и сердце. Вы, верно, не знаете также по собственномуопыту, какие сильные и новые ощущения пробуждаются в душе перед лицомсмерти и как все жизненные явления предстают в их истинном виде вминуту, когда вы по собственной воле расстаетесь с ними навеки. Такимвнезапным и ярким светом озарилась вся душа Индианы; повязка, стольковремени лежавшая на ее глазах, вдруг спала. Прозрев, она увиделаРальфа таким, каким он был в действительности; черты его лица сталитеперь совсем иными, сильное душевное напряжение произвело на негодействие, подобное электрическому току; он освободился от внутреннейскованности, замыкавшей ему уста и парализовавшей его тело. В своейискренности и добродетели он был прекраснее, чем Реймон, и Индианапоняла, что его, а не Реймона, она должна была любить.

— Будь моим супругом на небеи на земле, — воскликнула она, — пусть этотпоцелуй обручит нас с тобой навеки!

Уста их слились. В настоящей любвиесть, без сомнения, могучая сила, какой нет в мимолетном чувственномвлечении. Этот поцелуй перед лицом вечности был для них символом всехземных радостей.

Ральф взял на руки свою нареченную ипонес ее на вершину скалы, чтобы вместе с ней броситься в поток…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Господину Ж.Неро В прошлом году, в одиниз теплых и солнечных январских дней, я вышел из Сен-Поля иотправился побродить и помечтать в дикие леса, покрывающие остров. Ядумал о вас, мой друг; мне казалось, что в этих девственных лесах ещеживет память о ваших прогулках и занятиях, что земля еще хранит следываших ног. Я повсюду встречал те чудеса природы, о которых читал вваших волшебных рассказах, так скрашивавших часы моего досуга, и,желая полюбоваться вместе с вами чудесной природой, я мысленнопризывал вас из старой Европы, где вы живете сейчас в благодетельнойи мирной безвестности. Счастливый человек! Ни один коварный друг несделал еще вашего таланта и ума всеобщим достоянием.

Я направился в одно уединенное место,расположенное в самой возвышенной части острова и известное подназванием Долины гигантов.

Огромный кусок горной породы,оторвавшись во время землетрясения, проложил по склону главногохребта дорогу, усеянную нагроможденными в самом поэтическомбеспорядке обломками скал. Тут мелкие камни удерживают в равновесииогромную глыбу, там выросла целая стена утесов, легких, воздушных,кружевных и ажурных, как мавританский дворец; здесь обелиск избазальта, словно высеченный резцом ваятеля, высится на зубчатомосновании; еще дальше — развалины средневекового замка рядом сбесформенной и причудливой китайской пагодой. Тут как будто собранывсевозможные виды искусства, различные образцы архитектуры, икажется, что гений всех веков и всех народов черпал свое вдохновениев этом величественном зодчестве, созданном случаем и разрушением.Вероятно, эти фантастические постройки породили мавританскуюархитектуру. Стройные пальмы в лесах также должны были послужитьискусству прекрасными образцами для подражания. Дерево, цепляющеесяза землю сотней корней, отходящих от ствола, должно быть первымнавело на мысль построить собор, опирающийся на легкие своды. За однуночь буря собрала в Долину гигантов все формы, все виды красоты,смело нагромоздила их друг на друга, разбросала, соединила впричудливые группы. Вероятно, духи воздуха в огня принимали участке вэтой дьявольской работе; только они могли придать созданию своих руктакой дикий, фантастический и незавершенный характер, отличающий ихтворения от творений человека. Только они могли нагромоздить такиеневероятные глыбы, сдвинуть с места гигантские массивы, передвинутьгоры, как песчинки, и среди возведенного ими хаоса, поражающеговоображение человека, разбросать грандиозные замыслы искусства,величественные контрасты, которые невозможно осуществить и которые,как бы насмехаясь над дерзновенными попытками художника, говорят ему:«Попробуйте сотворить нечто подобное!».

Я остановился у подножия базальтовогообелиска высотою около шестидесяти футов, как будто отшлифованногоискусным гранильщиком. На середине этого необычайного сооружениявиднелась крупная надпись, казалось начертанная какой-тонечеловеческой рукой. На камнях вулканического происхождения частовстречаются такие следы. Когда-то вулканический огонь расплавил их, иприлипшие к ним раковины и лианы оставили на них свои оттиски. Этойслучайностью и объясняется странная игра природы — отпечаткииероглифов, таинственные письмена: словно имя, начертанное здеськаким-то сверхъестественным существом при помощи кабалистическихзнаков.

Я долго стоял перед обелиском,охваченный наивным желанием проникнуть в смысл этой загадочнойнадписи. Силясь разгадать ее, я так глубоко задумался, что совсемзабыл о времени.

А меж тем густой туман, покрывавшийсначала лишь вершины гор, начал спускаться по склонам и быстро скрылот моего взора их очертания. Прежде чем я дошел до средины плато,туман настиг меня и непроницаемой завесой окутал окрестности. Но тутподнялся страшный ветер и в одно мгновение разогнал его. Затем ветерстих, туман опять сгустился и вновь был рассеян бешеным порывом бури.

Чтобы укрыться от урагана, я спряталсяв пещеру, но к ветру присоединилось вскоре новое бедствие: от дождявздулись реки, берущие свое начало на вершинах гор. Через час всяместность была затоплена, и вода, ручьями стекая со склонов, бешенымпотоком понеслась в долину.

После двухдневного тяжелого и опасногопути провидение наконец сжалилось надо мной и привело меня к жилищу,расположенному в живописном и диком месте. Домик, построенный просто,но красиво, устоял под натиском бури, так как был защищен навесомскал, служившим ему как бы щитом. Чуть подальше бешеный потокнизвергался в ущелье, образуя на дне его озеро, теперь вышедшее изберегов; над озером красивые деревья уже поднимали свои верхушки,помятые и согнутые грозой.

Я постучал. Человек, показавшийся напороге, невольно заставил меня отступить. Не успел я попросить оприюте, как хозяин молча вежливым жестом пригласил меня войти. Итак,я вошел и очутился лицом к лицу с сэром Ральфом Брауном.

Прошел год с тех пор, как господинБраун и его спутница вернулись в колонию на шхуне «Нахандов»,и за это время сэра Ральфа видели в городе не более трех раз; что жекасается госпожи Дельмар, то она жила так замкнуто, что многие жителидаже сомневались в ее существовании. Приблизительно в то же время и явпервые прибыл на остров, и теперешняя встреча с господином Брауномбыла второй в моей жизни.

Первое наше знакомство оставило во мненеизгладимое впечатление: мы встретились в Сен-Поле, на берегу моря.Его внешность и манеры сперва не остановили моего внимания, но затем,когда я из праздного любопытства стал расспрашивать о нем местныхжителей и получил странные и противоречивые ответы, я начал с большимвниманием приглядываться к отшельнику с озера Берника.

— Грубый и невоспитанныйчеловек, — говорили одни, — полное ничтожество!Единственное его достоинство, что он вечно молчит.

— Человек исключительнообразованный и серьезный, — говорили другие, —но такого высокого мнения о себе, такой гордец, что не желает дажеразговаривать с простыми смертными.

— Он любит только самогосебя, — говорили третьи, — посредственный, нонеглупый, невероятный эгоист; говорят даже, что он совершенныйнелюдим.

— Разве вы о нем ничего незнаете? — спросил меня один юноша, выросший в колонии иотличавшийся благодаря этому узостью провинциальных взглядов.

— Это дурной человек,негодяй, подло отравивший своего друга ради того, чтобы жениться наего жене.

Такое мнение настолько ошеломило меня,что я обратился к пожилому колонисту, человеку, как я знал,рассудительному.

На мой вопрошающий взгляд, настойчивотребовавший разъяснения этих загадок, он ответил:

— Когда-то сэр Ральф былсветским человеком, его уважали, но не любили за замкнутый инеобщительный нрав. Вот все, что я могу сказать о нем, так как современи той злополучной истории я с ним не встречался.

— Какой истории? —спросил я.

И мне рассказали о внезапной смертиполковника Дельмара, о бегстве его жены в ту же ночь, об отъезде ивозвращении господина Брауна. Загадочные обстоятельства этих событийне были выяснены, несмотря на судебное расследование; никто не могдоказать вины бежавшей. Прокурор прекратил следствие, но все знали опристрастном отношении властей к господину Брауну, и общественноемнение было возмущено тем, что дело, запятнавшее двух людей такимиужасными подозрениями, не было разобрано.

Подозрения больше всего, казалось,подтверждались тем, что оба, тайком возвратившись в колонию,поселились в пустынном ущелье Берника. По мнению людей, они бежали сострова, чтобы дать делу заглохнуть; но во Франции высшее обществоотвергло их, им пришлось уехать обратно и укрыться подальше, дабы вуединении спокойно наслаждаться своей преступной любовью.

Но слухи эти полностью опровергались:говорили — и это последнее сообщение исходило от людей наиболееосведомленных, — что госпожа Дельмар никогда нечувствовала симпатии, а скорее питала отвращение к своему кузенугосподину Брауну.

Потому-то я тогда внимательно, я сказалбы даже — пристально, стал вглядываться в героя столь странныхрассказов. Он сидел на тюке товаров, ожидая возвращения матроса, скоторым договорился о какой-то покупке; его синие, как море, глаза,спокойные и мечтательные, были устремлены вдаль. Черты его лицавыражали полнейшую безмятежность; в этом здоровом и мощном организмевсе, казалось, находилось в равновесии, и ничто не нарушало общейгармонии; поклялся бы, что его напрасно так зло оклеветали, что насовести этого человека нет никакого преступления, что даже в мысляхон не способен на это и что его сердце и руки так же непорочны, как иего чистый лоб.

Вдруг рассеянный взгляд баронетаостановился на мне, — я смотрел на него с жадным инескрываемым любопытством. Сконфузившись, как пойманный с поличнымвор, я в смущении опустил глаза, ибо увидел, что сэр Ральф смотрит наменя со строгим упреком. С тех пор невольно я часто думал о нем, ондаже снился мне, и эти мысли вызывали во мне смутное беспокойство,непонятное волнение, точно какой-то магнетический ток исходил отэтого человека с такой необычайной судьбой.

У меня появилось сильное и настойчивоежелание поближе узнать сэра Ральфа, но я предпочел бы наблюдать заним издали, так, чтобы он сам не видел меня. Мне казалось, что я вчем-то виноват перед ним. Холодная ясность его взгляда приводила меняв трепет. Этот человек, должно быть, обладал либо исключительнымнравственным превосходством, либо невероятным коварством, и ячувствовал себя перед ним ничтожным и мелким.

Он принял меня учтиво, но сдержанно ибез суеты. Провел к себе в комнату, предложил переодеться во всесухое, а затем познакомил со своей подругой жизни, которая уже ждаланас за столом.

При виде ее красоты и молодости (ейказалось не больше восемнадцати лет), любуясь ее свежестью иочарованием, слушая ее нежный голос, я почувствовал какое-тоболезненное волнение. У меня тотчас же явилась мысль, что эта женщинаили очень преступна, или очень несчастна, или она действительновиновата в ужасном злодеянии, или напрасно заклеймена позорнымобвинением.

Целую неделю вышедшие из берегов реки,затопленные равнины, дожди и ветры удерживали меня в Бернике; но вотвыглянуло солнце, а я все еще не думал расставаться со своимигостеприимными хозяевами.

Ни тот, ни другой не обладали нивнешним блеском, ни остроумием, но все, что они говорили, былозначительно или очень приятно; они жили сердцем, а не умом. Индианабыла малообразованна, но это не было грубое невежество, происходящееот лени, небрежности или ограниченности. Ей страстно хотелосьприобрести те знания, которые она не смогла получить из-за трудныхобстоятельств своей жизни; может быть, с ее стороны было известнымкокетством постоянно обращаться с вопросами к сэру Ральфу, чтобы датьему возможность блеснуть передо мной своими обширными иразнообразными познаниями.

Она была весела, но без излишнейживости; в ее манерах была грустная медлительность, свойственнаякреолкам, и в ней мне это казалось особенно пленительным; еенеобычайно кроткие глаза как будто говорили о жизни, полной страданияи горя; даже когда ее губы улыбались, взгляд ее оставался печальным,но эта печаль словно отражала думы о выпавшем на ее долю счастье итрогательную благодарность судьбе.

Как-то утром я сказал им, что мне поранаконец уходить.

— Как, уже? —спросили они.

Это было сказано так искренне исердечно, что я решил остаться еще на некоторое время. Мне хотелосьво что бы то ни стало узнать от сэра Ральфа всю их историю; ноужасные подозрения, запавшие в мою душу, вызывали во мненепреодолимую робость.

Я попытался побороть ее.

— Послушайте, —сказал я, — люди — страшные мерзавцы, они наговорилимне про вас много дурного. Познакомившись с вами, я этому больше неудивляюсь. Ваша жизнь была, по-видимому, настолько прекрасна, что еерешили оклеветать.

Я внезапно остановился при виденаивного изумления, появившегося на лице госпожи Дельмар. Тогда японял, что она ничего не знает об отвратительных слухах,распространявшихся на ее счет. А на лице сэра Ральфа появилосьвысокомерное и недовольное выражение. Я встал, чтобы проститься сними, сконфуженный и огорченный, уничтоженный взглядом господинаБрауна, напомнившим мне о нашей первой встрече и о немой беседе,происшедшей между нами на берегу моря.

В отчаянии от того, что приходится притаких условиях навсегда расставаться с этим прекрасным человеком,упрекая себя за те оскорбление и обиду, которые я нанес ему вблагодарность за счастливые дни, проведенные в его доме, япочувствовал, что сердце у меня сжалось, и горько заплакал.

— Молодой человек, —промолвил он, взяв меня за руку, — останьтесь с нами ещена день. Я не могу отпустить так нашего единственного друга. —Затем, когда госпожа Дельмар вышла из комнаты, он продолжал: —Я понял вас и расскажу вам свою жизнь, но не в присутствии Индианы:есть раны, которые не следует бередить.

Вечером мы пошли прогуляться по лесу.Буря сорвала всю листву с деревьев, таких зеленых и красивых всегодве недели тому назад, но теперь они уже снова покрывались толстымисмолистыми почками. Птицы и насекомые вернулись в свои владения.Новые бутоны распускались на месте увядших цветов. Ручьи стремительноосвобождались от песка, нанесенного в их русло. Здоровая и счастливаяжизнь опять вступала в свои права.

— Посмотрите, —сказал Ральф, — с какой поразительной быстротой прекраснаяи богатая природа залечивает свои раны. Не кажется ли вам, что онакак бы стыдится потерять время и всеми силами старается в несколькодней проделать работу целого года?

— И ей удается это, —заметила госпожа Дельмар. — Я помню прошлогодние бури:через месяц от них не оставалось и следа.

— То же бывает и с разбитымсердцем, — сказал я ей, — если счастье к немувозвращается, оно быстро расцветает и вновь обретает молодость.

Индиана протянула мне руку и посмотрелана господина Брауна с выражением бесконечной нежности и счастья.

Когда настала ночь и она ушла к себе вспальню, сэр Ральф, усадив меня рядом с собой на скамейке в саду,рассказал мне свою историю, начав ее с того места, где мыостановились в предыдущей главе.

Вдруг он умолк и, казалось, совсемзабыл о моем присутствии.

Крайне заинтересованный всемуслышанным, я решился прервать его размышления и задать ему последнийвопрос.

Он вздрогнул, как человек, очнувшийсяот сна, но затем, добродушно улыбнувшись, ответил:

— Мой юный друг, естьвоспоминания, о которых не следует рассказывать, дабы не нарушать ихсвятости. Скажу вам только одно — я тогда твердо решил умеретьвместе с Индианой. Но, верно, небо не захотело принять от насподобной жертвы. Врач, вероятно, сказал бы вам, что у менязакружилась голова и я пошел не по той тропинке. Но я не врач ипредпочитаю думать, что ангел Авраама и Товия, этот прекрасныйбелоснежный ангел с голубыми глазами и золотым поясом, какого вычасто видели в ваших детских сновидениях, спустился на лунном луче и,паря в брызгах водопада, распростер свои серебристые крылья над моейнежной подругой. Единственное, о чем я могу сказать с уверенностью,это то, что луна совершенно скрылась за вершинами гор, а мирноежурчание водопада не было потревожено ни единым зловещим звуком.Птицы, спавшие на скалах, встрепенулись, лишь когда белая полосапоказалась на горизонте; и первый луч солнца, озаривший зарослипомеранцевых деревьев, застал меня на коленях, славящим бога.

Не думайте, однако, что я без колебанийпринял неожиданное счастье, возрождавшее меня к новой жизни. Я дажебоялся представить себе лучезарное будущее, которое ожидало меня; икогда Индиана открыла глаза и улыбнулась мне, я показал ей на водопади стал говорить о смерти.

«Если вы не жалеете, что дожилидо сегодняшнего утра, — сказал я, — то мы можемпризнаться друг другу, что вкусили счастье во всей его полноте итеперь нам тем более следует расстаться с жизнью, потому что завтрамоя звезда может померкнуть. Кто знает, быть может, покинув эти местаи выйдя из состояния безумного опьянения, в какое повергли меня мыслио любви и смерти, я вновь превращусь в того бесчувственного человека,которого вы презирали еще вчера. Не покраснеете ли вы за себя, если яопять стану таким, как прежде? Ах, Индиана, избавьте меня от этогоужасного горя, это было бы последним ударом судьбы».

«Разве вы сомневаетесь в своемсердце, Ральф? — спросила Индиана, и на лице ее появилосьочаровательное выражение нежности и доверия. — Или моесердце вам кажется недостаточно надежным?»

Сказать ли вам правду? Первые дни я небыл счастлив. Я не сомневался в искренности Индианы, но будущеепугало меня. В продолжение тридцати лет я относился к себе снедоверием, и мне трудно было в один день свыкнуться с мыслью, что ямогу нравиться и быть любимым. Минутами на меня нападали сомнения истрах; не раз я жалел о том, что не бросился в озеро в тот миг, когдаодно слово Индианы даровало мне счастье.

У нее, по-видимому, тоже бывали такиеминуты, когда грусть снова овладевала ею; она с трудом отучала себяот страданий, так как душа свыкается с горем, сживается с ним и оченьмедленно отрывается от него. Но я должен отдать справедливость этой,женщине: она никогда не пожалела о Реймоне, она забыла его настолько,что у нее не осталось к нему даже ненависти.

И вот, как это бывает при настоящей иглубокой любви, время не уменьшило нашей привязанности, а наоборот —укрепило и увеличило ее. С каждым днем наше чувство приобретало новуюсилу, потому что с каждым днем мы все больше уважали и ценили другдруга. Постепенно наши страхи исчезли, и, видя, как легко былорассеять все наши сомнения, мы с улыбкой признались, что виноватыоба, ибо были трусами и боялись своего счастья. И с этого времени мыспокойно наслаждаемся нашей любовью.

Ральф замолчал, и несколько мгновениймы оба сидели молча, погруженные в благоговейное раздумье.

— Не буду говорить вам омоем счастье, — снова начал он, сжимая мне руку. —Если есть страдания, о которых не говорят и которые окутывают душукак бы смертным саваном, существуют и радости, навсегда затаенные вчеловеческом сердце, потому что их нельзя выразить ни одним земнымсловом. Впрочем, если бы даже какой-нибудь ангел спустился с небес наэти цветущие ветви и рассказал вам о них, вы все равно не поняли быего, молодой человек, так как жизненные бури и грозы еще не коснулисьвас. Увы, душа, никогда не страдавшая, не может постичь счастья! Чтоже касается наших преступлений, — прибавил он с улыбкой, —то…

— О! — воскликнуля со слезами на глазах.

— Послушайте, —тотчас же перебил меня Ральф, — вы прожили с преступникамиущелья Берника очень недолго, но и одного часа вам было достаточно,чтобы узнать нашу жизнь. Все дни ее похожи один на другой, все ониодинаково спокойны и прекрасны и протекают так же быстро, как чистыедни нашего детства. Каждый вечер мы благодарим небо и каждое утромолим его послать нам те же радости и горести, что и накануне.Большую часть нашего дохода мы тратим на выкуп больных негров. Это иесть главная причина всех тех недоброжелательных слухов, которыераспускают про нас колонисты. Как жаль, что мы не настолько богаты,чтобы освободить всех, кто находится в рабстве! Наши слуги —это наши друзья: они разделяют наши радости, а мы заботимся об ихнуждах. Так проходит наша жизнь — без горя, без сожалений. Мыредко говорим о прошлом и так ж редко о будущем. Мы вспоминаемпрошлое без горечи смело смотрим вперед. Если нам на глазанавертываются иногда слезы, то ведь бывают слезы блаженства, и толькотяжелое горе не знает их.

— Друг мой, —сказал я после продолжительного молчания, — если былюдские обвинения достигли вас, то ваше счастье было бы им достойнымответом.

— Вы еще молоды, —ответил он, — и для вас, чистого душой и не испорченногосветом, наше счастье — лучшее доказательство нашей добродетели,но для людей оно — наше главное преступление. Поверьте мне:одиночество прекрасно, и о людях жалеть не стоит.

— Не все обвиняют вас, —заметил я, — но даже те, кто отдает вам должное, осуждаютвас за презрение к общественному мнению и, признавая вашудобродетель, считают вас гордым и высокомерным.

— В этом упреке, —возразил Ральф, — больше гордыни, чем в моемпредполагаемом презрении. Что касается общественного мнения, то,видя, кого оно превозносит, следовало бы протянуть руку тем, кого онопрезирает. Говорят, что без людского уважения нельзя бытьсчастливым, — пусть тот, кто думает так, и хлопочет о нем.Я же лично искренне жалею тех, чье счастье зависит от каприза людскоймолвы.

— Некоторые моралистыосуждают ваше уединение, они считают, что каждый человек принадлежитобществу. Говорят также, что вы подаете другим опасный пример.

— Общество не можетчего-либо требовать от того, кто сам ничего не ждет от него, —возразил сэр Ральф, — а что мой пример заразителен, я неверю. Для того чтобы порвать с обществом, нужна очень большая силаволи, а эта сила воли приобретается слишком тяжкими страданиями.Итак, позвольте нам мирно наслаждаться нашим безвестным счастьем, мыобязаны им только самим себе и прячем его от всех, чтобы невозбуждать зависти. Идите, молодой человек, туда, куда влечет васваша судьба; не отказывайтесь от друзей, родины, положения,создавайте себе доброе имя. А у меня есть моя Индиана. Не порывайтецепей, связывающих вас с обществом, уважайте его законы, если онизащищают вас, цените его суждения, если они справедливы, но есликогда-нибудь общество оклевещет и отвергнет вас, найдите в себемужество обойтись без него.

— Да, — ответиля, — чистое сердце помогает выносить изгнание, но, чтобыполюбить изгнание, надо иметь такую подругу жизни, как ваша.

— Ах, если бы вы знали, —сказал он с невыразимой улыбкой, — какую жалость внушаетмне общество, презирающее меня!

На следующий день я расстался с Ральфоми Индианой. Он обнял меня, а Индиана прослезилась.

— Прощайте, —сказали они, — возвращайтесь в свет, но, если онкогда-нибудь отвернется от вас, вспомните о нашей индийской хижине.

КОММЕНТАРИИ

«Индиана», первый роман,подписанный именем Жорж Санд, вышла в свет в середине мая 1832 года.Псевдоним этот имеет свою историю. Роман «Роз и Бланш»,созданный Авророй Дюдеван в соавторстве с Жюлем Сандо, как инекоторые фельетоны, опубликованные ими в журнале «Фигаро»в 1831 году, был подписан их общим псевдонимом Жюль Санд. «Индиана»также была задумана как совместный роман, но Жюль Сандо так и непринял участия в этой работе, и роман был написан Авророй Дюдевансамостоятельно. Сандо нашел его вполне законченным и не нуждающимся вредактуре. Аврора Дюдеван по соображениям личного характера не хотелавыступать в литературе под собственным именем. Издатель настаивал насохранении псевдонима, уже знакомого читающей публике. С другойстороны, Сандо не согласился выпустить в свет под общим псевдонимомкнигу, к которой он не имел никакого отношения. Выход был найден:вымышленная фамилия остается неизменной, но имя Жюль меняется наЖорж.

Надо сказать, что в литературныхкругах, там, где близко знали и Аврору Дюдеван и Жюля Сандо,сложилось представление о литературной зависимости молодойписательницы от ее соавтора и друга. Так полагал, например, известныйкритик Сент-Бев. На самом же деле Аврора Дюдеван уже не нуждалась вчьей-либо литературной помощи.

Критика быстро заметила роман.Буквально через несколько дней после выхода он был весьмасочувственно упомянут в очередном обозрении новостей политической икультурной жизни в журнале «Ревю де де монд». У читателей«Индиана» имела шумный успех, даже принявший характерсенсации.

Эпоха довольно точно обозначена в самомромане: действие его начинается осенью 1827 года и завершается вконце 1831-го. Это были годы кризиса режима Реставрации, повлекшегоза собой падение этого режима. В «Индиане»

— только отзвуки этихсобытий: глухо и бегло упомянуто о смене кабинетов, о реакционныхдействиях властей, о восстании в Париже, о бегстве короля —ровно настолько, чтобы дать хронологические ориентиры и необходимыйфон, позволяющий воспринять роман как современный. Даже разговоры ополитике, которые порой ведутся в романе, носят настолько общий исхематичный характер, что воспринимаются лишь как средство,позволяющее более контрастно противопоставить героев. Правда, естьстраницы, где характеристики общественных отношений и процессов даныглубже и обстоятельней, — это страницы, рассказывающие ополитической роли Реймона де Рамьера, о его положении в свете, о егоженитьбе на аристократке, унаследовавшей, однако, «плебейский»капитал. Страницы эти много дадут современному читателю для пониманияэпохи, но все же думается, что при том малом внимании автора ксобытиям, потрясавшим страну, которое характерно для «Индианы»,и это место в книге служит главным образом средством болееуглубленной обрисовки характера Реймона — героя, колеблющегосямежду влечением и долгом, помогая этому характеру точно вписаться в«психологический треугольник»: легкомыслие в поступках —житейский карьеризм — нравственный эгоцентризм.

Таким образом, перед нами роман, гдесобытия внешней социальной жизни являются только схематичнонамеченным фоном, тогда как внутренний мир героев, анализ их чувств,переживаний, поступков даны с особой тщательностью и убедительностью.И вот в таком, на первый взгляд чисто психологическом, романе нашливыражение свободолюбивые надежды и устремления многих передовых людейФранции.

Жорж Санд, воспитанная на литературе,несущей идеи свободы и гуманизма, на сочинениях Руссо,энциклопедистов и Франклина, пробудила своим романом горячее чувствопротеста против попрания личности бездушными общественнымиустановлениями. И вряд ли бы эта книга произвела столь глубокоевоздействие на современников, если б автор ее не шел дальше проповедиженской эмансипации и права женщины на любовь. В ней есть глубжезаложенный идейно-эмоциональный пласт, превращающий проблемуугнетения женщины в проблему угнетения человека вообще. Поэтому«Индиана» очень скоро стала восприниматься как романпо-своему революционный, и не только во Франции, но и в России, гдете же проблемы волновали передовые круги, и волновали острее ибольнее, где на целые десятилетия Жорж Санд стала властительницей думмолодых поколений.

Споры вокруг «Индианы»вынудили Жорж Санд выступить несколько раз с разъяснениями своихнамерений. Второе издание романа, вышедшее в том же 1832 году, былосопровождено авторским предисловием, в котором Жорж Санд стремитсяотвести обвинения в безнравственном характере своей книги. Онауподобляет писателя зеркалу, отражающему явления жизни. В ответ назамечания об отсутствии назидательности Жорж Санд пишет: «Есливы хотите, чтобы роман оканчивался как сказка Мармонтеля, вы, можетбыть, упрекнете меня за последние страницы и найдете дурным, что я невверг в нищету и одиночество существо, которое на протяжении двухтомов

преступало законы человеческие. Здесьавтор ответит, что прежде всего он стремился не морализировать, нотолько быть правдивым… Он лишь рассказал судьбу Индианы,историю человеческого сердца со всей его слабостью и с егонеистовством, с его притязаниями и заблуждениями, с его благими идурными поступками».

Спустя десять лет, в 1842 году,«Индиана» вышла с новым предисловием. Оно написанодовольно сдержанно и дипломатично, хотя Жорж Санд и упрекает своихпротивников в предвзятости и голословности утверждений. Писательницазаявляет, что и теперь, спустя десять лет, она не находит в своихпервых романах ничего, что не согласовывалось бы с ее нынешнимиубеждениями. Они все проникнуты той же идеей: «неустроенностьотношений между мужчиной и женщиной по вине общества». Онапо-прежнему подчеркивает, что выступает только как писатель, ноотнюдь не как философ или моралист, «Индиана» написана водушевлении «чувством, правда, не сверяющимся с рассудком, нополным сознания правоты, чувством убежденности в том, что законы,которые до сих пор определяют положение женщины в браке, семье,обществе, несправедливы и дики». «Я не писал, —говорит автор, — трактата по юриспруденции, но сражался собщественным мнением, ибо в нем главное препятствие кусовершенствованию общества. Война будет жестокой и долгой, но я непервый, не единственный и не последний боец в этой славной битве, и ябуду защищать это дело до последнего дыхания».

Уже в первом романе Жорж Сандпроявилось мастерство писательницы. Прежде всего оно сказалось втонком психологическом анализе. Современная критика, подчеркиваябольшое значение «Индианы» для общественногосамосознания, к числу художественных достоинств книги относила полныйискренности и убедительности образ главной героини, а также особуювыразительность образа Реймона де Рамьера, усматривая в беспощадноманализе этого характера оригинальность романа.

По первоначальному замыслу роман долженбыл кончаться самоубийством Ральфа и Индианы. Однако такой конец могнеблагоприятно отразиться на судьбе первой книги писательницы, ибосамоубийство осуждалось католической церковью. В окончательнойредакции романа появилась заключительная глава уже со счастливойконцовкой. Во второй половине XIX века в некоторых дешевых изданияхэтот роман появлялся во Франции в печати без последней главы,завершаясь самоубийством героев.

Русские читатели рано познакомились створчеством Жорж Санд. Роман «Индиана» в переводе А. иИ.Лазаревых вышел в свет уже в 1833 году. Большинство читателейприняло эту книгу восторженно. Иначе дело обстояло с критикой.Передовая русская критика обратилась к творчеству Жорж Санд позже, всороковых годах. Это, в частности, относится и к Белинскому, которыйв то время, в период своего «примирения с действительностью»,отрицательно оценил первые романы Жорж Санд. Отношение Белинского ктворчеству писательницы резко изменилось в сороковых годах. Втридцатых годах критики русских журналов охранительного направленияБулгарин, Греч, Сенковский распространяли всяческие небылицы,рожденные необычайным образом жизни автора «Индианы».Сенковский, стараясь выглядеть остроумным, прозвал Жорж Санд«госпожой Егором Зандом». Критики этого направленияоценивали произведения французского автора как безнравственные ирасшатывающие общественные устои. Характерна в этом смысле небольшаяанонимная заметка в «Журнале министерства народногопросвещения» за 1836 год. Автор ее пробует воздать должноемастерству Жорж Санд, объясняет ее «озлобление» противобщества тяжелой «личной участью» и выражает надежду, чтостоль сильное дарование обратится к предметам, достойным его. Но вотчто там сказано по поводу ее первых романов: «Междусовременными литературными талантами юной Франции особенно привлекаетвнимание своею злобою на общество и на существующий в нем порядок,ненавистью к браку, странным искажением женских характеров,стремлением поколебать законы человеческие и даже посяганием назаконы высшие писатель, скрывающийся под формою Жоржа Занда —именем, запятнанным в мире политическом и нравственном, а нынеприкрывающим своею эгидою самые необузданные литературныепорождения». Тут произошла любопытная ошибка: прочитав, подобнонекоторым своим современникам, на немецкий лад французскую фамилиюSand, автор заметки решил, что псевдоним взят неспроста и чтописательница с умыслом использовала имя студента Карла Занда,убившего реакционера, немецкого писателя Коцебу. А имя Занда для всехохранителей существующего порядка в ту пору было особенно ненавистно.

До революции и в советское время роман«Индиана» неоднократно издавался в русских переводах.

Остров Бурбон — одно из прежнихназваний острова Реюньон, входящего в группу Маскаренских островов.

Альмавива — легкомысленный граф,один из героев трилогии Бомарше («Севильский цирюльник»,«Женитьба Фигаро», «Преступная мать»).

Эпоха Регентства (1715-1723) —время правления во Франции герцога Филиппа Орлеанского, который впоследние годы своей жизни был регентом при малолетнем королеЛюдовике XV.

…и даже Виргиния, покидаяродину, вряд ли написала Павлу более очаровательное письмо. —Имеются в виду герои романа французского писателя Жака-АнриБернардена де Сен-Пьера (1737-1814) «Павел и Виргиния»(1787), рисующего идеальную любовь и дружбу юноши простогопроисхождения и девушки-дворянки вдали от цивилизации. В данномслучае речь идет об отъезде Виргинии во Францию.

…корчил из себя жозефиниста…— то есть сторонника Жозефины Богарне (1763-1814), состоявшей вбраке с Наполеоном до 1809 года. Титул императрицы был сохранен заней и после развода.

Сен-Поль — портовый город наострове Бурбон.

Иксион — в греческой мифологиицарь, полюбивший богиню Геру, супругу Зевса, и в наказание за этоприкованный Зевсом к вечно вращающемуся огненному колесу.

…пристанет теперь к тебе,подобно одежде Деяниры. — В греческой мифологии Деянира,жена Геракла, думая сохранить любовь своего мужа, дала ему одежду,пропитанную кровью убитого Гераклом кентавра Несса. Но одежда этапристала к телу Геракла, вызывая нестерпимые мучения. Не выдержавмук, Геракл бросился в огонь.

Сцены встречи Реймона и Нун в спальнеИндианы и самоубийства Нун произвели большое впечатление начитателей. Альфред Мюссе написал большое стихотворение, посвященноеНун и Индиане, которое послал Жорж Санд 24 июня 1833 года.

Мартиньяк Жан-Батист (1776-1832) —французский политический деятель, член палаты депутатов, роялист,лавировавший между крайними монархистами и умеренными либералами.Кабинет, возглавленный им, просуществовал семнадцать месяцев (январь1828 — июнь 1829) и осуществил некоторые послабления жестокогореставрационного режима.

Хартия — конституция, принятая 14июня 1814 года и гарантировавшая от имени короля двухпалатную системуправления с выборностью нижней палаты, ответственность правительстваперед народом и ряд свобод, обеспечивавших правовое положениеграждан, в первую очередь свободу слова и свободу печати.

Я поздравляю победителей Испании…— Имеется в виду французская экспедиционная армия, посланнаяКарлом X в апреле 1823 года в Испанию для подавления испанскойреволюции. Французские войска оставались на территории Испании до1828 года.

Эмигранты Кобленца. —Западногерманский город Кобленц был в годы французской революцииглавным центром аристократической эмиграции.

Франше — в годы 1821-1828директор департамента полиции, входившего тогда в состав министерствавнутренних дел.

Фуше Жозеф (1759-1820) —французский политический деятель, умело приспособлявшийся к новымрежимам. Начав как якобинец, он занимал пост министра полиции приДиректории, во времена Наполеона и Людовика XVIII.

…Людовик Святой. —Так называли короля Франции Людовика IX (1226-1270). В егоцарствование были значительно урезаны права феодалов.

…венсенского дуба… —Венсен — старинная резиденция французских королей. По преданию,под дубом в Венсене Людовик IX решал споры между вассалами и вершилсуд.

…белое знамя — знамядинастии Бурбонов.

…двадцать пять лет славы Франции— эпоха революции и наполеоновской империи.

Трехцветное знамя — знамяФранцузской республики и Империи, вновь восстановленное в революцию1830 года.

…"стряхнет насевшую на немпыль»… — Жорж Санд перефразирует слова из рефренастихотворения Беранже «Старое знамя».

Герцог Рейхштадтский —Наполеон-Франц (1811-1832) — сын Наполеона I и второй его жены,императрицы Марии-Луизы.

Легитимисты — сторонникиполитической доктрины, признающей историческое право династийненарушимым. Во Франции так обычно именовали сторонниковвосстановления династии Бурбонов.

«Сто дней» —вторичное правление Наполеона I после возвращения его с острова Эльбы(с 20 марта по 22 июня 1815 года).

«Ослиная шкура» —французская народная сказка, обработанная писателем Шарлем Перро(1628-1703).

Элизиум — у древних грековместопребывание душ умерших героев и добродетельных людей.

Госпожа Дюбарри — Мари-Жанна Бекю(1743-1793), фаворитка Людовика XV. В последние годы жизни короля(Людовик XV умер в 1774 году) вмешивалась в государственные дела ипринимала деятельное участие в политических интригах. Былагильотинирована по приговору революционного трибунала.

Туаз — мера длины во Франции довведения метрической системы мер, равная 1,95 метра.

Фахам — название одной изорхидей, листья которой в сушеном виде используются для приготовленияароматного напитка, употребляемого также в лечебных целях.

Личи — тропическое фруктовоедерево.

Фаэтон — морская птица, обитающаяв тропиках.

Родригес — один из Маскаренскихостровов.

Фрегат — крупная птицатропических морей из семейства веслоногих.

Смена кабинета 8 августа… —8 августа 1829 года министерство Мартиньяка было вынуждено уйти вотставку и передать власть в стране крайне реакционному кабинету, воглаве которого встал Жюль-Опост Полиньяк (1780-1847), занявший такжепост министра иностранных дел. Полиньяк был сторонником крайнегоабсолютизма и стал вдохновителем ордонансов Карла X, вызвавшихреволюцию 1830 года.

…одному из представителей родаМедина-Сидония… — Титул герцогов Медина-Сидония носилрод Гусманов, принадлежавший к высшей испанской знати.

Анна Пейдж — персонаж из комедииШекспира «Виндзорские насмешницы».

Буше Франсуа (1703-1776) —французский художник и театральный декоратор.

…вознаграждение за свои земли. —Речь идет о законе, принятом палатой депутатов 27 апреля 1825 года,предоставлявшем лицам, чьи земельные владения были конфискованы вовремя революции, денежную компенсацию, равную двадцатикратной суммедохода, полученного ими в 1790 году. Общая сумма компенсациинесколько превысила миллиард франков.

…никто еще не знал результатоввосстания в Париже. — Имеется в виду Июльская революция,совершившаяся в три дня — с 27 по 29 июля 1830 года.

…патруль национальной гвардии…— Так называлось созданное еще в эпоху французской революцииополчение, состоявшее главным образом из представителей мелкой исредней буржуазии. Национальная гвардия продолжала существовать привсех последующих режимах и была распущена только после беспорядков1827 года. В революцию 1830 года отряды национальной гвардии вновьсобрались и выступили против Карла X.

…рассказ о привязанности верногопса, о красоте кокосовых пальм и о песнях негра Доминго. —Имеется в виду роман Бернардена де Сен-Пьера «Павел иВиргиния».

…любимых героев, заблудившихся влесах Красной реки. — В романе Бернардена де Сен-Пьера этарека названа Черной.

Неро Жюль — один из ближайшихдрузей Жорж Санд, совершивший в молодости путешествие на островаМадагаскар и Бурбон. По возвращении во Францию Неро составил для ЖоржСанд обстоятельное описание природы острова Бурбон, котороеписательница использовала в «Индиане».

…ангел Авраама и Товия… —Имеются в виду два библейских сказания о посланных богом ангелах. Впервом из них ангел останавливает руку Авраама с ножом, занесеннымнад его сыном Исааком, которого Авраам собирался принести в жертвубогу; во втором сказании рассказывается об ангеле в человеческомоблике, который помогает Товию, сыну Товита, пройти через многиеиспытания.

…вспомните о нашей индийскойхижине. — В этих словах содержится намек на повестьБернардена де Сен-Пьера «Индийская хижина» (1791), гдедобродетельный и мудрый человек, отвергнутый обществом, находит смыслжизни в единении с природой.

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры